Семь месяцев бесконечности. Часть I

01 января 1991 года, 00:00

Семь месяцев бесконечности

Самым популярным вопросом во всех многочисленных интервью, которые участники международной трансантарктической экспедиции давали журналистам во время предстартовых сборов на ранчо одного из организаторов экспедиции, Уилла Стигера, в Миннесоте, был: «Зачем вы идете в Антарктику?» Естественно, все шесть участников, представители шести государств мира, люди различных профессий, давали на этот вопрос различные ответы.

Уилл Стигер (США), 43 года, профессиональный путешественник: «Я делаю это, потому что мне нравится делать Это!»

Жан Луи Этьенн (Франция), 42 года, врач, специалист в области спортивной медицины, профессиональный путешественник: «Я стараюсь побывать там, где никогда не был. Антарктида — прекрасный шанс для меня, как путешественника и человека, предпочитающего первым идти в неизведанное с тем, чтобы сделать его доступным многим...»

Джеф Сомбрс (Великобритания), 39 лет, плотник: «Все эти годы, что я провел дома после возвращения из Антарктики, где работал в составе Британской антарктической службы, меня не покидало ощущение, что нахожусь в отпуске и мне пора возвращаться на работу, что я с удовольствием делаю...»

Кейзо Фунатсу (Япония), 32 года, бизнесмен из Осаки: «Моим идеалом в жизни является Наоми Уэмура, именно под влиянием его книг я решил стать путешественником. Путешествие в Антарктику — заветная мечта Наоми, которую он не смог осуществить из-за трагической гибели... Я постараюсь исполнить его мечту...»

Чин Дахо (Китай), 42 года, профессор гляциологии: «В Антарктике, как, пожалуй, нигде в мире, много снега и льда, и я, человек, проведший там две зимовки, с большим нетерпением ожидаю от этой экспедиции интересных научных данных».

Виктор Боярский (СССР), 39 лет, радиофизик, старший научный сотрудник Арктического и Антарктического НИИ: «Я не профессиональный путешественник, но профессия моя очень тесно связана с путешествиями, и, несмотря на то, что я уже четыре раза был в Антарктике, предстоящая экспедиция уникальна для меня, поскольку даст возможность пожить и поработать в условиях, тяжелее которых, пожалуй, вряд ли отыщешь на Земле...»

Такими были ответы участников экспедиции тогда, в марте 1989 года... Сейчас, после ее завершения, все они, пожалуй, могли бы ответить на этот вопрос иначе: «Мы доказали, что взаимопонимание между людьми вне зависимости от их национальной принадлежности может преодолеть даже неземные трудности!»

Нe буду описывать подробности нашего перелета в Антарктику, скажу только, что между 16 июля, когда мы вылетели из Миннеаполиса, и 24 июля, когда мы приземлились на острове Кинг-Джордж, прошло не просто девять дней... Эти девять дней стоили жизни двум нашим собакам, погибшим от жары во время вынужденной трехдневной стоянки на Кубе, они вместили и первую за последние 16 лет, прошедших после военного переворота в Чили, посадку тяжелого транспортного самолета ЙЛ-76ТД в чилийском городке Пунта Аренас, расположенном на самом берегу пролива Магеллана. Наконец, они вместили трудную, полную сомнений ночь командира экипажа и руководителя перелета, когда они, получив по радио информацию, что полоса на Кинг-Джордже покрыта корочкой льда, все-таки приняли решение о вылете, хотя эта ледяная корочка делала и без того короткую полосу еще короче...

Напряжение внутри салона достигло кульминации, когда мы почувствовали, что самолет начал снижаться, стрелка высотомера скакнула за отметку 10 метров, и сразу же вслед за этим мы все почувствовали сильный удар. Привязные ремни не дали нам выскочить из своих кресел, выражения лиц всех, сидящих напротив меня, да и мое наверняка тоже, отображали крайнюю степень ожидания: «Что же дальше?!» Иллюминаторов в салоне этого самолета не было, мы не могли видеть, что происходит снаружи, и это, без сомнения, усиливало впечатление какой-то ждущей нас впереди невидимой опасности. Казалось, что самолет наш неудержимо катится в пропасть... Тут еще сразу же после удара обе двери внезапно распахнулись, и в салон вместе с запахом керосина и горелой резины ворвался грохот всех четырех включенных на реверс двигателей. Чувствовалось, что самолет замедляет бег, но успеет ли он остановиться до конца полосы?! Внезапно все кончилось.

В раскрытую дверь самолета видно было множество встречающих — сотрудников научных станций разных стран, расположенных на Кинг-Джордже.

Собаки радуются, они видят снег. Чистый, белый, холодный, вкусный, мягкий снег. Они катаются по нему, хватают его, словом, находятся на вершине блаженства. Мой любимый Чубаки заметно окреп за год, прошедший после Гренландии (См. «Гренландский дневник», «Вокруг света» № 1/89.). Его прежде ярко-голубые глаза немного посветлели. Огромный черный Роден — брат Чубаки, казалось, вырос еще больше, но он так же дружелюбно смотрел на меня. (У него, как у многих собак, выведенных скрещиванием колорадских лаек с эскимосскими собаками, глаза разного цвета — голубой и карий.)

Точка старта — нунатаки Сил, скала Сил, находилась в 180 морских милях от Кинг-Джорджа. Нас должен был доставить туда самолет «Твин Оттер», арендованный экспедицией у частной чилийско-канадской авиакомпании «Адвенчер Нетворк». Рослый канадец Генри на этой машине творит чудеса, и это придает нам уверенность, что на маршруте он всегда придет на помощь...

