В тупике. Май Шевалль и Пер Вале

01 августа 1981 года, 00:00

В тупике. Май Шевалль и Пер Вале

Утром двадцать седьмого декабря Меландер выглядел таким разочарованным и озадаченным, что Гюнвальд Ларссон нашел необходимым спросить:
— Что с тобой? Не попался миндаль в рождественской каше?
— С кашей и миндалем мы покончили двадцать лет назад, когда поженились,— ответил Меландер.— Нет, просто до сего времени я никогда не ошибался.
— Когда-то же надо начать,— утешил его Рённ.
— Да, конечно. Но я все равно не понимаю.
— Чего ты не понимаешь? — спросил, входя в комнату, Мартин Бек.
— Случая с Ёранссоном. Как я мог ошибиться?
— Я вот вернулся с Вестберга,— сказал Мартин Бек,— и узнал об одной вещи, которая может тебя утешить.
— Что именно?
— В деле об убийстве Тересы не хватает одной страницы. А если быть точным — тысяча двести сорок четвертой.

В три часа пополудни Колльберг остановился перед автомобильной фирмой в Сёдертелье. В кармане у него лежала чуть подретушированная фотография с рекламного рисунка «моррис минор» модели пятидесятых годов. Из трех свидетелей, видевших машину на Стадехагсвеген шестнадцать с половиной лет назад, двое уже умерли — полицейский и механик. Однако лучший эксперт, мастер автомобильной мастерской, был жив-здоров и работал в Сё-дертелье.

Колльберг подошел к нему и, даже не показывая своего удостоверения, просто положил на стол фотографию:
— Что это за машина?
— «Рено КВ-4». Старый шарабан.
— Вы уверены?
— Конечно, уверен. Я никогда не ошибаюсь.
— Благодарю,— сказал Колльберг и протянул руку за фотографией.

Мужчина озадаченно посмотрел на него и сказал:
— Постойте, вы хотите меня обмануть?

Он присмотрелся внимательней к фотографии и секунд через пятнадцать произнес:
— Нет, это не «рено». Это «моррис». «Моррис-минор». Но с этой фотографией что-то не в порядке.
— Да,— ответил Колльберг.— Она немного подретуширована, словно сделана при плохом освещении или в дождь.

Мужчина вытаращил глаза.
— Слушайте, кто вы?
— Из полиции,— ответил Колльберг.
— Как я не догадался? — сказал мужчина.— Ранней осенью здесь уже был один полицейский.

Под вечер того же дня, в половине шестого, Мартин Бек собрал своих ближайших сотрудников на совещание. Нурдин и Монссон уже возвратились, следовательно, можно сказать, что команда была в полном составе.
— Так, недостает одной страницы,— удовлетворенно сказал Меландер.— Кто же ее взял?

Мартин Бек и Колльберг быстро переглянулись.
— Кто-либо из вас может сказать о себе, что он мастер производить обыск? — спросил Мартин Бек.
— Я,— вяло ответил Монссон.— Когда где-то что-то пропадает, обязательно найду.
— Чудесно,— молвил Мартин Бек.— Обыщешь квартиру Оке Стенстрёма на Чёрховсгатан.
— Что же мне там искать?
— Страницу из полицейских протоколов,— сказал Колльберг.— Ее номер — тысяча двести сорок четыре, а в тексте, возможно, фигурирует Нильс Эрик Ёранссон.
— Пойду завтра,— сказал Монссон.— Днем лучше искать.
— Прекрасно,— ответил Мартин Бек.

На следующий день в два часа на столе у Мартина Бека зазвонил телефон.
— Привет, это Пер Монссон. Я в квартире Стенстрёма. Здесь нет той страницы.
— Ты уверен?
— Конечно,— обиженно сказал Монссон.— Но уверены ли вы, что это он ее взял?
— По крайней мере, так думаем.
— Гм, тогда поищу в другом месте,— сказал Монссон.

Мартин Бек потер пальцами лоб и спросил:
— Где это «в другом месте»?

Но Монссон уже положил трубку.
— Ведь в архиве должна быть копия,— сказал Гюнвальд Ларссон,— или в прокуратуре.

Поиски протоколов по делу Тересы начались после рождества, но наступил новый, 1968 год, прошло некоторое время, прежде чем они дали какой-то результат.

Только утром пятого января кипа запыленных бумаг очутилась на столе у Мартина Бека. Не надо было иметь глаз детектива, чтобы сразу узнать, что их извлекли из самых глубоких закутков архива и что много лет их не касалась ни одна человеческая рука.

Мартин Бек быстро переворачивал бумаги и нашел тысяча двести сорок четвертую страницу. Колльберг наклонился через плечо Мартина Бека и стал читать вместе с ним:

«Допрос продавца Нильса Эрика Ёранссона 7 августа 1951 года.

О себе Ёранссон говорит, что в настоящее время работает в фирме „Всеимпорт": Холлендарегатан, 10, Стокгольм.

