Птицы летят к озеру...

01 октября 1981 года, 00:00

Птицы летят к озеру...

Что-то сразу заинтересовало меня в узоре и цвете этого ковра — на нем словно по багровым волнам раскаленных Каракумов в строго очерченных берегах каймы... плыли корабли. А может, это были; цветущие оазисы, нанизанные на караванную тропу?

Мой старый знакомый Аннакурбан Байриев, гелиотехник из Института солнечной энергии в Бекрове, беспомощной развел руками и позвал хозяйку дома.

— Аджап занимается этнографией в нашей академии, сама ковры ткала, понимает в этом...

— О, что значат мои слова, когда туркменские ковры достойны сказок Шехеразады и стихов Махтумкули,— шутливо говорит Аджап, вынося из кухни дымящуюся желтую гору плова на глиняном блюде.— На коврах из Парфии считали для себя честью возлежать знатные римляне, и Марко Поло восхвалял их как «самые тонкие и красивые в свете». А для туркмена нет дома без ковра...

Она поднимает свою большеглазую дочь Энеш с маленького коврика.

— Первые шаги ребенок делал на таком вот детском коврике, а уже взрослая девушка — невеста везла с собой на верблюде целое ковровое приданое. На спину верблюду накидывали попону с кистями, надевали наколенники, вешали нагрудник. Дом жениха, то есть кибитка, встречал невесту тоже коврами. Перед нею откидывался ковер с богатым орнаментом — энси, загораживающий вход в кибитку, и она, переступив гермеч — коврик от пыли, оказывалась на большом застилающем пол халы. Вдоль стен кибитки стояли ковровые сундуки, лежали чехлы для ружей и деревянного остова кибитки и даже набор ковровых мешочков для пиал, ложек, соли.

На ашхабадской фабрике. Молодые ковровщицы подбирают цветную пряжу, чтобы передать сложный и красочный узор будущего ковраЗавесы на дверях защищали жилище от горячего ветра — афганца, а торбы и хурджины были незаменимы при частых переездах туркмена-кочевника. Каждый день он просил аллаха о лучшей доле, протирая коленями коврик для молитвы — намазлык, а когда приходила смерть, могилу его тоже накрывали ковром — аятлыком. Так и не расставался с ковром туркмен всю свою нелегкую жизнь...

Аджап поправляет на стене отмеченный мною ковер.

— Все наши ковры — салорские, иомудские, эрсаринские — отличаются друг от друга орнаментом, цветом так же, как и этот — текинский. Родина его — Мервский оазис, нынешняя Марыйская область, где хранятся традиции искусства племени теке. Есть еще ахалтекинские ковры, их изготовляют в Ашхабадской области.

Трудно сосчитать, сколько раз за день мелькнет в руках ковровщицы серповидный нож, обрезая нити над тысячами узелков!По узору, сочетанию красок текинский признан классическим туркменским ковром. Видите, как мягко пере ходит темно-красный цвет поля в более тонкие оттенки... Многоугольные фигуры, заполняющие все пространство,— это знаменитые медальоны текинского ковра. В них помещены шестиугольные звезды, в центре которых вытянутые ромбы, окруженные мелкими деталями орнамента. У каждой из них издавна свое название. Сложные фигуры, правда? И не всегда объяснимые... Нелегко раскрыть даже само название коврового медальона. В литературе мелькало слово «гюль» — «цветок». Оказывается, хоть и красиво, но неправильно. Сейчас называют медальон «голь» или «гёль» — вот для начала разберитесь сами, что это такое, наш текегёль, то есть гель текинского ковра, раз он вас заинтересовал...

Почувствовав, что сейчас пойдут вопросы и пора выручать жену, Аннакурбан моментально принял мудрое решение:

— Поедем-ка к теще, ведь этот ковер она ткала... Может, объяснит?

Аннакурбан ведет машину по осенним спокойным улицам Ашхабада и горячо убеждает, что в Туркмению нужно приезжать весной, когда земля полыхает пламенем тюльпанов.

— Кстати, тогда своими глазами увидишь, с чего начинается ковер. Аджап не сказала, что на туркменский ковер годится только мягкая шерсть весенней стрижки, да и то не от всех пород овец. Перед стрижкой овец надо перегнать через мелкую речку: шерсть тогда будет чистая, нежная. Для ковров всегда ценилась длинная, волнистая шерсть, которую старательно сортировали, чесали гребнями и пряли. Что может быть лучше в ковре, чем белый, черный, серый, коричневый — натуральный цвет овечьей шерсти...

Аннакурбан неожиданно круто заворачивает машину в зеленый двор. Там около тандыра хлопочет Аннатач Реджепова, вынимая круглой рукавицей горячие лепешки.

— Праздник будет! — весело говорит Аннакурбан, когда нас приглашают в дом.

