В тупике. Май Шёвалль и Пер Валё

01 июля 1981 года, 00:00

В тупике. Май Шёвалль и Пер Валё

Гюнвальд Ларссон возвратился домой в три часа ночи. Жил он один. Как обычно, минут двадцать мылся в ванной, потом надел пижаму и лег. Лежа в кровати, он раскрыл роман Эвре Рихтера-Фриша, который начал читать несколько дней назад, но уже через две странички отложил книжку, потянулся за телефонным аппаратом и набрал номер.

Мартин Бек снял трубку после второго гудка
— Привет,— сказал Гюнвальд Ларесон.— Тебе уже сообщили об Ассарссоне?
— Да.
— Вот что я подумал. Видимо, мы шли не в том направлении. Стенстрём, конечно, выслеживал Эсту Ассарссона А тот, кто стрелял, убил сразу двух зайцев: Ассарссона и того, кто за ним следил.
— Да, в том, что ты говоришь, может, и есть что-то,— согласился Мартин Бек.

Гюнвальд Ларссон ошибался, но все-таки направил следствие на правильную тропу.

Три вечера подряд Нурдин посещал кафе, кондитерские, рестораны, танцевальные залы, где, по словам Белокурой Малин, бывал Ёранссон

Путешествия по городу не обогатили его новыми фактами о человеке, который назывался Нильс Эрик Ёранссон.

В субботу вечером Нурдин, доложив в рапорте Мартину Беку о своих мизерных достижениях, начал писать жене в Сундсвал длинное грустное письмо, время от времени виновато поглядывая на Рённа и Колльберга, которые увлеченно стучали на машинках.

Не успел Нурдин дописать, как в комнату зашел Мартин Бек.
— Бессмысленно поручать розыски человека в Стокгольме норландцу, который даже не знает, как попасть на Стуреплан,— сказал он.

Нурдин был обижен, но в глубине души сознавал, что Мартин Бек прав.
— Рённ, узнай ты, где бывал Ёранссон, с кем он встречался и что делал,— сказал Мартин Бек.— Попробуй также найти того Бьёрка, у которого он жил.
— Хорошо,— ответил Рённ.

Он составлял список всех возможных значений последних слов Шверина Первым он написал: «День рока, ай» И последним: «Дно реки, ай».

Каждый тянул свою ниточку в следствии.

В понедельник Мартин Бек встал в половине седьмого после почти бессонной ночи. Он чувствовал себя плохо, и от чашки шоколада, которую приготовила дочь, ему не стало лучше. Жена еще крепко спала, и это ее свойство, наверное, унаследовал сын, которому каждый раз трудно было рано вставать. Но Ингрид просыпалась в половине седьмого и закрывала за собой входную дверь в четверть восьмого. Инга часто говорила, что по ней можно проверять часы.
— О чем ты сейчас думаешь, папа? — спросила дочь.
— Ни о чем,— машинально ответил он.
— Я с весны не видела, чтоб ты когда-нибудь смеялся.

Мартин Бек посмотрел на нее и по-пробовал усмехнуться. Ингрид была хорошая девушка. Но это же не причина для смеха. Она поднялась и пошла за своими книжками. Когда Мартин Бек надел пальто и шляпу, она уже ожидала его, держась за ручку двери. Он взял у нее кожаный портфель, старый, вытертый, облепленный разноцветными наклейками.
— В сочельник ты будешь смеяться,— сказала Ингрид,— когда получишь от меня подарок.

Они попрощались.

На столе в Доме полиции его ожидал рапорт последних проверок.
— Как там с алиби Туре Ассарссона? — спросил Гюнвальд Ларссон.
— Принадлежит к самым неуязвимым в истории криминалистики,— ответил Мартин Бек.— Ибо он как раз в то время произносил речь перед двадцатью пятью лицами.
— Н-да,— мрачно молвил Гюнвальд Ларссон.
— А кроме того, извини меня, предположение, что Эста Ассарссон не заметил бы собственного брата, который садился в автобус с автоматом под плащом, кажется не совсем логичным.
— Что касается плаща,— сказал Гюнвальд Ларссон,— то он мог быть довольно широким, если убийца смог спрятать под ним оружие, которым отправил на тот свет девять человек.
— В этом ты прав,— согласился Мартин Бек.
— Факты сами говорят, что я прав.
— Ив этом твое счастье,— сказал Мартин Бек.— Если бы позавчера вечером ты ошибся, нам бы теперь было не до шуток. Но ты когда-нибудь все-таки попадешь в переплет, Гюнвальд,— прибавил он.
— Не думаю,— ответил Гюнвальд Ларссон и вышел из комнаты.

В дверях он столкнулся с Колльбергом, который быстро отступил в сторону и, смерив взглядом широкую спину Ларссона, спросил:
— Что тут с живым тараном? Скис?

Мартин Бек кивнул. Колльберг подошел к окну и выглянул на улицу.
— Ну его к черту,— сказал он.
— Оса продолжает жить у вас?
— Да,— ответил Колльберг.— Но не говори, что я завел у себя гарем.

Колльберг немного помолчал, потом сказал:
— Из Осы больше ничего невозможно вытянуть.
— Ну, зато мы знаем, каким делом занимался Стенстрём,— сказал Мартин Бек.