Мы с Генри катим бочку с керосином к самолету, и вдруг он спрашивает: «Виктор, признайся, ваш самолет Ил.-76 (он называет его «Ильюшин») сделан из титана?» Я от неожиданности останавливаюсь. «Почему ты так решил?» Генри тоже останавливается и говорит, что наблюдал момент посадки, потом много раз смотрел видеофильм о ней, отснятый чилийскими летчиками, и никак не может представить себе, как после такого удара машина не развалилась на куски! «Чилийские летчики говорят,— продолжает он,— что если бы такое приземление совершил их «Геркулес», то все его четыре мотора улетели бы вперед, а сам самолет рассыпался бы на части!» Я сказал, что это серийный самолет, просто, наверное, выполнен с традиционным русским запасом прочности. Но Генри явно не удовлетворен ответом. Оставляя Генри пребывать в полной уверенности, что у нас в стране с титаном не напряженка, иду к собакам, около которых вижу Кейзо и несколько ребят с нашей станции, пришедших проводить меня. Знакомый мне еще по Востоку аэролог Валера Федоров, сняв рукавицы, пробует на ощупь тонкую ткань моей штормовки. «И это все? — спрашивает он.— Замерзнешь, возьми мою «каэшку» (теплая куртка на верблюжьем меху, которая выдается полярникам советских антарктических экспедиций). Пытаюсь объяснить, что это не простая ткань, а с прослойкой «гортекса»— тонкой полимерной пленки, обладающей односторонней теплопроводностью и повышенной ветрозащищенностью. Валера, выслушав, спрашивает: «А, может быть, валеночки?!»

С нами летит фотограф из «Нэшнл джиогрэфик» Рик Риджуэй. Он с Кейзо забирается поближе к кабине, а я остаюсь вместе с собаками позади, рядом с дверями. Генри спешит — погода на Кинг-Джордже портится, ему надо успеть обратно. Договариваемся, что в случае хорошей погоды он привезет завтра утром журналистов и телевизионную группу из Эй-би-си, знакомую нам еще по Гренландии, чтобы отснять старт экспедиции.

Утро 27 июля. Нунатаки Сил впереди и слева от нас, темно-бурого цвета, очень контрастирующего с бело-голубым ледником. Тишина, солнце, мороз около 20 градусов. Мы готовимся к выходу. Каждая пара сворачивает свой мини-лагерь. Мы с Уиллом сложили палатку и принялись, по его выражению, «научно» упаковывать нарты, то есть как можно компактнее и ниже укладывать груз, чтобы увеличить остойчивость нарт. С третьей попытки нам это удается. Начинается самое интересное — составление упряжки. Общий порядок расстановки собак определяется прежде всего весом нарт и состоянием поверхности, а вот персональное место каждой собаки определяется ее способностями, характером и психологической совместимостью с собаками из ближайшего окружения.

Собаки! Добрые лохматые наши друзья! Вы еще не представляете, что вам предстоит. Какие жестокие метели, забивающие шерсть снегом так, что освобождаться от него вы будете вместе с шерстью, выкусывая его зубами... Какие предательские трещины будут на вашем пути, сколько кровавых следов оставят ваши, израненные о лед и снег лапы на этом 6000-километровом пути... Сколько раз мы будем выкапывать вас из-под снега руками, всякий раз опасаясь не застать вас в живых... Сколько раз?! А пока вы, полные сил и энергии, всем своим видом демонстрируете готовность бежать и бежать вперед.

Особенно возбуждены собаки Уилла — наиболее крупные из всех наших псов и не отличающиеся особой дисциплинированностью, несмотря на то, что выращены и воспитаны под присмотром Уилла на его ранчо. Вот и сейчас мне все время приходится быть начеку — следить, чтобы они не сорвались с места раньше времени...

Вскоре появляется самолет, хорошо заметный на фоне голубого чистого неба. Посадка — и я вижу, как из самолета вываливается пестрая толпа, в которой различаю изумрудную куртку журналистки из Миннеаполиса Жаки Банашински и ярко-голубую пуховку ведущего программы «Эй-би-си спорте» Боба Беати. Телевизионная камера, установленная на треноге, ввинчивается в снег неподалеку от нас со стороны солнца.

27 июля, около трех часов пополудни, мы остались одни. «Твин Оттер», забрав журналистов, скрылся в лучах заходящего солнца. Джеф сказал, что первый из 11 складов с продовольствием, расположенных между скалами Сил и Южным полюсом, находится километрах в пяти впереди. Мы решили заняться складом завтра утром и, пройдя со старта в общей сложности около трех миль (одна американская миля=1,6 км), остановились на ночлег.

В полном соответствии с договоренностью, достигнутой между мною и профессором Дахо перед стартом о разделении сфер наших научных интересов в экспедиции, я решил в первый же вечер попробовать себя в качестве метеоролога. Именно мне предстояло заниматься этим в течение всего нашего перехода. Гренландская экспедиция, где я впервые взял в руки термометр для измерения температуры воздуха, поневоле приучила меня к крайней осмотрительности в обращении с этими хрупкими приборами. Как истинный ученый, профессор заинтересовался процессом измерения и медленно, как улитка, извлекая свое длинное туловище из крохотной палатки, вылез на снег и подошел ко мне. Я достал небольшой термометр «пращ», взятый в числе прочих новинок отечественной измерительной техники в Арктическом и Антарктическом институте, и начал бешено раскручивать его над головой.