Ёранссон признался, что с Тересой Камарайо встречался два раза. Первый раз — в квартире на Свартсмангатан, где присутствовало много других лиц. Из них он помнит только какого-то Биргера Свенссона-Раска. Вторично Ёранссон встретился с нею в погребке на Холлендарегатан. Ёранссон говорит, что не помнит точной даты, но уверяет, что эти встречи имели место через несколько дней одна после другой где-то в конце ноября и в начале декабря прошлого, то есть 1950 года.

Со 2 по 13 июня Ёранссон находился в Экшё, куда поехал на своей собственной машине номер А 6310 и, выполнив задание — продав партию одежды для фирмы, где он работал,— возвратился в Стокгольм. Ёранссон имеет машину марки «моррис-минор», модель 1949 года. Допрошенный прочитал протокол и согласился с ним.

Вел допрос (подпись).

Нахождение Ёранссона в Экшё подтверждает персонал городской гостиницы. Допрошенный по этому поводу бармен названной выше гостиницы Сверкер Юнссон свидетельствует, что 10 июня Ёранссон сидел в гостиничном ресторане до 23.30, пока ресторан не закрыли. Ёранссон был пьян. Показания Сверкера Юнссона подтвержают записи в гостиничном счете Ёранссона».
— Ну вот,— сказал Колльберг,— все ясно.
— Что ты теперь думаешь делать?
— То, что не успел сделать Стенстрём. Поехать в Экшё.

Колльберг ехал целую ночь, триста тридцать пять километров в метель, по заносам, но не очень устал. Городская гостиница около рынка оказалась старинным зданием, которое чудесно вписывалось в идиллическую картину зимнего городка, словно взятую с праздничной открытки. Бармен Сверкер Юнссон умер десять лет назад, но копия гостиничного счета не потерялась, хотя нашлась лишь через несколько часов в запыленной картонной коробке на чердаке.

Счет подтверждал, что Ёранссон жил в гостинице одиннадцать суток. Он ежедневно ел и пил в гостинице и подписывал ресторанные счета, которые добавлены к плате за проживание. Были и другие добавления, например, счет за телефонный разговор, но номер, по которому звонил Ёранссон, не был указан. Однако внимание Колльберга сразу привлекло кое-что другое.

Шестого июня 1951 года гостиница в счет Ёранссона внесла пятьдесят две кроны и двадцать пять ере, выплаченные одной автомастерской. Сумма предназначалась «за ремонт и буксирование».
— Существует ли эта мастерская в настоящее время? — спросил Колльберг хозяина гостиницы.
— Да-да, и на протяжении двадцати пяти лет не меняла владельца. Поезжайте в направлении Лонганеса и...

Человек, что двадцать пять лет держал мастерскую, недоверчиво посмотрел на Колльберга.
— Говорите, шестнадцать с половиной лет назад? Как же я, черт возьми, могу помнить, кому тогда ремонтировал машину?
— А вы не ведете запись?
— Веду. С этим у меня все в порядке.

Где-то за полчаса хозяин автомастерской нашел старую книгу. Он не хотел выпускать ее из рук, а осторожно листал страницы сам, пока нашел необходимую дату.
— Шестое июня,— молвил он.— Вот эта запись. Машину взяли от гостиницы, так и есть. Разрядился аккумулятор. Это стоило владельцу пятьдесят две кроны и двадцать пять ере с пригоном и всем.

Колльберг ждал.
— С пригоном,— пробормотал хозяин мастерской.— Какая бессмыслица! Мог вынуть аккумулятор и сам его привезти.
— По машине есть какие-то данные?
— Есть. Постойте... сейчас. Трудно прочитать. Кто-то мазанул масляным пальцем по номеру. Во всяком случае, машина была стокгольмская
— Вы не знаете, какой марки?
— Почему же, «форд-ведетта».
— А не «моррис-минор»?
— Если здесь написано «форд-ведетта», то так и было, могу присягнуть,— ответил хозяин мастерской.— «Моррис-минор»? Да это же чертовская разница!

Когда Колльберг возвратился в гостиницу в Экшё, был уже вечер. Он замерз, проголодался и устал, поэтому не сел за руль машины, а взял себе номер в гостинице. Потом искупался и заказал обед, а ожидая, пока ему принесут еду, два раза поговорил по телефону. Сперва с Меландером.
— Ты не мог бы мне сказать, у кого из перечисленных в списке лиц была в июне пятьдесят первого машина? И какой марки?
— Мог бы. Завтра утром скажу.
— И какого цвета был «моррис» у Ёранссона?
— Хорошо.

Потом он позвонил Мартину Беку.
— У Ёранссона не было «морриса» в то время. У него была другая машина.
— Стенстрём это уже знал.
— Поручи кому-нибудь выяснить, кто был владельцем фирмы на Холлен-дарегатан, когда там работал Ёранссон, и чем она торговала?
— Хорошо.
— Я вернусь завтра после обеда.