Колльберг удивленно посмотрел на него:
— Как это — знаем?
— А так. Убийством Тересы. Ясно как божий день.
— Убийством Тересы?
— Да. Тебе такое не приходило на ум?
— Нет,— ответил Колльберг.— Не приходило, хотя я пересмотрел все нераскрытые дела за последние девять лет. Почему же ты ничего не говорил? Видно, не все можно передать с помощью телепатии.
— Не все,— молвил Мартин Бек.— А кроме того, убийство Тересы случилось шестнадцать лет назад. Следствие проводила городская полиция.
— Так ты уже просмотрел протоколы?
— Только бегло. Там более тысячи страниц. Все документы лежат в Вестберге. Может, поедем туда?
— Обязательно.

В машине Мартин Бек сказал:
— Ты, наверное, догадываешься, почему Стенстрём взялся за это дело?

Колльберг кивнул:
— Наверное, потому что оно было самое трудное из всех.
— Вот именно. Самое безнадежное из всех безнадежных. Он хотел показать, на что он способен.
— И дал себя застрелить,— молвил Колльберг.— Так глупо, черт возьми. И какая связь?

Мартин Бек не ответил. Они молчали до тех пор, пока не доехали до Вестберга, поставили машину перед полицейским участком и вышли на мокрый снег. Затем Колльберг сказал:
— Можно ли распутать дело Тересы? Теперь, через столько лет?
— Трудно это представить,— ответил Мартин Бек.

Колльберг тяжело вздыхал и отупело машинально переворачивал вороха сшитых вместе рапортов.
— Необходима неделя, чтобы все это пересмотреть,— сказал он.
— По меньшей мере. А фактические данные ты знаешь?
— Нет. Даже в самых общих чертах.
— Ну так слушай.

Мартин Бек, листая бумаги, начал рассказывать:
— Утром десятого июня тысяча девятьсот пятьдесят первого года один человек, разыскивая своего кота в кустах на Стадсхагсвеген, набрел на убитую женщину. Она была раздета и лежала ничком, с вытянутыми вдоль тела руками. Судебная экспертиза установила, что ее задушили и что она была мертва уже около пяти суток. Тело хорошо сохранилось: наверное, лежало в морозильнике. Обследование места преступления показало, что оно могло там пролежать самое большее двенадцать часов. Потом это подтвердил еще один свидетель, который в предыдущий вечер проходил мимо тех кустов и не мог не заметить убитой. Были найдены нитки и волокна ткани, которые свидетельствовали, что тело привезено туда завернутым в серое одеяло. Таким образом, стало ясно, что женщина была убита в другом месте. Никаких следов преступника — отпечатков ног или еще чего-либо — не выявлено.

Мартин Бек перевернул лист.
— Жертву опознали в тот же самый день. Это была Тереса Камарайо, двадцати шести лет, родом из Португалии. Происходила из зажиточной семьи, которая пользовалась славой ревностных католиков. В Швецию она приехала в сорок восьмом году. Приехала учиться. А дальше банальная история: несчастная любовь со своим сокурсником, беременность. Любовник к ней охладел. Аборт. Возвращаться в Португалию не захотела, понимала, какой прием ожидает ее дома.
— А кто опознал труп?
— Полиция. То есть персонал полиции нравов. Последние два года Тересу там хорошо знали. А теперь подходим к основному. Полиция нашла трех свидетелей, которые накануне вечером, девятого июня, в половине двенадцатого видели машину на Стадсхагсвеген в начале той дорожки, где найдено тело убитой. Все свидетели — мужчины. Двое из них проезжали на своем автомобиле, и один проходил мимо этого места. Те, что проезжали, видели еще и мужчину, который стоял около машины. Около него на земле лежала какая-то вещь размером с человеческое тело, завернутая во что-то похожее на серое одеяло. Третий свидетель проходил на несколько минут позже и видел только машину. Внешность мужчины свидетели толком описать не могли. Шел дождь, а тот человек стоял в тени. Но...
— Что «но»?
— Но что касается машины, то все трое свидетелей были единодушны. Они назвали французскую марку «рено КВ-4»
— А что дальше? — молвил Колльберг.
— Дальше стокгольмская полиция провела такое широкое следствие, какого еще никогда не проводили у нас. Протоколы выросли до неслыханных размеров. Да ты и сам видишь. Допрошены десятки людей, которые знали Тересу Камарайо и общались с ней, но не посчастливилось установить, кто последний видел ее живой. След обрывался ровно за неделю перед тем, как ее нашли мертвой. Она провела вечер с одним парнем в гостинице на Нюбругатан и попрощалась с ним в половине первого перед рестораном на Местер Самуэльсгатан. Точка. Дальше проверили все машины марки «рено КВ-4». Сперва в Стокгольме, а потом по всей Швеции. На это затратили почти год, И наконец было доказано, что ни одна из них не могла стоять в половине двенадцатого вечера девятого июня тысяча девятьсот пятьдесят первого года на Стадсхагсвеген.
— А те свидетели .
— Двое работали вместе. Один был хозяином автомобильной мастерской, второй работал там механиком. Третий также знал хорошо марки машин. По профессии он был... А ну угадай, кто?
— Директор завода «Рено».
— Нет. Полицейский из автодорожной инспекции. Всех троих свидетелей подвергли целому ряду тестов. Они должны были угадывать марки разных машин по очертаниям, показываемым на экране. Все трое ни разу не ошиблись, а механик из автомобильной мастерской знал даже очень редкостные модели, такие, как «испано-сюизаж или «пегасо».
— А какой вывод из этого сделали ребята, проводившие следствие? — спросил Колльберг.
— Они были уверены, что имя убийцы есть в наших протоколах: кто-то из многочисленных свидетелей, знавших Тересу. Но выявить его невозможно.