Сидя за дастарханом, мы кладем на лепешки, еще сохраняющие жар печи, масло и кислый творог, утоляем жажду кок-чаем и слушаем рассказ Аннатач о ее жизни халычи — ковровщицы.

С малых лет она видела в своем домике в Кизыл-Арвате, где тогда жила семья, согнутые с утра до вечера спины женщин над станками.

— На нынешних вертикальных станках, как у нас на ковровой фабрике, ткать гораздо легче. А в прежние времена мастерицам все время приходилось сгибаться над станками, хотя ковры выходили плотными, добротными. Вот посмотрите...

Аннатач легко поднимается с ковра и проводит нас в соседнюю комнату. Там на полу стоит деревянный горизонтальный станок. Пока она его раздвигает, ее муж Джума Реджепович, художник той же фабрики, достает из угла разноцветную связку пряжи.

— Смотрите, какие яркие краски добывали прежде из наших растений. Марена давала все оттенки красного: от густо-багрового, даже коричневого, до вишневого, нежно-розового. Светло-желтый цвет получали из живокости желтой. Изготовляли краски из корок граната, околоплодников грецкого ореха. Привозили из Индии и Ирана индиго — получали синий цвет, а армянская кошениль, добытая из насекомых, давала малиновые тона.

Краски были такие прочные, что выдерживали вековую проверку времени. Бывало, поднимешь ковровый обрывок, совсем изношенный, протертый до нитей основы, а он переливается золотисто-красными и бирюзовыми тонами, как бархат...

Слушая мужа, задумалась Аннатач, присев у своего старого верного станка. Может, вспоминается ковровщице, как укрепляли станок на земляном полу дома. Как доверяли ей, маленькой девочке, натягивать основу. Чтобы заманчивее было разматывать пряжу, пропускать ее в станке туда-сюда, внутрь клубка прятали урючину: когда смотаешь весь клубок — получай награду.

В семье не было заведено насильно приучать к какому-либо ремеслу. Каждый из детей выбирал себе занятие по душе. Аннатач часто смотрела не отрываясь, как жена брата готовилась ткать, как привязывала к основе цветные нитки, и старалась изо всех сил подражать ей.

Как-то раз у Аннатач оборвалась нитка основы, она кинулась за помощью, но никто не обратил внимания — не до нее было. Второпях порвала еще две нитки, это уж была беда. Растерявшись, уткнулась головой в станок и долго безутешно плакала (обида до сих пор жива). Но делать нечего — помаленьку исправила сама ошибку, и больше уже никого ни о чем не спрашивала: все подмечала сама, понемногу училась тяжелой науке ковроткачества.

Как сейчас видит она: светает, и женщины усаживаются за станки. Очень медленно растет ковер, медленно проступает орнамент, и тихо течет бесконечная, как нить пряжи, беседа обо всем на свете, к которой жадно прислушиваются младшие. До сих пор Аннатач помнит услышанные в ту пору легенды.

...Одна искусная мастерица, а происходило это в глубокую старину, соткала ковер невиданной красоты. Она хотела выкупить за него сына и его друзей, попавших в плен к жестокому султану.

Ослепленный блеском ковра султан воскликнул:

— О женщина! Что изображено на твоем прекрасном ковре?

— На ковре видна вся жизнь народа с его бедами и радостями. Смотри, темно-красное поле ковра — это кровь, пролитая сынами моей родины в борьбе с тобой, а золотые и белые цветы — это редкие светлые минуты в их горькой жизни...

Разгневанный султан повелел слугам ослепить женщину и лишить ее правой руки, чтобы она не смогла больше соткать ни одного ковра. Но свое искусство халычи успела передать дочери.

С тех пор на кроваво-красном фоне туркменского ковра цветут бело-золотые узоры в темном обрамлении как знак скорби и надежды народа на лучшую жизнь.

Да, недаром еще от прадедов передаются слова, что ковер — душа туркменского народа...

Аннатач бережно разглаживает начатый на своём станке ковер. Такой же узор, как и на текинском ковре в доме дочери: на темно-вишневом фоне притягивают взгляд загадочные многоступенчатые гели, строго тянущиеся один за другим.

— Мне нравилось, как наши мастерицы выводили орнамент медальона и по-своему объясняли его появление на ковре,— говорит Аннатач.

...По Каракумам проходил караван. Верблюды оставляли в песке следы, куда понемногу набиралась вода. Так возникло озеро, по-туркменски «коль». Может быть, отсюда пошло название медальона — «гель»?

— Вот среди красного синий цвет — вода, дающая жизнь в пустыне. Поэтому рядом много белого — это коробочки хлопка. Вокруг вытканы треугольнички на ножках — аяк гуш — птичий след. Раз уж это озеро, то и птицы рядом,— улыбается Аннатач, разглядывая медальон ковра.— Почему медальон называли «гюль»? Не знаю. Вроде бы не встречала в нем изображения цветов. Вот в ахалтекинском ковре я еще пускала каймой урючный цветок — эрик гюль, а в текегёле никогда.