Рённ думал об Ульссоне и о счете из ресторана, найденном среди вещей Ёранссона. Во вторник после обеда у него блеснула одна мысль, и, как обычно, когда его что-то беспокоило, он пошел к Гюнвальду Ларссону.
— Я вот думаю о той записке с инициалами «Б. Ф.»,— сказал Рённ.— В списке знакомых Тересы, что составили Меландер с Колльбергом, есть три лица с такими инициалами: Бу Фростенссон, Бенгт Фредрикссон и Бьёрн Форсберг.
— Ну и что?
— Следовало бы незаметно посмотреть на них: может, кто похож на Ульссона.
— А ты знаешь, где их найти?
— Наверно, Меландер знает.

Меландер в самом деле знал. В течение двадцати минут он выяснил, что Форсберг находится дома, а после второго завтрака собирается в свою контору. В двенадцать он должен обедать с клиентом в «Амбассадоре». Фростенссон был на киностудии, где снимался в небольшой роли.
— А Фредрикссон, наверное, тянет пиво в кафе «Тиан». По крайней мере, в такое время он всегда там сидит.
— Я поеду с вами,— довольно неожиданно заявил Мартин Бек.

Бенгт Фредрикссон действительно сидел в пивной в Старом городе. Он был очень полный, имел пышную, взлохмаченную рыжую бороду и косматую седую шевелюру.

В большом павильоне киностудии в Сольне руководитель съемок повел их длинными запутанными коридорами в дальний угол.
— Фростенссон занят в пятиминутном эпизоде,— сказал он.— Это будет его единственная реплика в фильме.

Мартин Бек, Рённ и Гюнвальд Ларссон остановились вдали, но в ярком свете рефлекторов хорошо видели сцену за перепутанными кабелями и подвижными кулисами. Сцена, вероятно, изображала интерьер лавки.
— Внимание! — заорал режиссер.— Тихо! Камера!

Мужчина в колпаке пекаря и в белом халате вышел на свет и сказал:
— Ладно. Что вы желаете?

Фростенссону пришлось пять раз повторять свою единственную реплику. Это был худой лысый мужчина, он запинался, уголки рта и веки у него нервно дергались.

Через полчаса Гюнвальд Ларссон остановил машину за двадцать пять метров от ограды виллы Бьёрна Форсберга в Стоксунде. Мартин Бек и Рённ пригнулись на заднем сиденье. Через открытую дверь гаража можно было увидеть черный «мерседес» новейшей модели.
— Он скоро должен выйти, если не хочет пропустить обед со своим клиентом,— сказал Гюнвальд Ларссон.

Они ждали минут пятнадцать, когда дверь виллы открылась и на лестницу вышел мужчина в сопровождении светловолосой женщины с девочкой лет семи. Он поцеловал женщину в щеку, поднял девочку и прижал к себе. Потом пружинистым быстрым шагом направился к гаражу, сел в машину.

Бьёрн Форсберг был высокий стройный мужчина с красивым, словно с картинки иллюстрированного еженедельника, лицом. В сером плаще, с волнистыми, зачесанными назад волосами, он казался моложе своих сорока восьми лет.
— Как Ульссон,— сказал Рённ.— Особенно похожи фигура и одежда, то есть плащ.
— Угу,— буркнул Гюнвальд Ларссон.— Только разница в том, что Ульссон носит свою тряпку уже три года и заплатил за нее три сотни на распродаже залежавшихся товаров, а этот за свой плащ отдал, наверное, тысячи три. Но такие, как Шверин, не видят подобной разницы.

Все расчеты Колльберга мгновенно полетели кувырком. Во-первых, он проспал дольше, чем думал, а во-вторых, погода совершенно испортилась. В половине второго он еще только достиг мотеля около Линчёпинга. Там он выпил кофе, съел булочку и позвонил в Стокгольм.
— Ну что ты выяснил?
— Только у девятерых из них были машины летом пятьдесят первого,— ответил Меландер.— Леннарт Линдгрен — новый «фольксваген», Рюне Бенгтссон — «паккард-49», Ян Карлссон — «ДВК-38», Уве Эрикссон — старый «опель-капитан», Бьёрн Форсберг — «форд-ведетта-49» и...
— Постой. Еще кто-либо имел такую машину?
— «Ведетту»? Никто.
— Достаточно.
— Первичная окраска ёранссоновского «морриса» светло-зеленая. Но он мог и перекрасить ее.
— Хорошо. Можешь связать меня с Мартином?
— Еще только одно. Ёранссон отдал в то лето свою машину на лом. Ее номер вычеркнут из списка пятнадцатого августа, всего через неделю после того, как он давал показания в полиции.

Колльберг бросил в автомат еще крону и, пока в трубке потрескивало, нетерпеливо думал о том, что его еще ожидают двести километров дороги.
— Да, у телефона комиссар Бек.
— Привет. Так чем та фирма торговала?
— Думаю, что краденым товаром. Но это никогда не удавалось доказать. У нее было несколько агентов, которые ездили по стране и сбывали одежду и другие вещи в провинциях.
— А кто был ее хозяином?
— Бьёрн Форсберг.