Колльберг минуту помолчал, потом спросил:
— А что известно о Тересе?

Мартин Бек указал на протоколы и сказал:
— Среди этих бумаг большинство допросов мужчин, которые с ней встречались. Они говорили, что Тереса была очень навязчива. Многим это не нравилось, особенно тем, кто был женат.
— А что случилось с ее любовником?
— Он встретил порядочную девушку, женился, имеет двоих детей и счастливо живет в своей вилле на Лидингё. Его алиби безупречно.

Колльберг заглянул в одну из папок.
— Боже мой, такой красивой девушки я еще не видел! — воскликнул он.— Кто делал эти фотографии?
— Один фотолюбитель, который имел стопроцентное алиби и никогда не ездил на машинах марки «рено КВ-4».

Они вновь замолкли. Наконец Колльберг спросил:
— А какая может быть связь между этим происшествием и Стенстрёмом да еще восемью другими людьми, которых застрелили в автобусе через шестнадцать лет?
— Никакой,— ответил Мартин Бек.— Приходится возвращаться к версии о психически больном убийце, который хотел вызвать сенсацию.
— Почему Стенстрём ничего не сказал...— начал было Колльберг.
— Так вот,— подхватил Мартин Бек.— Теперь все можно вполне логично объяснить. Стенстрём пересматривал нераскрытые дела. А поскольку он был честолюбивый, ретивый и все еще немного наивный, то выбрал самое безнадежное из них. Если бы он раскрыл дело Тересы, это был бы громаднейший успех. И он не рассказывал нам, так как боялся насмешек в случае неудачи. Когда Тереса Камарайо лежала в морге, Стенстрёму было двенадцать лет, и он, наверное, еще не читал газет. Он, видимо, считал, что может подойти к этому делу без каких-либо предубеждений. И перемолол все эти протоколы.
— И что же нашел?
— Ничего. Так как нечего было находить. Здесь нет ни единой нити, за которую можно ухватиться.
— Откуда ты знаешь?

Мартин Бек посмотрел на Колльберга и спокойно сказал:
— Знаю, потому что сам одиннадцать лет назад сделал точнехонько то, что и Стенстрём. Но впустую.
— Но все это не объясняет, что Стенстрём делал в автобусе.
— Нет, не объясняет.
— Во всяком случае, я кое-что проверю,— сказал Колльберг.
— Конечно, проверь.

Колльберг нашел Хендрика Каама, бывшего сокурсника Тересы. Это был дородный мужчина средних лет. Он вздохнул, бросил жалостный взгляд на свою белокурую жену и тринадцатилетнего сына в бархатном костюме и сказал:
— Оставьте меня в покое. Здесь летом был уже один молодой детектив и…

Колльберг даже проверил алиби директора Каама на вечер тринадцатого ноября. Алиби было безупречное.

Нашел он и того человека, что фотографировал Тересу восемнадцать лет назад,— старого беззубого вора в камере рецидивистов в Лонгхольмене. Старик выпятил тонкие губы и сказал:
— Тересу? Еще бы, конечно, помню! Кстати, сюда несколько месяцев назад приходил уже какой-то вынюхиватель и...

Колльберг внимательно, до последнего слова прочитал все рапорты, затратив на это всю неделю. Вечером в четверг восемнадцатого декабря он прочитал последнюю страничку.

«В протоколах нет никаких недосмотров,— думал Колльберг.— Никакой оборванной нити. Но утром я все равно составлю список всех, кого допрашивали в связи с делом Тересы. Потом посмотрим, кто из них еще жив и что он делает».

Минул месяц с момента, когда прогремели шестьдесят семь выстрелов в автобусе на Норра Сташунсгатан, а убийца девяти человек все еще был на свободе.

Начальство государственной полиции, пресса и общественность были не единственные, у кого лопалось терпение. Была еще одна категория людей, которая хотела, чтобы полиция как можно быстрее поймала виновного. Эту категорию составляли люди, которых называют «дном». Ибо пока полиция была на страже, лучше было притаиться. Во всем Стокгольме не было ни единого вора, мошенника, грабителя, укрывателя краденого, спекулянта или сутенера, который не хотел бы, чтобы полиция быстрее поймала убийцу и вновь взялась за демонстрантов против войны во Вьетнаме,— тогда сами они могли бы перейти к своей обычной работе.

Рённ искал обрывки загадки, что называлась Нильсом Эриком Ёранссоном, и услужливость «дна» облегчала ему поиски.

Вечером тринадцатого декабря на барке около южного берега озера Мелерен он встретился с девушкой, которая накануне пообещала свести его с Сюне Бьёрком, когда-то пустившим Ёранссона на несколько недель к себе жить.
— Я с вами не пойду,— сказала девушка.— Но я договорилась с Сюне, что вы придете.

Она дала Рённу адрес на Тавастгатан и исчезла в направлении Слюссена.

Сюне Бьёрк оказался моложе, чем Рённ себе представлял. Наверное, ему было не больше двадцати пяти лет. Это был довольно приятный на вид парень с русой бородой. Рённ даже задумался, что его могло связывать с намного более старшим и опустившимся Ёранссоном.