Ласково поглаживает Аннатач низкий ворс ковра. Над тысячами узелков мелькнул, обрезая нить, серповидный ножичек, рукоятка которого отполирована до блеска.

— Сколько же было ковров в моей жизни! Даже рождение детей запоминала по коврам — когда какой ткала. Не знаю, скоро ли окончу этот ковер, уставать стали руки.— Аннатач медленно поворачивает ладони вверх, на правой — мозоли от рукоятки ножа, как у всякой халычи.— А ты, Аджап, хорошо умела ткать, не ленись и теперь. Бери станок себе, у меня другой есть для очень большого ковра. Да, дети кто куда разбежались. Младшая дочь в консерваторию уехала в Москву, сын — композитор... Ну ничего, для хорошего ремесла всегда руки найдутся. Приходите завтра на фабрику. Там целый цех моих детей ткет ковры...

Наутро я пришел в ковроткацкий цех ашхабадской фабрики. Все пространство цеха заполняли ряды высоких и широких станков. Переливы красок на длинных атласных платьях ковровщиц, пестрый шелк платков, блеск серебра и сердолика на брошах и браслетах, радуга цветной пряжи — все это ритмично двигалось под глухой стук дараков.

Стороннему наблюдателю рождение ковра может показаться делом нехитрым.

...Вот уже натянута основа из некрашеной пряжи, привязаны к ней цветные нитки. Ковровщица быстро опускает красную нить к кайме, ловко завязывает узелок и взмахом ножа-кесера обрезает над ним нить — так вяжут первый ряд узлов. Но их надо закрепить, чтобы ковер не сыпался. Для этого рычагом раздвигают нити основы на два ряда и между ними протягивают темную некрашеную нитку, то есть пропускают уток. Снова ложится ряд узелков, а затем мочат веревочку — баслык — и тоже пропускают ее между рядами основы. Через этот баслык мастерица, чтобы уплотнить ряды, бьет дараком — большой железной гребенкой на деревянной ручке. Теперь уже можно брать ковровые ножницы — сынды и подравнивать ворс.

Все так просто. Но ведь халычи выводит на ковре узор зачастую по памяти, без рисунка. Она моментально находит любую нить — желтую или голубую — и точно привязывает в нужном месте. Ее легкие руки, словно порхая, завязывают узелки, вот неуловимое движение — блеск ножа — и новая нить отсечена от узелка. А ведь за рабочий день надо завязать несколько тысяч таких узелков (мне сказали, что на квадратном метре одного знаменитого текинского ковра, хранящегося на фабрике, миллион 148 тысяч узелков!). Это не так легко: рвутся нити, а дарак тяжел, и бить им надо умело, иначе порвешь основу.

Когда я спросил ковровщицу комсомольско-молодежного цеха Эджеш Назарову, лауреата премии Ленинского комсомола республики, что же главное в их искусной работе, она ответила кратко: «Наши руки и терпение».

Проходя по цехам фабрики, я видел много молодых девушек и сказал Аннатач Реджеповой, что, мол, ей нечего беспокоиться — подрастает смена. Она только кивнула головой:

— Хорошие девушки, только не все со сменой так гладко, как хотелось бы. Послушай наших ковровщиц, а после обязательно повидайся с очень умной женщиной Галиной Ильиничной из академии. Она все про ковер знает...

В небольшом фабричном музее ковров Аннатач познакомила меня с Огуль-бабек Абдурахмановой и Гульнар Комековой. Обе статные, с длинными косами, нарядные, и по работе у них все в порядке: уже несколько лет здесь, науку прошли у опытных халычи. Но все же в рассказе девушек о своей работе звучала нота разочарования, неудовлетворенности, что ли. Обе они, как и многие другие, после десятилетки окончили на фабрике за несколько месяцев курсы ковровщиц. Что же дальше? В общем-то, каждый день ткать один и тот же орнамент. Можно, конечно, поступить еще на отделение ковроделия в художественное училище. Сами девушки мечтают заочно окончить институт. К сожалению, не вся пришедшая молодежь остается на фабрике. Выдерживают те, кто с детства ткал и вышивал дома, кто трудолюбием не уступает прежним халычи и просто жизни не представляет без трудного искусства ковроткачества.

Ну а раскрытие таланта мастерицы, элемент личного творчества — как быть с этим?

Таким было начало нашего разговора с большим знатоком прошлого и настоящего туркменского ковра Галиной Ильиничной Сауровой.

— Без огромного терпения и любви настоящей ковровщицей не станешь,— соглашается Галина Ильинична.— Что делать, если традиционный орнамент ковра основан на повторах, целый день надо зорко следить за узором, хорошо знать его на память...