Николай Николаевич Брязгин — старейший полярник и милейший человек, давая мне этот прибор в отделе метеорологии института, сказал: «Витя, это очень просто — покрути его над головой, и через две минуты ты получишь температуру воздуха» и добавил с благоговением: «Еще сам Нансен, когда шел через Гренландию, пользовался этим термометром, точнее, таким»,— поправился он, заметив мое изумление. Не помню, то ли Николай Николаевич пропустил, то ли я прослушал, но в моей памяти как-то не отпечатался момент измерительного процесса. Поэтому, раскрутив термометр над головой на глазах удивленного и заинтригованного профессора, я беспечно опустил руку, пытаясь приблизить термометр к глазам, но тот, описывая на излете сужающиеся круги, ударился вдруг о мою голову со звуком, не оставляющим ни малейшего сомнения о его судьбе.

Дахо, считая, по-видимому, процесс измерения законченным, осведомился у меня о температуре, на что я рассеянно отвечал, что сообщу завтра после обработки результатов. Профессор со вздохом сожаления удалился, а я тщательно захоронил в снег остатки термометра, не желая нервировать своих товарищей еще до старта экспедиции. Однако первое, что обнаружил Этьенн, выбравшись из палатки рано утром, был кусок термометра, угробленного мною накануне: «Ну что, экспедиция началась, как ты считаешь?!» Я согласился с ним.

Да, экспедиция началась, и первые десять дней ее прошли пугающе благополучно. Мы двигались по леднику Ларсена, протянувшемуся более чем на 500 километров вдоль восточного побережья Антарктического полуострова. И погода, и поверхность снега были в основном благоприятными, мы встретили только одну по-настоящему опасную трещину. Антарктида как бы давала нам время для «акклиматизации» и подготовки, чтобы устроить затем «вступительный экзамен».

Читаю в своем дневнике удивительно спокойную и безмятежную запись тех дней:
«...Просыпаюсь в 5.45, прислушиваюсь, вроде тихо, не дует, зажигаю свечи. Сегодня не очень холодно, поэтому примус запускается быстро, и вот уже две его конфорки ровно гудят голубым пламенем, быстро нагревая палатку. Ставлю на огонь чайник, вода в котором за ночь покрылась нетолстой корочкой льда, и бужу Уилла. Подъем, свечи, примус и завтрак — это круг моих обязанностей по утрам. Уилл отвечает за выживание нашего экипажа вечером. На завтрак обычно овсянка, кофе, галеты с маслом, сыр.

Уилл, кроме того, выпивает большую кружку чая с лимоном, которыми он запасся. Помню, что в Гренландии он потрясал мое воображение количеством съедаемых за один присест лимонов. «Это держит меня на безопасном расстоянии от врачей»,— объяснил мне тогда Уилл. Пока готовится каша, Уилл пишет дневник, он пишет долго, минут 45—50, я успеваю полностью закончить завтрак и одеться. Посуду мы не моем по установившейся еще в Гренландии традиции. Выходим около 9 часов и движемся без перерывов до 13. Обедаем прямо на снегу, не разбивая палаток, укрываясь от ветра за нартами. Обед — это чай или кофе из термосов, шоколад, сухофрукты, орехи. Все это несложное меню отнимает минут 30—40 и вместе с ними весь запас тепла, накопленный во время утреннего перехода. Продолжаем движение до 15.30—16 часов и разбиваем лагерь уже в наступающей темноте.

Такой «убаюкивающий» и питавший наш оптимизм в успехе всего нашего «предприятия» режим продолжался вплоть до 4 августа, когда... Впрочем, обратимся снова к дневнику.

«...Начавшийся вчера шторм свирепствует сегодня с еще большей силой. Низовая метель перешла в общую, температура понизилась до минус двадцати двух градусов, видимость ухудшилась: стоящую в 20 метрах палатку Этьенна и Кейзо не видно совсем, не говоря уже об остальных, расположенных подальше... Вечером слышу сквозь шум ветра отдаленные голоса — Кейзо выходит проведать собак, я тоже, одевшись, собираюсь выбраться, хотя Уилл бормочет, что не стоит и кормить их в такую погоду — все равно не будут есть, но желание посмотреть, как они там, одерживает верх, и я вылезаю. Делаю это на четвереньках, потому что перед дверью намело высокий бруствер из снега и по-другому просто не выбраться. Уже совсем темно, и, наверное, ветер начинает стихать, видны звезды, и бледно просвечивает луна. Вопреки моим опасениям собаки чувствуют себя бодро и оживленно реагируют на мое приближение, явно рассчитывая получить причитающуюся им штормовую норму. Покормив собак, осматриваю палатку — все в порядке, оттяжки целы».

7 августа погода улучшилась, и мы продолжили маршрут.

Впереди шла упряжка Джефа с умницей Тьюли во главе. Об этой собаке надо сказать особо. Молодая, с великолепной волчьего окраса шерстью и красивыми золотисто-карими глазами Тьюли была единственной сукой среди всех наших собак.

Она демонстрировала все лучшие качества женской натуры — верность, ум, самоотверженность. Джеф, поглядывая на укрепленный на перекладине между стойками нарт компас, командовал ей: «Джи!» или «Хо!», что означало соответственно «Вправо!» или «Влево!», и Тьюли, время от времени поворачивая назад свою умную морду, как бы проверяя, что эти команды исходят действительно от Джефа, безошибочно и без задержки исполняла их.

Вторыми шли мы с Уиллом. Я скользил на лыжах справа от нарт, придерживаясь левой рукой за стойку; Уилл шел так же, но слева от нарт. Замыкали процессию Жан Луи и Кейзо. Видимость была около 200 метров, и мы старались не выпускать друг друга из виду.