Квартира Бьёрка состояла из бедно меблированной комнаты и кухни. Окна выходили на захламленный двор. Рённ сел на единственный стул, а сам Бьёрк примостился на кровати.
— Я слышал, что вас интересует Ниссе Ёранссон,— молвил Бьёрк.— Но, к сожалению, сам о нем мало знаю.

Он наклонился, вытянул из-под кровати бумажную коробку и отдал Рённу:
— Вот это он оставил, когда выбирался отсюда.

Рённ поставил коробку около кресла и спросил:
— Скажите, с какого времени вы знакомы с Ёранссоном, где и как встретились и почему пустили к себе жить?

Бьёрк устроился удобнее, забросил ногу на ногу и ответил:
— Это было так. Я зашел в пивную «У францисканцев». Ниссе оказался соседом по столику. Мы разговорились. Он мне понравился, поэтому, когда пивную закрывали, а Ниссе сказал, что остался без жилья, я привел его сюда. В тот вечер мы крепко выпили, а на следующий день он расщедрился и устроил целый банкет в Сёдергорде. Это было третьего или четвертого сентября, я хорошо не помню.
— Вы заметили, что он наркоман? — спросил Рённ.
— Не сразу. Но как-то утром он вынул шприц, и я все понял. Он, кстати, спросил, не сделать ли мне укол, но я наркотиков не употребляю.

Бьёрк подвернул рукав рубашки. Рённ опытным глазом посмотрел на его вены и убедился, что это правда.
— У вас не очень просторно,— сказал он.— Почему же он так долго здесь жил? Он хоть платил вам?
— Я считал, что Ниссе хороший парень. Денег он мне не давал, но покупал еду, выпивку, все, что было необходимо.
— А откуда он брал деньги?

Бьёрк пожал плечами.
— Не знаю. В конце концов, не мое дело. Но он нигде не работал, это точно.

Рённ посмотрел на руки Бьёрка, черные от грязи, которая въелась в кожу.
— А вы кем работаете?
— Чиню машины,— ответил Бьёрк.— Извините, но я скоро должен встретиться с девушкой, поэтому спрашивайте быстрее.
— Что Ёранссон рассказывал о себе?
— Говорил, что был моряком, хотя, конечно, очень давно. А еще болтали о женщинах. Особенно об одной, с которой он жил, но недавно расстался.
— Когда он отсюда выбрался?
— Восьмого октября. Я помню, потому что тогда были его именины. Он забрал свои манатки, все, кроме этих. Их было немного, все влезло в обычный чемодан. Сказал, что нашел новое жилище, но обещал через несколько дней наведаться. С тех пор я больше его не видел. Он что, в самом деле был в том автобусе?

Рённ кивнул и спросил:
— И вы не знаете, где он потом пребывал?
— Даже не представляю. Он больше не являлся сюда, а я не знал, где его искать. Ко мне часто заходили приятели, но ни одного его знакомого я никогда не видел.

Бьёрк поднялся, подошел к зеркалу, которое висело на стене, и причесался
— Надо прифрантиться,— сказал он.— Невеста ожидает.

Рённ поднялся, взял коробку и направился к двери.
— Я знаю только одно,— сказал Бьёрк ему вслед.— Последние недели перед уходом от меня Ниссе был словно не в себе.
— А вы не знаете причины?
— Нет, не знаю.

Вернувшись в свою пустую квартиру, Рённ пошел в кухню и высыпал на стол то, что было в бумажной коробке. Потом начал внимательно осматривать вещи и вновь осторожно укладывать их в коробку.

Пестрая изношенная кепка, измятый галстук, плетеный поясок с медной пряжкой, трубка с обгрызенным чубуком, пара желтых нейлоновых носков, два грязных платочка и смятая голубая поплиновая рубашка.

Рённ уже хотел бросить рубашку в коробку, когда заметил, что из нагрудного кармана выглядывает какая-то бумажка. Это оказался счет из ресторана «Стрела» на семьдесят восемь крон и двадцать пять ёре Он был датирован седьмым октября.

Рённ перевернул листок. С другой стороны шариковой ручкой было написано:

8.Х бф 3000
Морф 500
Долг га 100
Долг мб 50
Др п 650
-------------------
1300
Остаток 1700

Рённу показалось, что он узнает руку Ёранссона — он видел образец его письма Белокурой Малин. Эту заметку он себе истолковал так: восьмого октября, в тот день, когда Ёранссон выбрался от Сюне Бьёрка, он, видимо, получил откуда-то три тысячи крон, может, от лица с инициалами «Б. Ф.». Из этих денег он на пятьсот крон купил морфия, выплатил сто пятьдесят кро долга и шестьсот пятьдесят дал какому-то «доктору П». Ему осталась тысяча семьсот крон. А спустя чуть больше месяца его нашли мертвым в автобусе. Тогда в кармане у него оказалось более тысячи восьмисот крон. Следовательно, после восьмого октября он получал еще какие-то деньги. Поступали ли они из того же самого источника, от какого-то «Б. Ф.»?

Рённ посмотрел в свои записи, но ни один из тех, с кем он разговаривал или кого вспоминал в связи с Ёранссоном, не имел таких инициалов.

Утро в четверг двадцать первого декабря было не очень приятным для полиции. Накануне вечером целая армия полицейских в мундирах и в штатском посреди города в разгаре праздничной истерии затеяла драку с рабочими, которые вышли из Народного дома после митинга в поддержку Национального фронта освобождения Южного Вьетнама. В то хмурое, холодное утро трудно было найти улыбающегося полицейского.