Колльберг немного подумал, потом сказал:
— Передай Меландеру, чтобы он все свое внимание обратил на Форсберга. И попроси Ельма, чтобы он или кто-то другой подождал в лаборатории, пока я вернусь. Мне надо сделать анализ одной вещи.

Было уже почти пять, а Колльберг еще не приехал. Меландер вошел к Мартину Беку, держа в одной руке трубку, а в другой свои записи. Он сразу начал рассказывать:
— Бьёрн Форсберг женился семнадцатого августа пятьдесят первого года на Эльзе Беатриче Хоканссон, единственной дочери Магнуса Хоканссона, директора фирмы, которая торговала строительными материалами. Форсберг сразу покончил со своей сомнительной деятельностью типа руководства фирмы на Холлендарегатан. Он старательно взялся за работу, изучил торговлю, экономику и стал находчивым предпринимателем. Когда десять лет тому назад Хоканссон умер, дочь унаследовала все его имущество и фирму, но Форсберг стал ее директором-исполнителем еще в середине пятидесятых годов. В пятьдесят девятом году он приобрел виллу в Стоксунде. Она стоила ему где-то с полмиллиона.

Мартин Бек спросил:
— Как долго он знал эту девушку, прежде чем женился на ней?
— Кажется, они встретились в марте пятьдесят первого,— ответил Меландер.— Форсберг был любителем зимнего спорта. В конце концов, он им и остался. Его жена также. То была как будто так называемая любовь с первого взгляда. Потом они часто встречались до свадьбы, и он бывал в доме ее родителей. Тогда ему было тридцать два года, а Эльзе Хоканссон двадцать пять.

Меландер перевернул листок в своих записях.
— Их супружеская жизнь ничем не омрачалась. Имеют троих детей: двух мальчиков, тринадцати и двенадцати лет, и семилетнюю девочку. Свою машину «форд-ведетта» Форсберг продал сразу после свадьбы и купил «линкольн». С того времени у него было много разных машин.

Меландер закончил и закурил трубку.
— Это уже все?
— Есть еще одна деталь. Мне кажется, важная. Бьёрн Форсберг был добровольцем в финской войне сорокового года. Тогда ему был двадцать один год, и он пошел на фронт сразу после службы в армии здесь, у нас. Он происходит из буржуазной семьи и подавал большие надежды.
— О'кэй, наверное, это он.
— Похоже на то,— молвил Меландер.
— Кто здесь еще есть?
— Гюнвальд Ларссон, Рённ, Нурдин и Эк. Проверим его алиби?
— Вот именно,— сказал Мартин Бек.

Колльберг добрался до Стокгольма только в семь часов. Прежде всего он поехал в лабораторию и оставил там журнал из автомобильной мастерской.
— У нас нормированный рабочий день,— недовольно молвил Ельм.— До пяти.
— Ты нас очень обяжешь, если...
— Ну хорошо, хорошо. Я скоро позвоню. Надо прочитать номер машины?
— Да. Я буду на Кунгсхольмсгатан.

Колльберг и Мартин Бек еще не успели и словом перемолвиться, как позвонил Ельм.
— Шесть, семь, ноль, восемь,— коротко сказал он.

— Замечательно.
— Это была легкая работа. Ты мог бы и сам прочитать.

Колльберг положил трубку. Мартин Бек вопросительно посмотрел на него.
— Так. Ёранссон ездил в Экшё на машине Форсберга. Здесь нет сомнения. Как там с его алиби?
— Слабовато. В июне пятьдесят первого он жил в отдельной однокомнатной квартире на Холлендарегатан, в том самом доме, где размещалась его загадочная фирма. На допросе он сказал, что вечером десятого июня был в Нортелье. Видимо, он на самом деле был там. Его видели в семь часов несколько лиц. Потом он согласно его же словам возвратился последним поездом домой и прибыл в Стокгольм в половине двенадцатого ночи. Сказал также, будто бы одолжил машину одному из своих агентов, что тот тоже подтвердил.
— Но старательно избегал упоминания, что поменялся машиной с Ёранссоном.
— Да,— молвил Мартин Бек.— Следовательно, у него был «моррис» Ёранссона, а поэтому дело предстает в совсем ином свете. Он мог легко добраться до Стокгольма за полчаса. Машина обычно стояла во дворе того дома, где размещалась фирма, и невозможно проверить, была ли она тогда там. Зато мы узнали, что в доме есть морозильная камера, где лежали меха, официально принятые на сохранность летом, а на самом деле, наверное, краденые. Как ты считаешь, для чего он поменял машину?
— Это просто объяснить,— сказал Колльберг.— Ёранссон вез с собой много одежды и всякого барахла. А в «ведетте» Форсберга в три раза больше места, чем в «моррисе».