За годы Советской власти в туркменском ковроделии наметилась новая линия: появились сюжетные темы, ковры-портреты. В одном из залов Ашхабадского музея изобразительных искусств я видел такие работы — например, ковер Биби Ахмедовой «Долой калым». Новые орнаментальные сюжеты развиваются и в произведениях молодежи.

— Для поддержания творческого начала проводятся выставки самодеятельного искусства,— поясняет Саурова.— Не случайно художники декоративно-прикладного искусства предпочитают иметь дело с гобеленами. Но ковер не гобелен, у него свое лицо и традиции. Так что молодым ковровщицам нужно повышать мастерство при работе с традиционным орнаментом. Тем более что и от фабрики ждут в первую очередь народные туркменские ковры, признанные всем миром.

И тут у нас рождается единодушное мнение: привить любовь к древнему ремеслу может помочь Музей ковра. Да, есть выставка-музей на ашхабадской фабрике, где представлены ценные ковры в нескольких комнатах. Но туда не всякий попадет. Хорошо, что в Музее изобразительных искусств экспозицию ковров разместили в больших комнатах, но многие ковры люди просто не видят — они спрятаны в запасниках. Размеры музея не позволяют их выставлять.

Лишь в солнечные весенние дни из сундуков музея достают для проветривания старинные ковры. Хвостом сказочной жар-птицы стелются они по асфальту: так долго сохраняются натуральные краски, вся прежняя палитра цветов. Невольно вспоминаешь, что в давние времена ковры для того, чтобы они стали еще красивее, бросали под ноги толпе. Только после долгого пользования ковром сквозь расщепленные концы ворсинок, бархатистую мерцающую поверхность их проступает глубина первоначальных цветов. Вот эту так называемую «золотистую побежалость» и ценили старые мастера, считая ее гарантией подлинности ковра. На старинных коврах, разложенных под солнцем, я видел все те же плывущие по багровым волнам гели...

— Что же представляла халычи, выводя медальоны: цветок ли — гюль или озеро — коль? О чем ей думалось в долгие часы над ковром, что хотелось передать своим узором? — спросил я Галину Ильиничну.

И она постаралась ответить на этот вопрос как можно доступнее:

— Лингвисты отвергают толкование коврового медальона, как «гюль» или «коль», отдавая предпочтение «гелю» как слову, обозначающему «рисунок» в приложении к ковровому искусству. Тем более что животные, птицы, растения приобретают в орнаменте такую стилизацию, что становятся больше похожими на геометрические фигуры. Но окончательно загадка геля не раскрыта и по сей день...

В музее я видел склеенную из кусочков керамическую вазу, относящуюся ко II тысячелетию до нашей эры, на округлой поверхности которой изображено растение — елочка, а по бокам стилизованные горные козлы (мотив древа жизни). Абрис, очертания геля, как считают ученые, появляются в росписях керамических изделий еще в IV тысячелетии до нашей эры. Там те же геометрические фигуры рогатых животных и птиц, даже сходен принцип раскраски по сочетанию светлых и темных пятен.

Один из самых древнейших ковров, чудом сохранившийся под мерзлотой на Алтае, соткан неизвестным мастером в V веке до нашей эры. На красном ворсе этого ковра цветут узоры, похожие на узоры современных ковров. Может быть, секрет удивительной устойчивости традиций станет понятным, если узнать, что изображают элементы орнамента, откуда пришли они на ковер и почему?

Определеннее всех высказалась по этому поводу исследовательница В. Г. Мошкова еще в 1946 году в статье о племенных гелях. Нет абстрактного геля, а есть конкретный текегёль — узор племени теке на поле ковра, эмблема племени. Эту мысль подтверждает вся историческая практика туркменского ковроделия — орнамент геля одного племени всегда отличен от рисунка геля другого племени, текегёль не может быть похож на салоргёль. В статье есть любопытная ссылка на историка XIV века Рашид-ад-Дина, приводящего список огузских племен  (Огузы — древние тюрки, предки туркмен. (Примеч. ред.)) с указанием их тамги — знака, которым метился скот, и названий тотемов — птиц тоже каждого племени. Выходит, не случайно в орнаментах ковров оказались стилизованные фигуры животных, а в текегёле не случайно появились птицы и элемент аяк гуш...!!!

Все это факты. Но творец вдохновляется еще и мечтой.

...Где-то в далеком прошлом склонялась часами мастерица над станком, вводя в багрово-красный цвет пустыни синие и голубые краски, словно волны живительной воды. Вот уже на ковровом поле обозначается фигура гель — бежит рябь рисунка по озеру, на берегах которого бродят загадочные животные и оставляют странные следы птицы. Птицы всегда летят к озеру...

В. Лебедев, наш спец. корр. / Фото В. Крючкина

Просмотров: 8268