Только Монссону это событие принесло какое-то удовлетворение. Он опрометчиво сказал, что у него нет работы, и его сразу же послали поддерживать порядок. Вначале он прятался в тени вблизи церкви Адольфа Фредрика на Свеавеген, надеясь, что драка так далеко не докатится. Однако полиция наступала со всех сторон, и демонстрант ты начали приближаться к Монссону. Он быстро отступил вдоль Свеавегей и зашел перекусить в небольшой ресторан. Выходя оттуда, он взял со столика зубочистку. Она была завернута в бумажечку и имела вкус мяты.

Наверное, он единственный из всего корпуса полиции радовался в то хмурое утро, так как уже успел позвонить заведующему складом ресторана и получил адрес поставщика тех зубочисток.

Эйнар Рённ стоял на ветреной Рингвеген и смотрел на яму в земле, натянутый кусок брезента и дорожные барьеры, расставленные вокруг. В яме не было живой души, чего нельзя было сказать о машине, что стояла метрах в пятнадцати от этого места. Рённ знал четырех человек, что сидели там с термосами, поэтому сказал:
— Привет, ребята.
— Привет, и закрывай за собой дверь. А если это ты вчера на Барнн хусгатан треснул моего парня дубинкой по голове, то иди к чертовой матери.
— Нет, не я,— ответил Рённ.— Я сидел дома и смотрел телевизор.
— Тогда садись. Хочешь кофе?
— Да, выпил бы.

Через минуту его спросили:
— Ты пришел по какому-то делу?
— Да. Шверин родился в Америке. Это замечалось в его речи?
— Еще бы! Он часто запинался, а когда бывал пьян, то вставлял английские словечки.
— Когда бывал пьян?
— Да. Или когда сердился.

Сидя в автобусе по пути на Кунгсхольмсгатан, Рённ напряженно размышлял. Потом немного посидел за своим столом. Затем зашел в соседнюю комнату и спросил:
— Ребята, как будет по-английски: «Я его не узнал»?
— Didn't recognize him,— ответил Колльберг, не поднимая головы от своих бумаг.
— Я знал, что был прав,— сказал Рённ и вышел.
— Он уже совсем дошел до точки,— заметил Гюнвальд Ларссон.
— Постой,— сказал Мартин Бек.— Кажется, у него блеснула какая-то мысль.

Он поднялся и пошел в кабинет Рённа, но того уже там не было.

Через полчаса Рённ вновь открыл дверцу машины на Рингвеген. Товарищи Шверина продолжали сидеть там, где он их оставил. В яме на дороге с тех пор, наверное, еще не побывала ни одна лопата.
— Черт возьми, как я испугался,— сказал один из рабочих — Думал, что это Ульссон.
— Ульссон?
— Да, или Ольссон, как, бывало, говорил Альф.

Рённ доложил о результатах своих наблюдений только утром за два дня до сочельника.

Мартин Бек выключил магнитофон и сказал:
— Следовательно, ты считаешь, что запись звучит так. Ты спрашиваешь: «Кто стрелял?» И он отвечает по-английски: «Didn't recognize him».
— Да.
— А потом ты спрашиваешь: «Как он выглядел?» И Шверин отвечает: «Сом Ульссон».
— Да, и после этого умирает.
— Отлично, Эйнар,— молвил Мартин Бек.
— А кто, черт побери, этот Ульссон? — спросил Гюнвальд Ларссон.
— Контролер. Ездит по тем местам, где чинят дороги, и смотрит, не бездельничают ли рабочие.
— Ну и как он выглядит?
— Он ждет в моем кабинете,— скромно ответил Рённ.

Мартин Бек и Гюнвальд Ларссон пошли взглянуть на Ульссона. Гюнвальд Ларссон смотрел каких-то десять секунд.
— Ага! — сказал он и сразу же вышел.

Ульссон растерянно посмотрел ему вслед.

Мартин Бек стоял с полминуты. Наконец он сказал:
— Думаю, ты собрал все данные?
— Конечно,— ответил Рённ.
— Ну тогда благодарю, господин Ульссон,— сказал Мартин Бек и тоже вышел.

Ульссон еще сильнее удивился.

Когда Мартин Бек возвратился со второго завтрака, во время которого он с трудом выпил стакан молока, чашку кофе и съел два кусочка сыра, на его столе лежал лист бумаги с лапидарным заголовком: «Ульссон».

«Ульссон, 46 лет, инспектор дорожных работ.
Рост — 183 см., вес — 77 кг без одежды.
Волосы пепельные, волнистые, глаза серые, фигура стройная. Лицо худое, удлиненное, с выразительными чертами, носом довольно крупным, с едва заметной горбинкой, широким ртом, тонкими губами и крупными зубами.
Размер обуви 43.
Смуглый, что, как он говорит, связано с его профессией, которая вынуждает его часто находиться на улице.
Одежда опрятная: серый костюм, белая рубашка с галстуком и черные ботинки. На улице в рабочее время носит непромокаемый плащ до коленей, свободного покроя и очень широкий. Серого цвета.
На вечер 13 ноября Ульссон имеет алиби. Как раз тогда он сидел с 22 до 24 часов в помещении клуба любителей бриджа, членом которого состоит.