К полудню характер рельефа изменился — мы вошли в зону больших бесснежных ледяных куполов. Попадались изрезанные трещинами пространства чистого льда, и на этих участках нарты развивали опасно большую скорость. Зная, что в таких районах возможны крупные трещины, и учитывая плохую видимость, мы стали двигаться с предельной осторожностью, не давая собакам разгоняться, но вскоре чувство осторожности уступило место желанию прокатиться на лыжах, да еще «с ветерком!», к тому же погода немного улучшилась, снег перестал идти. Наверное, поэтому мы не оценили крутизны и протяженности очередного спуска. Джеф пропал из виду надолго, и мы поняли, что он спускается. Когда собаки вынесли нарты на вершину этого купола, мы увидели Джефа далеко внизу, и, прежде чем успели что-то предпринять, собаки рванули вниз, увлекая за собой тяжелые нарты и двух привязанных к ним путешественников — Уилла и меня... Скорость быстро возрастала, ветер свистел в ушах. Мы смотрели под ноги с единственной целью — удержаться. Вскоре нарты стали настигать упряжку, вот уже их передок поравнялся с хвостами коренных псов, и, чтобы собаки не попали под полозья, мы направили нарты чуть левее упряжки. Было видно, что, несмотря на все старания, нашим тяжелым, не привыкшим к такой прыти собакам не убежать от нарт, и мы с Уиллом принимаем ошибочное (с высоты нашего теперешнего опыта) решение — притормозить нарты, слегка развернув их... В следующее же мгновение нарты перевернулись, и я, все еще привязанный к их стойке, вместе с лыжами совершил кульбит в стиле «фристайл» и приледнился слева от перевернутых нарт. Уилл упал не столь эффектно, поэтому поднялся первым. Собаки остановились и с любопытством стали наблюдать, не понимая, что же стряслось с нами. Джеф, до которого оставалось не менее 150 метров, видел все это снизу.

Нарты выглядели вполне исправными, только левый полоз, на который пришлась основная нагрузка, сложился вовнутрь. «Нот coy бед», — сказал Стигер, — дело поправимое, надо только перевязать заново веревки, скрепляющие поперечные планки нарт с полозьями. Мы быстро освободили нарты от груза и перевернули их. Только сейчас картина нашего падения предстала перед нами во всем своем мрачном великолепии; практически по всей длине, за исключением концевых частей, полоз был раскрошен. Наиболее пострадала верхняя часть его, а именно узлы крепления с поперечными планками рабочей площадки нарт. Большая трещина проходила через среднюю часть полоза, густая сеть более мелких трещин разбегалась к краям. По всей длине полоза сохранились лишь доски двух, ближайших к скользящей поверхности слоев. Зовем Джефа, нужна его консультация как профессионального плотника. Джеф и Дахо поднимаются вместе с упряжкой. Коротко обсудив ситуацию, решаем попробовать изготовить из наших больших нарт двое маленьких. Упряжки Жана Луи и Кейзо пока не видно. Дахо поднимается на вершину холма посмотреть, почему они отстали. Мы принимаемся за работу.

Возвращается Дахо и сообщает, что примерно в километре позади нас на предыдущем спуске в аналогичном положении с тем же левым сломанным полозом находятся нарты Кейзо. Это сообщение вызывает сочное ругательство Уилла и едва ли не столь же красноречивое молчание Джефа. Решаем вернуться назад к Этьенну и Кейзо, стать лагерем и начать ремонт. Легко сказать — вернуться! На чем?! Наскоро в четыре пары рук связываем полозья, часть груза отдаем Джефу, а остальное размещаем на двух импровизированных маленьких нартах, которые цепляем друг за друга.

Наконец-то достигаем лагеря Этьенна и Кейзо. Застаем их обоих за починкой нарт. К счастью, их полоз выглядит не так страшно, как наш. Собравшись, подводим итоги: двое сломанных нарт, неустойчивая погода и обилие трещин кругом, одна из которых проходит буквально в полуметре от палатки Кейзо и Этьенна. Из-за этих трещин мы не можем принять здесь самолет, кроме того, из чисто психологических соображений нам не хочется прибегать к этой крайней мере. Поэтому решаем посвятить весь завтрашний день ремонту нарт. Дружными усилиями международной ремонтной бригады нам удалось собрать две небольшие неказистые конструкции, которые с трудом можно было бы издалека принять за нарты. Мы с Уиллом разделили наших собак, и теперь у меня самостоятельная упряжка из пяти собак — на своих маленьких нартах я везу огромные спальные мешки. На 25-й день путешествия мы сворачиваем в горы. Третий склад с продовольствием (второй мы благополучно отыскали 10 дней назад) находился за скалами Три Слайс, что в переводе означает «Три ломтя», и действительно, эта скала, видневшаяся впереди и слева от нас, напоминала под определенным ракурсом три лежащих рядом на белой скатерти куска черного хлеба.