Он немного помолчал и добавил:
— Ёранссон, видимо, спохватился уже потом. Возвратившись, он узнал обо всем и сообразил, что ту машину держать небезопасно. Поэтому он после допроса в полиции сразу же отдал ее на лом.
— А что говорил Форсберг о своих отношениях с Тересой? — спросил Мартин Бек.
— Что впервые встретил ее на танцах осенью пятидесятого года, а потом виделся с нею несколько раз — сколько именно, не помнит. А когда познакомился со своей будущей женой, Тереса перестала его интересовать.
— Так и сказал?
— Дословно. Как ты думаешь, зачем он ее убил? Чтобы избавиться от нее?
— Возможно. Ведь все говорили, что она была навязчива.
— Разумеется. А потом ему выпало непостижимое счастье: свидетели перепутали марку машины. Форсберг наверняка узнал об этом. Фактически мог чувствовать себя в безопасности, только Ёранссон его беспокоил.
— Ёранссон и Форсберг были приятелями,— сказал Мартин Бек.
— А далее все затихло до тех пор, пока Стенстрём не начал ворошить дело Тересы и не получил от Биргерссона неожиданную информацию. Следователь понял, что Ёранссон, единственный из всех причастных к тому делу, имел «моррис-минор». Да еще той же самой окраски. Стенстрём по собственной инициативе допросил многих лиц и начал наблюдать за Ёранссоном. Конечно, он быстро заметил, что Ёранссону кто-то давал деньги, и пришел к выводу, что это, видимо, убийца Тересы Камарайо. Ёранссон начал все больше и больше нервничать... Кстати, знаем ли мы, где он жил с восемнадцатого октября до тринадцатого ноября?
— Да, на барже на озере Клара. Нурдин сегодня утром нашел это место.

Колльберг кивнул.
— Стенстрём рассчитал, что Ёранссон рано или поздно приведет его к убийце, потому и наблюдал за ним день за днем и, наверное, не прячась. И как оказалось, имел основания. Для него самого все закончилось катастрофой. Если бы он пораньше поехал в Экшё...

Колльберг замолчал. Мартин Бек задумчиво потирал переносицу большим и указательным пальцами правой руки.
— Да, как будто все сходится,— сказал он,— даже психологически. Остается девять лет до того времени, когда по делу Тересы за давностью не будут привлекать к ответственности. А убийство — единственное преступление, которое может принудить более или менее нормального человека впасть в крайность, лишь бы его не изобличили. Кроме того, Форсбергу есть что терять.
— Знаем ли мы, что он делал вечером тринадцатого ноября?
— Да, он убил всех тех людей в автобусе, а среди них Стенстрёма и Ёранссона, которые в этой ситуации были для него смертельно опасными. Но фактически мы знаем только то, что он имел возможность совершить это убийство.
— Откуда мы это знаем?
— Гюнвальду посчастливилось перехватить служанку Форсберга. Каждый понедельник вечером она свободна. Ночь с тринадцатого на четырнадцатое она провела у своего приятеля. Из того же источника нам стало известно, что жена Форсберга была тогда на женском собрании. Следовательно, Форсберг должен был сидеть дома, так как они никогда не оставляли детей одних.
— А какое, по-твоему, у него психическое состояние? — спросил Колльберг.
— Видимо, очень плохое. На грани срыва.
— Речь идет о том, достаточно ли у нас материала, чтобы арестовать его,— сказал Колльберг.
— За автобус недостаточно,— ответил Мартин Бек.— Но мы можем его арестовать как лицо, на которое падет подозрение в убийстве Тересы Камарайо.
— Когда?
— Завтра до обеда.
— Где?
— В его конторе. Как только он явится туда. Нет надобности делать это при жене и детях, а особенно когда он в состоянии крайнего отчаяния.
— Как?
— Как можно деликатнее. Без стрельбы и выламывания дверей.

Колльберг немного подумал и поставил последний вопрос:
— Кто?
— Я и Меландер.

Когда Мартин Бек и Меландер зашли в приемную, блондинка возле коммутатора за мраморным столиком отложила пилочку для ногтей.

Кабинет Бьёрна Форсберга помещался на шестом этаже дома на Кунг-сгатан.

Было еще только пять минут десятого, а они знали, что Форсберг обычно не приходит раньше чем в половине десятого.
— Сейчас придет его секретарша,— сказала блондинка.— Будьте добры, садитесь и подождите.

В глубине приемной, за спиной у телефонистки, вокруг длинного стола, покрытого стеклом, стояло несколько кресел. Мартин Бек с Меландером повесили пальто и сели.

В комнате было шесть дверей без табличек. Одна из них приоткрытая. Мартин Бек поднялся, заглянул в нее и исчез в комнате. Меландер вынул трубку, табак и закурил. Мартин Бек вернулся и снова сел.

Они ожидали молча. Время от времени тишину прерывал лишь голос телефонистки и щелканье коммутатора, когда она соединяла собеседников. Да еще доносился приглушенный уличный шум. Мартин Бек листал какой-то технический журнал. Меландер, держа трубку и зажмурив глаза, отдыхал в кресле.

В двадцать минут десятого в приемную зашла женщина в шубе, сапогах и с большой сумкой через плечо.

Женщина едва кивнула головой телефонистке и быстрыми шагами подошла к приоткрытой двери. На ходу она равнодушно посмотрела на посетителей и закрыла дверь за собой.

Еще через десять минут пришел Форсберг.