Альфонса (Альфа) Шверина Ульссон знал хорошо».
— Неужели Рённ раздевал его и взвешивал? — спросил Гюнвальд Ларссон.

Мартин Бек ничего не ответил.
— Чудесные сведения,— продолжал Гюнвальд Ларссон.— Ульссон носит серый плащ, а на ногах ботинки. Имеет довольно крупный нос и широкий рот. Неужели тебе это понадобится?
— Не знаю. Все-таки какие-то приметы.
— Разумеется. Приметы Ульссона.
— Как там у тебя с Ассарссоном?
— Я только что разговаривал с Якобсоном,— сказал Гюнвальд Ларссон.— Жирная рыбина.
— Кто, Якобсон?
— И он также. Недоволен, что не они их поймали, а мы.
— Не мы, а ты.
— Хм. Даже Якобсон признает, что Ассарссоны самые крупные оптовые торговцы наркотиками, каких до сих пор ловили. Братцы загребали деньги лопатой.
— А тот второй? Иностранец?
— Просто курьер. Грек. Беда в том, что имеет паспорт дипломата. Наркоман. Ассарссон думает, что это он его предал. Чувствуется, жалеет, что вовремя не избавился от этого курьера соответствующим способом.

Гюнвальд Ларссон на мгновение умолк, а потом добавил:
— Тот Ёранссон из автобуса также был наркоман. Возможно...

Гюнвальд Ларссон не закончил своей фразы, а все же подал Мартину Беку мысль, над которой стоило подумать.

Колльберг потел над списком знакомых Тересы. Даже удивительно, что за шестнадцать лет столько людей успело умереть, выехать из Швеции... Иные сидели в тюрьмах, в приютах для алкоголиков. Некоторые просто исчезли. Порядочно было и таких, что давно переехали в отдаленные районы, и большинство их нельзя было немедленно проверить. В конце концов в списке Колльберга осталось семнадцать фамилий: те, кто пребывал на свободе и жил в Стокгольме или вблизи него. Этот список имел такой вид:

«1. Карл Андерссон, 63 года, Стокгольм, Хёгалидский приют.
2. Ингвар Бенгтссон, 43 года, журналист, Стокгольм.
3. Рюне Бенгтссон, 56 лет, директор фирмы, Стоксунд.
4. Ян Карлссон, 46 лет, торговец поношенными вещами, Упландс Весбю.
5. Уве Эрикссон, 47 лет, автомеханик, Бандхаген.
6. Вальтер Эрикссон, 69 лет, в прошл. портовый грузчик, Стокгольм, Хёгалидский приют.
7. Бьёрн Форсберг, 48 лет, предприниматель, Стоксунд.
8. Бенгт Фредрикссон, 56 лет, художник, Стокгольм.
9. Бу Фростенссон, 66 лет, актер, Стокгольм.
10. Юхан Гран, 52 года, официант, Сольна.
11. Кеннет Карлссон, 31 год, шофер, Шелбю.
12. Леннарт Линдгрен, 82 года, в прошл. директор банка, Лидингё.
13. Курт Ульссон, 59 лет, директор контооы, Сальтшебаден.
14. Вильгельм Русберг, 71 год, без профессии, Стокгольм.
15. Рагнар Виклунд, 60 лет, майор, Ваксхольм.
16. Бенгт Вальберг, 38 лет, скупщик, Стокгольм.
17. Ханс Венстрём, 76 лет, в прошл. продавец рыбы, Сольна».

Колльберг смотрел список и вздыхал. Тереса Камарайо была связана со всеми социальными слоями и людьми разных поколений.

Колльберг положил листок Меландеру на стол и сказал:
— Ты все помнишь. Когда будешь иметь время, просмотри этот список, может, вспомнишь что-нибудь.

Меландер бросил взгляд на лист и согласно кивнул.

Настал сочельник.

Мартин Бек получил праздничный подарок, который не развеселил его, как надеялась дочь.

Леннарт Колльберг получил праздничный подарок, который довел его жену до слез.

Оба они решили не думать ни об Оке Стенстрёме, ни о Тересе Камарайо, и обоим это не удалось.

Мартин Бек проснулся рано, однако остался лежать в кровати, читая книжку до тех пор, пока в своих комнатах зашевелились другие члены семьи. Затем он встал, надел защитного цвета брюки и шерстяную рубашку. Жена, которая считала, что на сочельник надо одеться по-праздничному, увидев его, изумленно свела брови, но ничего не сказала.

Пока она по традиции ездила на кладбище, на могилу своих родителей, они вместе с Рольфом и Ингрид убрали елочку. Дети были радостны и шумливы. И Мартин Бек старался не испортить им настроения.

Потом Мартин Бек зажег свечки на елке, вспомнив братьев Ассарссонов, которые продавали искусственные елки, прикрывая ими торговлю наркотиками. Потом все выпили подогретого вина, и Ингрид сказала:
— Теперь наступил момент привести коня.

Как всегда, они договорились, что каждый получит только один подарок, и, как всегда, их оказалось больше.

Мартин Бек не купил Ингрид коня, зато подарил ей жокейские брюки и абонемент на полугодовые курсы верховой езды.