Упряжка Джефа, шедшая впереди метрах в ста, внезапно остановилась. Я не придавал обычно значения подобным остановкам, которые часто случались у нас по разным причинам. На этот раз мы сразу насторожились: по-видимому, что-то стряслось. Джеф побежал нам навстречу и показал скрещенные над головой лыжные палки, чтобы мы остановились. Я удержал свою упряжку, застопорил ее якорем и подъехал поближе, посмотреть, в чем дело. То, что я увидел, подтвердило мои опасения — в упряжке Джефа не хватало трех собак. А рядом зияла черная дыра, в которую уходили оранжевые, особенно яркие на фоне снега, веревки. Судя по их натяжению, собаки должны были быть на весу, однако ни визга, ни лая не было слышно. Оставшиеся на поверхности собаки тоже молчали. Эта тишина, усиленная бесшумно скользящими с вершин совсем уже близких гор грязно-белыми облаками, производила жуткое впечатление. Мы на мгновение оцепенели. Первым пришел в себя Джеф, он принялся быстро разматывать длинную, специально приготовленную для спасательных операций альпинистскую веревку, укладывая ее на лед большими кольцами. Этьенн — опытный альпинист, бросился ему помогать. Мы с Кейзо, стоя на лыжах, придерживали остальных собак Джефа, находившихся в непосредственной близости от трещины. Уилл лихорадочно готовил к съемке аппарат. Разматывая веревку, Джеф говорил, что только он подумал было — надо бы выйти вперед, разведать дорогу, потому как заметил слева и справа по курсу характерные для снежных мостов понижения рельефа, как три собаки, шедшие за Тьюли — Спиннер, Джоки и Пап — исчезли в трещине. Тьюли, бегущая впереди на более длинной веревке, каким-то чудом трещину проскочила.

Привязав веревку к нартам и обвязав ею себя за пояс, Жан Луи подошел к трещине и лег на живот рядом с обвалившимся краем, свесив голову в провал. Уже в следующее мгновение он передал нам: «О'кэй! Кажется, все в порядке, я вижу всех трех собак, две висят в постромках, в двух метрах подо мной, а одна, очевидно, вывалившись из постромок, упала вниз, но, к счастью, неглубоко, прямо на снежный карниз, метрах в 7—10 прямо подо мной!» Джеф подполз к Жану Луи, и они вдвоем одну за другой извлекли первых двух собак. Это были Пап и Джоки. Появление их, чудом избежавших гибели, не вызвало никаких особенных эмоций у остальных собак, да и сами спасенные не поняли, что же, собственно, произошло с ними. Началась спасательная операция по извлечению Спиннера, черневшего в темно-голубом полумраке трещины. Жан Луи идет вниз, затем мы опускаем к нему веревку с привязанными к ней постромками Спиннера, и он не без труда, полувися в тесноте трещины, надевает постромки на собаку. Мы слышим, как он беседует со Спиннером, убеждая его не волноваться, и вот наконец он сообщает: «Все в порядке! Можно поднимать!» Мы дружно тащим за веревку, а Жан Луи, поднимаясь следом, страхует собаку снизу. Наконец над кромкой трещины появляется голова Спиннера. Как ни в чем не бывало он отряхивается, вибрируя всем, от кончиков ушей до кончика хвоста, телом, и медленно отходит от трещины, всем своим независимым видом как бы говоря: «Эка невидаль, эти трещины, ничего страшного, подумаешь, упал! Иной раз здесь на поверхности больше доставалось!» Надо сказать, что у Спиннера вот уже около года не прекращается вооруженное противостояние со Стигером, очевидно, несправедливо наказавшим его во время тренировок на ранчо еще перед Гренландией. С тех пор Спиннер неизменно облаивает Уилла всякий раз, когда тот проходит мимо, несмотря на многократные попытки последнего с помощью разного рода подачек вновь вернуть к себе его расположение. С помощью лыжных палок прощупываем поверхность, определяя направление трещины, и принимаем решение объехать ее справа от провала в наиболее узком месте. Здесь уже от собак требуется максимальная прыть. Одна за другой все упряжки благополучно проскакивают опасный участок. Джеф выходит вперед, но вскоре останавливается в том месте, где в январе они вместе с Генри оставляли третий склад с продовольствием, так по крайней мере ему кажется. У Джефа есть цветные фотографии, на которых показано расположение склада относительно ближайших ориентиров — скалы Три Слайс. Однако в тот вечер отыскать склад не удалось, а на следующий день разыгралась сильная метель. Но и тогда, когда ветер немного стих и поиски были возобновлены, они не дали результатов. Склада не было! Координаты нашего лагеря в тот день, полученные с помощью спутниковой навигационной системы «Аргос», были 68.05 южной широты и 65.01 западной долготы, что в точности совпадало с координатами склада. Предположение о том, что его полностью занесло снегом, показалось нам несостоятельным. Как-никак, высота алюминиевого шеста с флажком, которым мы обычно обозначали все свои склады, над поверхностью ледника была около 4,5 метра. Мы задумывались и о другой возможной причине. Ледник в месте расположения склада был чрезвычайно активен: ночью мы все отчетливо слышали, как он «дышит», слышали сухие щелчки, а иногда и просто «выстрелы». Возможно, наш склад за прошедшие семь месяцев значительно сместился от того места, где мы его искали. Так или иначе, осмотрев за два вечера площадь около четырех квадратных километров, мы прекратили поиски. Подобная ситуация «проигрывалась» нами при планировании маршрута, и мы были готовы в случае потери одного из складов идти до следующего, запас продовольствия и корма для собак позволял это сделать. Но, к сожалению, никто из нас не питал особых иллюзий относительно погоды на этом участке маршрута. Джеф предложил «срезать» путь, пройдя в залив Мобил Ойл не вокруг полуострова Йерг, а через два перевала, это давало нам выигрыш по меньшей мере 35—40 километров и соответственно полтора-два дня. Оба перевала оказались одинаково коварными: подъемы на них были затяжными и довольно пологими. Зато спуски! К спускам у нас теперь было отношение особое, и мы готовились к ним с особенной тщательностью.