Он был одет точно так же, как в предыдущий день, и шел быстро и энергично. Он хотел повесить свой плащ, когда заметил Мартина Бека и Меландера. На миг он застыл, но быстро овладел собой, повесил плащ и подошел к ним.

Мартин Бек и Меландер одновременно поднялись. Бьёрн Форсберг вопросительно свел брови. Он уже хотел что-то сказать, но Мартин Бек опередил его:
— Комиссар Бек. А это старший следователь Меландер. Мы хотели бы поговорить с вами.
— Очень приятно,— ответил Форсберг,— заходите.

Он казался совсем спокойным, даже веселым. Пропустив их в дверь, он кивнул секретарше и сказал:
— Добрый день, госпожа Шельд. Мы с вами поговорим потом. Я только отпущу этих господ.

Он провел их в свой кабинет, просторный, светлый и элегантно обставленный. Почти весь пол покрывал толстый серый ковер. Большой полированный стол был пуст. Два телефона и диктофон размещались на столике рядом с черным кожаным креслом. На широком подоконнике стояли четыре фотографии в оловянных рамках — жены и троих детей. На стене между окнами висел портрет, написанный маслом, наверное, покойного тестя. Бар, стол для совещаний с графином и стаканами на подставке, кушетка, стеклянный шкаф с книгами и фарфоровыми безделушками, сейф, вмонтированный в стену.

Все это Меландер приметил, пока Бьёрн Форсберг уверенной походкой шел к своему столу.

Бьёрн Форсберг стал за столом, оперся на него левой рукой, наклонился и правую руку засунул в ящик. Когда он ее вынул, пальцы его сжимали пистолет.

Глядя на Мартина Бека почти веселыми глазами, Бьёрн Форсберг засунул пистолет как можно глубже в рот, сжал губы вокруг блестящего дула и нажал на спусковой крючок.

Все это произошло так быстро, что Мартин Бек и Меландер успели пройти только половину расстояния от двери до стола, когда Бьёрн Форсберг свалился на него.

Пистолет был снят с предохранителя, крючок стоял на взводе, он резко щелкнул, но пуля не вылетела из ствола. Она оставалась в гильзе. А патрон лежал в правом кармане брюк Мартина Бека вместе с еще пятью, вынутыми из пистолета.

Мартин Бек вынул патроны, покрутил их пальцами и прочитал надпись вокруг капсюля: «Металлверкен-38». Патроны были шведские, но пистолет американский: «Смит энд Вессон 38 спешиал», сделанный в Спрингфилде, штат Массачусетс.

Бьёрн Форсберг лежал, прижавшись лицом к блестящей поверхности стола. Он весь дрожал. Потом свалился на пол и закричал.
— Позвоните в «Скорую помощь»,— сказал Меландер.

Вот так Рённу снова пришлось сидеть со своим магнитофоном в отдельной палате Каролинской больницы. Только не в травматологическом отделении, а в психиатрическом, и рядом с ним дежурил не несносный Ульхольм, а Гюнвальд Ларссон.

Бьёрна Форсберга лечили разными способами, успокоительными уколами и тому подобным, и психиатр, наблюдая за его состоянием, уже несколько часов сидел в палате. Однако пациент все время повторял только одно:
— Почему вы не дали мне умереть?

Он повторял эти слова уже бесчисленное количество раз и снова сказал:
— Почему вы не дали мне умереть?
— А ты подумай,— пробормотал Гюнвальд Ларссон.

Врач укоризненно посмотрел на него.

Откровенно говоря, они бы здесь не сидели, если бы врачи не заявили, что Форсберг может умереть. Они сказали, что пациент перенес очень сильный шок, что у него слабое сердце и каждую минуту можно ожидать сердечного приступа, который его убьет.
— Почему вы не дали мне умереть? — спросил Форсберг.
— А почему вы не дали жить Тересе Камарайо? — спросил Гюнвальд Ларссон.
— Потому что больше не мог. Я вынужден был от нее избавиться.
— Ну хорошо,— терпеливо сказал Рённ,— а почему вы вынуждены были от нее избавиться?
— Я не имел иного выбора. Она бы разбила мне жизнь.
— Ну, кажется, она и так разбита,— молвил Гюнвальд Ларссон.

Врач строго посмотрел на него.
— Вы не понимаете,— сказал Форсберг.— Я велел ей больше не приходить. Даже дал денег, хотя у самого не очень много было, а она все-таки...
— Что вы хотели сказать? — мягко спросил Рённ.
— Она меня преследовала. Когда я в тот вечер вернулся домой, она лежала в моей кровати. Она знала, где я обычно кладу запасной ключ, и залезла в квартиру. А моя жена... моя невеста должна была вот-вот прийти. Не было другого выхода...
— А потом?
— Я вынес ее в холодильную камеру.
— И вы не боялись, что там ее кто-нибудь найдет?
— От камеры было только два ключа. Один у меня, а второй у Ниссе Ёранссона. А Ниссе тогда не было.
— Сколько вы ее там держали? — спросил Рённ.
— Пять суток. Я ждал, пока пойдет дождь.
— Так, дождь вы любите,— заметил Гюнвальд Ларссон.
— Как вы не понимаете? Она же в один миг разбила бы мою жизнь. Все разрушила бы, что я запланировал.