Сам он получил двухметровый шарф, связанный Ингрид, а также плоский пакет, и дочь выжидательно смотрела на него, пока он разворачивал бумагу. Там оказалась пластинка. На пластиковом конверте была фотография толстого мужчины в хорошо известном мундире лондонского бобби. У него были огромные топорщащиеся усы, а растопыренными пальцами в перчатках он держался за живот. Он стоял перед старинным микрофоном и, судя по выражению лица, смеялся во все горло. Надпись на обертке гласила, что сам он зовется Чарлз Пенроуз, а песня — «Приключения смеющегося полицейского».

Ингрид принесла проигрыватель, поставила его на пол, вынула пластинку и посмотрела на надпись:
— Первая песня называется «Смеющийся полицейский». Правда, здорово! А?

Мартин Бек был небольшим знатоком музыки, но сразу узнал, что ее наиграли в двадцатых или тридцатых годах, а может, и еще раньше. Он вспомнил, что слышал эту песню еще мальчиком, и в памяти его вдруг всплыли две строчки из нее:

Увидишь, как смеется полицейский,—
Что крупно повезло тебе, считай.
Пошарь в кармане, выуди монету.
И как медаль в награду ему дай.

Каждая строфа кончалась взрывом хохота, наверное, заразительного, ибо Инга, Ингрид и Рольф стонали от смеха.

Мартин Бек не смог принять веселый вид, не принуждал себя улыбаться. Чтобы не разочаровать совсем детей и жену, он поднялся и сделал вид, что поправляет свечи на елке.

Когда пластинка перестала крутиться, он повернулся к столу. Ингрид вытерла слезы, посмотрела на него и укоризненно сказала:
— Но, папа, ты же совсем не смеялся!
— Почему же, было ужасно смешно,— неубедительно ответил он.

Издавала аромат елка, горели свечи, дети пели, Инга щеголяла в новом халате. Мартин Бек, поставив локти на колени, а подбородком опершись на руки, смотрел на обертку пластинки с полицейским, который хохотал во все горло.

Он думал о Стенстрёме.

Зазвонил телефон.

Леннарт Колльберг старательно смешивал разные вина, раз за разом пробуя смесь, пока удовлетворился ее вкусом, затем сел к столу и оглядел комнату, производившую полное впечатление идиллии. Бодиль лежала на животе и заглядывала под елку. Оса Турелль сидела на полу, поджав ноги, и играла с ребенком. Гюн сновала по квартире с кроткой, ленивой небрежностью, босая, одетая во что-то среднее между пижамой и спортивным костюмом.

Он положил себе на тарелку кусочек вяленой рыбы, удовлетворенно вздохнул, ожидая заслуженного сытного ужина, который вот-вот должен начаться, затем заложил за воротник рубашки конец салфетки, расправил ее на груди и поднял рюмку, глядя против света на прозрачный напиток. И как раз в этот момент зазвонил телефон.

Колльберг мгновение колебался, одним духом выпил вино, пошел в спальню и снял трубку.
— Добрый вечер. Вам звонит Фрейд
— Очень приятно.
— Я дежурю в психиатрическом от делении тюрьмы на Лонгхольмене,— сказал Фрейд.— Один наш пациент хочет немедленно поговорить с вами. Зовут его Биргерссон. Он говорит, что обещал вам, что это очень важно, и…

Колльберг свел брови.
— Он не может подойти к телефону?
— Нет, правила этого не позволяют; Колльберг помрачнел.
— О'кэй, я еду,— сказал он и положил трубку.

Жена, услышав последние слова, вытаращила на него глаза.
— Я должен поехать на Лонгхольмен,— виноватым голосом заявил Колльберг.— И как, черт возьми, найду я кого-то в сочельник, чтобы меня подвез?
— Я тебя повезу,— сказала Оса.— Я еще ничего не пила.

Дорогой они не разговаривали. Надзиратель в тюрьме подозрительно посмотрел на Осу Турелль.
— Это моя секретарша,— сказал Колльберг.

Биргерссон не изменился. Может, только казался еще более робким и худым, чем две недели назад.
— Что вы хотите мне сказать? — недовольно спросил Колльберг.

Биргерссон улыбнулся.
— Это, должно быть, глупо,— сказал он,— но как раз сегодня вечером я вспомнил одну вещь. Вы же спрашивали меня о машине, о моем «моррисе». И...
— Да? И?
— Как-то, когда мы со следователем Стенстрёмом сделали перерыв и просто болтали, я рассказал одну историю. Помню, что тогда мы ели свиной окорок с пюре. Это моя любимая пища, и теперь, когда нам дали праздничный ужин...

Колльберг смотрел на собеседника злым взглядом.
— Что за история? — перебил он.
— Ну, точнее, рассказал о самом себе. Случай с тех времен, когда я жил на Руслагсгатан со своей женой. У нас была только одна комната, и когда сидел дома, то всегда нервничал, меня все угнетало, раздражало...
— Ага,— сказал Колльберг. Он чувствовал жажду, а еще больше голод. Кроме того, от гнетущей атмосферы тюрьмы его еще сильнее тянуло домой.

Биргерссон продолжал рассказывать спокойно и обстоятельно:
— Вот я и ходил вечерами по городу, просто чтобы не сидеть дома. Это было почти двадцать лет назад. Часами ходил по улицам, временами даже всю ночь. И чтобы убить время, чтобы не думать о своей невеселой жизни, нашел себе развлечение.