Преодолев успешно второй перевал, мы выходим к ледовому заливу Мобил Ойл, где должна состояться наша встреча с самолетом Генри. Этот залив, питаемый с западной стороны четырьмя гигантскими белыми реками горных ледников, по одному из которых — Вейерхаузеру, нам предстоит подъем на плато Дайер, является, по словам неоднократно бывавшего здесь Джефа, самым трещиноватым местом на всем маршруте. Весьма красноречивое подтверждение этому мы получаем утром 24 августа, как только идущая первой упряжка Джефа въезжает на лед этого залива. Проваливается Хак. Причем он падает на глубину около 20 метров, но, к счастью, опять удачно, на снежный мост. Спасательные операции длятся около двух часов. В это время прилетает самолет и, не найдя места для посадки рядом с нами из-за обилия трещин, садится километрах в трех у противоположного берега залива.

Несмотря на все меры предосторожности при движении к самолету, у нас проваливаются еще три собаки, на этот раз из упряжки Уилла. Ни одна из них, к счастью, при этом не вывалилась из постромков, все остались висеть в трещине вниз головой, и в этой критической ситуации замечательно повел себя Егер — крупный пес рыжей масти, достаточно опытный путешественник, побывавший со Стигером на Северном полюсе в 1986 году. Так вот, Егер, оказавшийся сообразительнее остальных собак, пытался вылезти из трещины, упираясь всеми четырьмя лапами в ее стенки. Как знать, если бы не два его собрата, безвольно висевшие под ним тяжелым грузом, может быть, он бы и выкарабкался. Примечательно, что больше ни одна из собак, падавших в трещины, а их было немало, не пыталась бороться за жизнь, так как это делал Егер.

Мы встретились с Лораном и Бернаром, которые на этот раз, кроме киноаппаратуры, привезли нам с Уиллом новые нарты. 25 августа продолжили путь. 16 километров по заливу Мобил Ойл мы шли три дня. Исключительно плохая видимость, трещины, рыхлый глубокий снег — все это, включая, конечно, и киносъемку, замедляло продвижение. Только вечером 27 августа мы подошли к подножию ледника Вейерхаузер...

После четырехсуточного, чрезвычайно тяжелого подъема выходим на плато Дайер, поднимаемся на высоту 2200 метров над уровнем моря. Крутой продолжительный подъем по глубокому рыхлому снегу здорово выматывает наших собак, поэтому 1 сентября объявляется первым официальным днем отдыха экспедиции «Транс -антарктика». Это означало, что завтра вне зависимости от погоды, если даже она будет хорошей, мы отдыхаем. Подъем будет не в 5.45, а по желанию, и далее весь день тоже по желанию. Засыпать с такими мыслями было на редкость приятно, особенно под убаюкивающее невнятное бормотание спотыкающегося об оттяжки палатки ветра. Координаты лагеря подозрительно точно совпадают с координатами четвертого склада с продовольствием, однако склада нет.

Как это почти всегда бывает, первый официальный день отдыха и последующие за ним два неофициальных были отмечены на редкость дрянной погодой. Мы с Этьенном сделали на лыжах два маршрута протяженностью километра по четыре в южном и юго-западном направлении (на большее расстояние уходить было опасно из-за все еще плохой видимости). Джеф и Кейзо предприняли более дальний рейд. Они запрягли в упряжку восемь собак, уложили на нарты аварийную палатку, спальные мешки, примус, небольшой запас еды, корм для собак и горючего и ушли в северо-восточном направлении. К сожалению, их четырехчасовая поисковая экспедиция тоже не дала результатов: склада не нашли. Плохая видимость по-прежнему не позволяла принять самолет, перебазировавшийся к тому времени на английскую полярную станцию Розера, находившуюся в часе лета от нашего лагеря. Генри, как и мы, ждал погоды.

3 сентября я проснулся в 5.45, как обычно, и вылез из палатки. Редкие неяркие звезды мерцали на начинающем светлеть небе. С юга дул вполне уверенный ветер, горизонт был закрыт плотной дымкой, термометр показывал только минус 20. Увы, погода вновь была нелетной. С восходом солнца видимость немного улучшилась, и мы приняли решение дать Генри «добро» на вылет, рассчитывая на то, что даже если он и не найдет нашего лагеря, то сможет слетать к следующему складу в районе холмов Лэйн и привезти нам оттуда несколько коробок с собачьим кормом с тем, чтобы мы смогли наконец оставить эту стоянку. Вскоре мы отчетливо услышали звук моторов. Какое-то время невидимый «Твин Оттер» кружил над лагерем, порой казалось, что еще мгновение, и Генри прорвет облака, но нет. А тут еще собаки, услышав гул моторов, вдруг принялись выть во все свои тридцать шесть глоток, заглушая наши крики. Вой затих, пожалуй, одновременно с исчезновением гула моторов, и мы поняли, что Генри улетел. Буквально через пять минут небо и горизонт очистились, и нам стали видны даже далекие снежные горы острова Александра I на северо-западе. Такое явное коварство со стороны погоды вызвало короткую, но яркую вспышку гнева со стороны Лорана и его команды, поскольку им необходимо был уже улетать, чтобы работать над отснятыми пленками и готовиться к следующему визиту на маршрут в ноябре. В полдень Генри сообщил по радио, что нашел лагерь у холмов Лэйн и летит в нашу сторону, а через часок «Твин Оттер» подрулил прямо к палаткам. Самолет привез, кроме ящиков с собачьим кормом, запасную одежду, спальные мешки и письма.