Рённ кивал головой. Пока все шло наилучшим образом.
— Где вы взяли автомат? — внезапно спросил Гюнвальд Ларссон.
— Привез его с войны.— Форсберг какое-то время помолчал.— Я убил им троих большевиков.
— А где он теперь?
— Там, где его никто не найдет. — Как вы относились к Нильсу Эрику Ёранссону? — спросил Рённ.
— Ниссе был хороший парень. Я был для него как отец.
— А все-таки убили его.
— Он угрожал моему существованию, Существованию моей семьи. Всему, ради чего я жил. Всему, что у меня было. Не было иного выхода. Но я умертвил его быстро и безболезненно, Не мучил так, как вы меня мучите.
— А Ниссе знал, что это вы убили Тересу? — спросил Рённ.
— Догадывался,— молвил Форсберг.— Ниссе был неглупый парень. И добрый товарищ. Я дал ему десять тысяч крон и новую машину, когда женился. И мы разлучились навсегда…
— Навсегда?
— Да. От него все это время не было никаких вестей. Вплоть до этой осени. А осенью он позвонил и сказал, что кто-то наблюдает за ним днем и ночью. Он был напуган и без денег. Деньги он получил. Я пробовал уговорить его, чтобы он выехал за границу.
— А он не согласился?
— Нет. Он уже слишком опустился морально. И был напуган до смерти. Боялся, что, когда он выедет, на него падет подозрение.
— Поэтому вы его убили?
— Я вынужден был его убить. Ситуация не оставила мне выбора. Он бы разрушил мою жизнь. Будущее моих детей. Решительно все. Он не хотел этого, но был слабый, напуганный, на него нельзя было положиться. Я знал, что рано или поздно он придет ко мне искать защиты. И этим меня погубит. Или же его схватит полиция и заставит все рассказать. Он был наркоман, слабый, ненадежный человек. Полиция мучила бы его, пока он не сказал бы все, что знал.
— Полиция не имеет привычки мучить людей,— сказал Рённ,

Форсберг впервые повернул голову в его сторону. Руки и ноги у него были связаны ремнями. Он посмотрел на Рённа и сказал:
— А как назвать то, что вы делаете со мной?

Рённ опустил глаза.
— Где вы сели в автобус? — спросил Гюнвальд Ларссон.
— На Кларабергсгатан. Перед универмагом Олена.
— Как вы добрались до Стокгольма?
— Машиной. Я ее оставил около конторы.
— Откуда вы знали, в каком автобусе будет ехать Ёранссон?
— Он позвонил мне, и я с ним договорился.
— Иными словами, вы ему сказали, как он должен поступить, чтобы его убили? — спросил Гюнвальд Ларссон.
— Как вы не понимаете, что я не имел выбора? Кроме того, я сделал это . гуманно, он ничего не понял и не заметил.
— Гуманно? Какая же это гуманность?
— Вы не можете оставить меня в покое?
— Еще нет. Прежде расскажите про автобус.
— Хорошо. А тогда вы оставите меня? Обещаете?

Рённ посмотрел на Гюнвальда Ларссона и сказал:
— Да, обещаем,
— Ниссе позвонил мне в контору в понедельник утром. Он был в отчаянии, заявил, что преследователь не спускает с него глаз. Я понял, что долго он не выдержит. Я знал, что вечером жены и служанки не будет дома. И погода была такая, как надо. Дети ложатся спать рано, так вот я...
— Что вы?
— Я сказал Ниссе, что хочу сам посмотреть на его преследователя, сказал, чтоб он заманил его в Юргорден, подождал там двухэтажный автобус, сел в него в десять часов и проехал до конечной остановки. За четверть часа перед выездом он должен был позвонить мне в контору. Я выехал из дому в девять, поставил на стоянке машину, зашел в контору и там подождал звонка. Я не включал света, Ниссе позвонил, как мы и договорились. Я спустился вниз на улицу и подождал, пока подъедет автобус,
— Вы присмотрели это место заранее?
— Я ездил тем маршрутом днем. И рассчитывал, что до конечной остановки будет ехать всего несколько пассажиров. Конечно, было бы лучше, чтобы в автобусе остались только Ниссе, его преследователь, водитель и еще кто-нибудь,
— Кто-нибудь еще? — сказал Гюнвальд Ларссон,— А кто именно?
— Все равно кто. Для видимости.

Рённ посмотрел на Гюнвальда Ларссона и покачал головой. Потом повернулся к Форсбергу и спросил:
— А что вы чувствовали?
— Всегда тяжело на что-то решаться. Но у меня такая натура, что когда я что-то надумаю сделать, то...
— Следовательно, вы заранее решили убить Ёранссона и следователя Стенстрёма, не так ли? — спросил Гюнвальд Ларссон.
— Так.
— А откуда вы знали, что Стенстрём полицейский?
— Я за ним давно наблюдал. Незаметно для Ниссе.
— Как вы узнали, что он работает по собственному почину?
— Его никто не сменял. И я сделал вывод, что он работает один. Для карьеры.