Колльберг посмотрел на часы.
— Так, так,— нетерпеливо молвил он.— И что же вы делали?
— Ходил по улицам и смотрел на машины. Я изучил решительно все модели и марки. За какое-то время я мог узнать все виды машин на расстоянии тридцати-сорока метров. Если бы была такая игра на отгадывание марок машин, ну, например, автолото, я бы определенно получил самый большой выигрыш. Не имело значения, смотрел ли я на машину спереди, сзади или сбоку.

Колльберг покорно пожал плечами.
— Можно получить большое удовольствие от такого простого развлечения,— продолжал дальше Биргерссон.— Иногда попадались в самом деле редкостные модели.
— И вы разговаривали об этом со следователем Стенетрёмом?
— Да. И больше ни с кем, кроме него. И он сказал, что, по его мнению, это интересно.
— И чтобы сообщить это, вы вызвали меня сюда в половине десятого вечера? В сочельник?

Биргерссон, видимо, обиделся.
— Но вы же просили сообщить вам, если о чем-то вспомню.
— Разумеется,— поднялся Колльберг.— Благодарю.
— Но я же не сказал еще самого главного,— пробормотал Биргерссон.— Следователя особенно заинтересовало одно. Я вспомнил это, поскольку вы спрашивали о «моррисе».

Колльберг вновь сел.
— Так? А что именно?
— Ну, мое любимое развлечение тоже имело свои трудности, если можно так сказать. Некоторые модели трудно было отличить, особенно в темноте и если смотреть с большого расстояния. Например, «ДКВ» и «ИФА».
— А при чем здесь Стенстрём и ваш «моррис»?
— Мой «моррис» ни при чем,— ответил Биргерссон.— Просто следователь заинтересовался, когда я сказал, что труднее всего было отличить «моррис-минор» от «рено КВ-4», если на них смотреть спереди. Сбоку или сзади нетрудно. А просто спереди или чуть наискось в самом деле было нелегко. Хотя со временем я натренировался, но все же иногда ошибался.
— Постойте,— перебил его Колльберг.— Вы сказали, «моррис-минор» и «рено КВ-4»?
— Да. И вспоминаю, что следователь даже подскочил, когда я ему сказал об этом. Все время, пока я говорил ему о своем увлечении, он, казалось, не очень внимательно слушал. А когда я сказал об этом, он страшно заинтересовался. Несколько раз меня переспрашивал...

Когда они возвращались домой, Оса спросила:
— Что это дает?
— Я еще толком не знаю. Но, может, наведет на след.
— Того, кто убил Оке?
— Может быть. По крайней мере, это объясняет, почему он написал слово «моррис» в своем блокноте.
— Подожди, я также кое-что вспомнила,— сказала Оса.— За несколько недель до смерти Оке сказал, что как только будет иметь два свободных дня, так поедет, кажется, в Экшё. Это тебе что-то говорит?
— Ничегошеньки,— ответил Колльберг.

Город был пустой, единственными признаками жизни на улицах были несколько рождественских гномов, которых связывала профессиональная усталость и валило с ног слишком щедрое прикладывание к бутылке в гостеприимных домах, две кареты «Скорой помощи» и полицейская машина. Через какое-то время Колльберг спросил:
— Гюн говорила, после Нового года ты нас покидаешь?
— Да. Я поменяла квартиру. И хочу найти другую работу.
— Где?
— Еще точно не знаю. Но думаю... На несколько секунд она умолкла, потом добавила:
— А что, если в полиции? Там же есть свободные места?
— Наверное, есть,— рассеянно ответил Колльберг.

Когда они вернулись на Паландергатан, дочка уже спала, а Гюн, свернувшись калачиком на кресле, читала книжку. Глаза у нее были заплаканы.
— Что с тобой? — спросил Колльберг.
— Еда остыла. Весь праздник испорчен.
— Ничего. У меня такой аппетит, что, положи на стол дохлого кота, я буду его есть.
— Звонил твой безнадежный Мартин. Полчаса назад.
— О'кэй,— добродушно молвил Колльберг.— Накрывай на стол, а я ему звякну.

Он снял пиджак, галстук и пошел звонить.
— Да, Бек слушает.
— Кто там подымает такой шум? — спросил Колльберг.
— Смеющийся полицейский.
— Что?
— Пластинка.
— Ага, теперь я узнал. Давний шлягер. Чарлз Пенроуз, правда? Он был в моде еще перед войной.

В их разговор вторгались взрывы смеха.
— Ну его к черту,— сказал Мартин Бек не очень весело.— Я звонил тебе, так как у Меландера есть новости.
— Какие же?
— Он сказал, что наконец вспомнил, где ему попадался Нильс Эрик Ёранссон.
— Ну и где?
— В деле об убийстве Тересы Камарайо.

Колльберг расшнуровал ботинки, немного подумал и сказал:
— Поздравь его от меня и передай, что на этот раз он ошибся. Я прочитал дело от корки до корки, до последнего слова. И не такой я затурканный, чтобы этого не заметить.
— О'кэй, я тебе верю. Что ты делал на Лонгхольмене?
— Получил одну информацию, слишком туманную и путаную, чтобы тебе ее так сразу объяснить, но если она не оправдается, то...
— То что?
— То все следствие по делу Тересы можно повесить в туалете. Веселых праздников!

Он положил трубку.
— Ты снова куда-то идешь? — подозрительно спросила жена.
— Да, но только в среду. Где водка?

Перевел со шведского Ст. Никоненко

Окончание следует

Рубрика: Роман
Просмотров: 4682