Наше отставание от графика уже составляло трое суток. Открытое западным ветрам плато Дайер — отнюдь не самое подходящее место для путешествия, особенно зимой.

Мы смогли выйти только 12 сентября. Несмотря на стихший ветер, погода производила впечатление неустойчивой, но до следующего склада оставалось только 25 миль, корм кончался, надо было двигаться. К полудню ветер вновь усиливается до штормового, видимость падает до 50 метров. Внезапно шедшая перед нами упряжка Кейзо, едва различимая в белой пелене летящего снега, резко сворачивает вправо. Наши собаки, естественно, бегут следом. Нам с Уиллом, да и, конечно, Кейзо с Этьенном, ясно, что это ложное направление, но вожак кейзовской упряжки Кутэн решил сам распорядиться нашей судьбой. В результате самостоятельности Кутэна мы теряем след и останавливаемся. Джеф и Дахр на своей упряжке где-то впереди. Мы с Этьенном, оставив Уилла и Кейзо с упряжками, идем влево, пытаемся отыскать след нарт, но тщетно. Поверхность снега, вылизанная ветрам, была тверда настолько, что нарты практически не оставляли следа, да и .видимости почти никакой. Приняли решение стоять до улучшения погоды. Разбиваем аварийную палатку И забираемся внутрь вчетвером. Здесь не дует и достаточно тепло, пьем чай из термосов и закусываем шоколадкой. Так сидим два часа, погода не улучшается, решаем ждать до 16 часов, а затем ставить настоящий лагерь. За Джефа и Дахо мы не переживаем — у них есть все необходимое для выживания в таких и даже более суровых условиях. Вдруг прямо над головой (аварийная палатка низка) раздается веселый голос Джефа: «Привет, ребята! Долго ли будете еще бастовать?» Через мгновение в палатку просовывается раскрасневшаяся от ветра и снега физиономия. Увидев, что все в сборе и что все в порядке, Джеф улыбается нам. «А мы тут недалеко с Дахо, — говорит он, — всего одна полная веревка и сорок семь шагов». Скоро эта мера расстояния расшифровывается не без удовольствия самим Джефом. Заметив, что мы отстали, Джеф и Дахо тоже приняли решение подождать. Разбили лагерь, распрягли собак, приготовили кофе, и после этого, оставив Дахо в палатке, Джеф сделал поисковый круг на веревке длиной 150 метров. В одну из коротких пауз между порывами ветра он, кажется, увидел нечто, напоминающее палатку. Привязав веревку к ледорубу, бросился к цели — и вот он с нами. Всеобщее ликование распространяется и на погоду, она улучшается настолько, что у Уилла появляется идея продолжить маршрут, тем более что холмы Лэйн, у которых находится злополучный склад, видны невооруженным глазом, до них не более 10 миль, но Джеф отказывается идти, потому что уже распряг и накормил собак.

Однако весь следующий день мы просидели в палатках. Тридцатиградусный мороз, помноженный на штормовой ветер, перечеркнул наши надежды выйти к складу. Джеф и Кейзо дали по последней половинке суточной нормы своим собакам, у нас с Уиллом половинка еще остается. Не зная, сколько придется еще просидеть здесь, откладываем часть из своих запасов для собак. Ночь на 14 сентября одна из самых холодных и тревожных. Как будет с погодой, сумеем ли мы все-таки улучить момент для решающего броска к складу...

Утром, несмотря на непрекращающийся ветер и низкую температуру, выходим. Впереди по курсу видим вынырнувшую из облаков огромную, похожую на сахарную голову, вершину одного из холмов Лэйн. Она кажется очень высокой. Наш склад, по словам Джефа, находится западнее самого западного из холмов. Идем по крутому подъему, преодолевая ледниковый гребень, тянущийся от холмов, выходим на плоскую вершину. Ветер усиливается, и видимость, столь необходимая нам, опять ухудшается. Объявляется приз тому, кто первый увидит склад. Приз огромен — бутылка виски или бренди, которую мы по обыкновению рассчитываем отыскать среди запасенных продуктов. Внимание утраивается. Первым алюминиевый шест с флажком замечает идущий впереди, но совершенно не пьющий Джеф. Он рассчитывает получить приз эквивалентным по калориям количеством шоколада. (Как все непьющие мужчины, Джеф — отчаянный сладкоежка.) Склад полностью занесен снегом. Жан Луи и Дахо — признанные специалисты по раскопкам, начинают копать. Извлекаем из ямы 17 ящиков с собачьим кормом, достаточных для пятнадцатидневного перехода. Но главного приза не находим, как будто люди, занимавшиеся упаковкой продуктов, знали, что склад будет найден Джефом. Зато находим много писем, адресованных нам детьми, — с рисунками и старательно написанными крупными печатными буквами.

Во время обеда, когда мы с Уиллом, скрючившись и прячась от ветра, сидели за нартами, согревая руки и души чаем, к нам подошел Джеф и, как мне показалось, очень обиженным тоном заявил Уиллу, что он устал идти впереди со своей упряжкой и просит его заменить. Я, конечно, чувствовал, что этот разговор рано или поздно должен произойти. Вопрос о лидерстве в нашей экспедиции до сих пор, как мне кажется, решался неверно. Еще в Гренландии я предложил Уиллу довольно простой и, как мне казалось, рациональный вариант организации нашего движения: ежедневную смену лидирующей упряжки. При этом предлагалось, что в случае необходимости идущим впереди на лыжах будет один из двух погонщиков. На следующий день лидирующая упряжка уходит на последнее место, а вперед выходит упряжка, шедшая второй. Таким образом обеспечивалась бы необходимая сменность и собак, и людей и более равномерное распределение нагрузки между всеми участниками экспедиции. Тогда, в Гренландии, это предложение не было поддержано со ссылкой на то, что упряжка Джефа самая быстрая и поэтому должна идти впереди бессменно; что касается лидирующего лыжника, то тогда я взял эту роль на себя добровольно, так как хотел выяснить свои физические возможности перед трансантарктическим переходом. В результате — вторую половину маршрута (около 1000 километров) я все время шел первым, а упряжка Джефа бессменно шла за мной. Но в Гренландии была тренировка, и подобный риск мог быть оправдан. Иное дело здесь, когда впереди еще оставалось более 5000 километров и около пяти месяцев пути. Здесь было чрезвычайно важно правильно распределить нагрузку между всеми, от этого зависел успех экспедиции.