Гюнвальд Ларссон минуту помолчал.
— Вы сказали Ёранссону, чтобы он не брал никаких документов? — наконец спросил он.
— Да, еще когда он звонил мне первый раз, я велел ему не брать никаких документов.
— Как вы научились открывать двери автобуса?
— Я наблюдал, как это делает водитель.
— Где именно вы сидели в автобусе? Внизу или наверху?
— Наверху. Там больше никого не было.
— А потом вы сошли по лестнице с автоматом?
— Да. Я спрятал его под плащом, чтобы Ниссе и те, кто сидел сзади, ничего не заметили. А все-таки один пассажир поднялся. К этому надо было быть готовым.
— А если бы автомат отказал? Насколько я помню, эти старые хлопушки часто подводили.
— Я был уверен, что он выстрелит. Я знал свое оружие, да и проверил его, когда брал в контору.
— А когда вы его взяли туда?
— За несколько недель перед тем.
— А до этого где держали?
— В чемодане на чердаке. Вместе с другими своими трофеями.
— Как вы покинули место преступления после того, как убили всех пассажиров?
— Я побежал на восток по Норра Сташунсгатан, сел около Хага в такси, забрал от конторы машину и поехал в Стоксунд.
— А до того как сесть в такси, выбросили автомат? — спросил Гюнвальд Ларссон.— Не волнуйтесь, мы его найдем.

Форсберг ничего не сказал.
— Что вы чувствовали? — снова спросил Рённ.— Когда стреляли?
—Я защищал себя, свою семью, свой дом и свое предприятие. Вы когда-нибудь сидели с оружием в руках, зная, что через пятнадцать секунд вам надо броситься в окоп, полный врагов?
— Нет, не сидел,— ответил Рённ.
— Тогда вы ничего не понимаете! — крикнул Форсберг.— И довольно вам болтать! Как такой болван может меня понять!
— Больше я не разрешаю производить допрос,— вмешался врач.— Его надо забрать на процедуры.

Он нажал кнопку звонка, и в палату зашли двое санитаров. Форсберг продолжал кричать, пока его кровать выкатывали в коридор.

Рённ начал укладывать магнитофон.
— Ненавижу таких подлецов,— вдруг заявил Гюнвальд Ларссон.
— Что?
— Я тебе скажу то, чего никогда никому не говорил,— молвил Гюнвальд Ларссон.— Мне жаль почти каждого, с кем меня сводит моя работа. Они какие-то затравленные, жалеют, что вообще родились на свет. Не их вина, что они ничего не понимают, что им нет счастья в жизни. Вот такие типы, как этот, разрушают их жизнь. Самовлюбленные свиньи, которые думают только о своих деньгах, своем доме, своей семье и своем так называемом положении. Которые считают, что могут издеваться над другими только потому, что им посчастливилось завладеть лучшим положением. Таких типов бесчисленное множество, только большинство из них не такие глупые, чтобы душить португальских проституток. Поэтому мы с ними никогда не имеем дела. Нам приходится видеть только их жертвы. Этот тип — исключение.
— Да, наверное, ты говоришь правду,— сказал Рённ.

Они вышли из палаты. В глубине коридора перед одной дверью стояли двое полицейских, скрестив руки на груди.
— Ага, это вы,— буркнул Гюнвальд Ларссон.— И в самом деле эта больница уже на территории Сольны.
— Вы его все же поймали,— сказал Квант.
— Наконец,— добавил Кристианссон.
— Не мы,— сказал Гюнвальд Ларссон,— главную работу выполнил Стенстрём.

Где-то через час Мартин Бек с Колльбергом сидели в кабинете на Кунгсхольмгатан и пили кофе.
— Собственно говоря, это Стенстрём довел до конца дело Тересы,— сказал Мартин Бек.
— Да,— согласился Колльберг,— только по-дурному сделал, работая в одиночку. Удивительно, что он так и не повзрослел.

Зазвонил телефон. Мартин Бек взял трубку.
— Привет, это Монссон.
— Где ты?
— На улице в Вестберге. Я нашел ту страницу.
— Где?
— На столе Стенстрёма. Под бумагой, которой он накрыт.

Мартин Бек ничего не ответил.
— А я думал, что вы здесь все обыскали,— с укором сказал Монссон.— И...
— И что?
— Он сделал две заметки карандашом. Вверху в правом углу написал: «Положить в папку: «Дело Тересы», а внизу стоит имя: Бьёрн Форсберг. И вопросительный знак. Это вам что-то поясняет?

Мартин Бек не ответил. Он продолжал держать в руке телефонную трубку. Потом вдруг начал смеяться.
— Чудесно,— сказал Колльберг и пошарил рукой в кармане.— Смеющийся полицейский. Вот тебе монетка.

Перевел со шведского Ст. Никоненко

Рубрика: Роман
Просмотров: 4321