Помню, еще месяц назад, когда мы уже начали втягиваться в экспедиционный ритм, оставив позади все стартовые неурядицы, я вновь предложил Уиллу и всем остальным изменить организацию движения. К тому времени Тьюли и джефовская упряжка уже постоянно шли впереди. И опять мое предложение не нашло поддержки у Уилла, который предпочитал идти последним. И как ни странно, Джеф промолчал, и все осталось по-прежнему. Теперь я ожидал, что Уилл предложит мне по старой гренландской традиции возглавить гонку, но он, очевидно, приберегал меня в качестве главного резерва на крайний случай. Он предложил Этьенну пойти впереди. Однако лидерство его продолжалось недолго — всего полдня. Назавтра, 16 сентября, в день моего рождения, Уилл предложил мне пойти впереди, и я, конечно, охотно согласился; дело это было для меня привычным, да и к тому же прокатиться на лыжах по хорошей поверхности и при попутном ветре — одно удовольствие. Но, заменяя Джефа, я не предполагал, что отныне становлюсь бессменным впередиидущим.

Несколько мощных толчков двумя палками, и вот уже я мчусь, подхваченный ветром, с большой скоростью в направлении, которое указывает мне висящий на груди компас. Внезапно почувствовал, что катиться стало необыкновенно легко. Приписав это возросшей скорости ветра, я продолжаю интенсивно работать палками еще некоторое время, пока наконец не осознаю, что лечу на огромной скорости по какому-то крутому спуску в н и к у д а! Если бы в это время впереди открылась какая-либо трещина или внезапно встала пусть невзрачная стенка, исход спуска был бы ясен: я бы закончил свой жизненный путь точно в тот же день, что и начал его тридцать девять лет назад. Но даже не это, само по себе заслуживающее внимания соображение тревожило меня, когда я тщетно пытался затормозить. Я думал о идущих следом собаках и нартах с Уиллом, моим добрым близоруким другом, который не раздумывая следовал за мною, всецело доверяя мне. Я резко развернул лыжи (горнолыжник я никудышный) и, несколько раз перевернувшись, распластался по склону. Поднявшись на ноги и убедившись, что все в порядке, стал наблюдать за Уиллом. Находясь с наветренной стороны, он вряд ли видел меня, скрытого пеленой снега, зато мне вся картина спуска представлялась достаточно отчетливо. Видно было, как он пытается удержать стремительно летящие нарты в правильном положении, не давая им развернуться. Это был единственно возможный способ в его ситуации удержать нарты от опрокидывания. Скорость росла, и мне даже показалось в какой-то момент, что Уилл дрогнул и попытался притормозить нарты недозволенным приемом, но, к счастью, в этот момент опрокинулись маленькие, буксируемые им нарты, на которых мы везли спальные мешки и палатку. Скорость сразу упала, и Стигер благополучно завершил спуск. Когда все упряжки собрались внизу, я показал ребятам, какой опасности нам удалось чудом избежать. Примерно в километре правее того места, где мы так лихо скатились, тот же спуск мог бы стать для большинства из нас последним: склон холма пересекали гигантские трещины с рваными вздыбленными краями. Мы помолчали минуту, мысленно благодаря спасший нас на этот раз его Величество Случай.

К вечеру разыгралась непогода, и мы поставили лагерь, тем более что появился еще один повод, кроме моего дня рождения, отпраздновать сегодняшний день и заодно посмотреть друг на друга...

Поговорить по душам представляется нам крайне редко (последний раз это было в конце августа на дне рождения Уилла). Во время движения, естественно, не поговоришь, тем более что лица у большинства из нас на ходу закрыты масками и большими очками. А на коротких, похожих на обмороки перерывах на обед мы в основном бываем заняты борьбой с ветром, снегом и холодом. Сейчас я смотрел на Дахо и думал о том, как он изменился: здорово похудел, совершенно исчезла некоторая сановность его профессорской фигуры, кожа на щеках и крыльях носа почернела и покрылась характерными для обморожения струпьями, глаза стали печальными. Большие пальцы обеих рук Дахо были заклеены лейкопластырем — так он предохранял очень болезненные трещины, образовавшиеся на кончиках пальцев от резких перепадов температуры и сухости воздуха. Надо сказать, что трещины эти мучили всех нас без исключения, особенно при выполнении каких-либо мелких, требующих сноровки пальцев работ, как, например, вязание узлов, починка одежды, застегивание «молний», записи ручкой и, наконец, участие в праздниках, когда приходится, буквально стиснув зубы, держать на весу наполненные рюмки...

День рождения я отметил в горах Гутенко в точке с координатами: 71,6 южной и 65,0 западной.

Продолжение следует

Виктор Боярский | Фото участников экспедиции

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 3949