Анри Шарьер. Папийон. Часть ХVIII

01 декабря 1992 года, 00:00

Тетрадь тринадцатая: Венесуэла

Рыбаки Ирапы

Я обнаружил здесь людей и цивилизацию, доселе мне совершенно незнакомую. Те первые минуты на венесуэльской земле были столь трогательны, что у меня не хватает слов и таланта объяснить, описать и выразить атмосферу царившей там сердечности и теплоты, с которой эти люди встретили нас. Некоторые из них были черными, другие белыми, но большинство того оттенка, который приобретает кожа европейца после нескольких дней, проведенных на солнце. Брюки у мужчин были закатаны до колен.
— Бедняги! Ну и досталось же вам! — восклицали они.

Рыбацкая деревня, возле которой мы причалили, называлась Ирапой и согласно административному делению входила в штат Сукре. Все женщины, присутствовавшие на берегу, тут же превратились в сестер милосердия и ангелов-хранителей — и самые молоденькие (все без исключения хорошенькие, небольшого роста, но, Боже, до чего же грациозные!), и средних лет, и настоящие старухи. Нас отвели в дом, где повесили пять гамаков, поставили стол и стулья и первым делом намазали нас с ног до головы кокосовым маслом. Мы буквально падали от голода и истощения, к тому же организмы наши были сильно обезвожены. Рыбаки хорошо знали все эти симптомы, знали, что мы должны теперь долго спать и принимать пищу часто, но небольшими порциями.

И вот мы растянулись в гамаках, и даже во сне они кормили нас, давая еду понемногу, ложечками. Силы совершенно оставили меня; в тот момент, когда они положили меня в гамак абсолютно голого и обмазанного кокосовым маслом, я погрузился в глубокий непробудный сон, и если и пил во время него, то совершенно этого не осознавая.

Сперва желудки отказывались принимать пищу, и нас вырвало по нескольку раз каждого, но затем дело пошло на лад.

Люди, обитавшие в этой деревне, были ужасающе бедны, но среди них не нашлось ни одного человека, который бы отказался нам помочь. Дня через три благодаря старательному уходу, а также молодости и крепости наших организмов мы встали на ноги. Сначала поднимались совсем ненадолго, затем на несколько часов, и вот уже подолгу просиживали в тени под пальмами вместе с нашими гостеприимными хозяевами. Бедность не позволяла им одеть нас всех сразу, и они разбились на небольшие группы, одна взяла шефство над Гитту, другая — над Депланком и так далее. Оба мне заботилась, наверное, целая дюжина, не меньше. В первые дни они нарядили нас буквально во что попало — старые, изношенные, но безупречно чистые вещи. Затем стали приносить по одному предмету туалета — то новую рубашку, то пару брюк, то пояс, то туфли. Среди женщин, ухаживающих за мной, были две совсем молоденькие девушки, они напоминали индеанок с примесью испанской или португальской крови. Одну звали Табисай, другую Ненитой. Они принесли мне рубашку, брюки и пару туфель, которые назывались здесь аспаргаты — кожаная подошва без каблука, а верх сделан из плетеной ткани. Ткань прикрывала ступню и пятку, оставляя пальцы открытыми.
— Вас и спрашивать не надо, откуда вы. По татуировке видно, что бежали с французской каторги.

Это особенно растрогало меня. Еще бы! Ведь они понимали, что мы были осуждены за серьезное преступление, и тем не менее помогали нам, всячески привечали и ухаживали. Когда обеспеченный человек отдает бедняку свою^ одежду или кормит голодного, это, безусловно, свидетельствует о доброте его души. Но когда бедняк режет испеченную в доме маисовую лепешку пополам и одну половину отдает вам, причем оставшейся ему вряд ли хватит, чтобы накормить всю свою семью, то есть делится буквально последним и с кем — с чужестранцем, беглым каторжником,— это поистине свидетельствует о величии духа.

В то утро все жители деревни — и мужчины, и женщины — вели себя как-то странно тихо. Лица встревоженные, озабоченные. Что происходит? Табисай и Ненита были со мной. Впервые за две недели мне удалось побриться. Ожоги уже затянулись тонкой розовой кожицей. До этого девушки видели меня только обросшим и плохо представляли, сколько мне на самом деле лет. И пришли просто в восторг, когда оказалось, что я вовсе не старик, о чем они тут же простодушно поведали мне. Мне было тогда тридцать пять, хотя выглядел я на тридцать максимум. И в то же время я видел, как эти добрые существа маются и буквально не находят себе места от беспокойства.
— Что случилось? Скажи мне, Табисай, в чем дело?
— Должно приехать начальство. Из Гуирия, деревни, что недалеко от Ирапы. Полиция узнала, что вы здесь. Как это им удалось — непонятно. И они едут.

В этот момент в хижину вошла высокая и красивая чернокожая девушка в сопровождении очень стройного молодого человека, обнаженного до пояса и в брюках, закатанных до колен. В Венесуэле цветных женщин часто называют Ла Негрита — нечто вроде прозвища, причем без какого-либо оттенка расовой или религиозной неприязни. Ла Негрита поведала мне следующее:
— Сеньор Энрике, сюда едет полиция. С добром или злом — мы не знаем. И вот мы подумали и решили, может, спрятать вас на какое-то время в горах? Мой брат отведет вас в хижину, ни одна живая душа вас там не найдет. А мы — Табисай, Ненита и я — будем ходить к вам каждый день, носить еду, и сообщать новости.

Я был очень тронут и пытался поцеловать этой благородной девушке руку, но она смущенно вырвала ее и сама поцеловала меня в щеку и лоб.

К деревне галопом подлетела группа всадников. У каждого на поясе с левой стороны, словно сабля, свисало мачете, опоясаны они были широкими патронташами, вооружение довершал огромный револьвер в кобуре. Они спешились. Высокий худой мужчина лет под сорок, с монголоидным лицом, узенькими щелочками глаз и медного цвета кожей, подошел к нам.
— Доброе утро! Я префект полиции.
— Доброе утро, сеньор!
— Эй, вы, люди! Вы почему не сообщили, что у вас тут укрылись беглые каторжники? Мне сказали, что они уже неделю как в Ирапе. А ну, отвечайте!
— Мы ждали, пока они вылечат свои раны и встанут на ноги.
— Так вот: мы сами за ними приехали. Отвезем в Гуирия.

Грузовик скоро будет.
— Кофе? — Да, пожалуй. Мы сели в кружок и принялись за кофе. Я рассматривал лица новоприбывших и не находил в них ничего жестокого или неприятного. Обычные лица обычных людей, привыкших повиноваться приказам, которые в глубине души не всегда одобряют.
— Вы бежали с острова Дьявола?
— Нет. Приплыли из Джорджтауна, что в Британской Гвиане.
— Почему же вы там не остались?
— В тех краях трудно заработать на жизнь.

Он улыбнулся.
— Считаете, что легче здесь, где нет англичан?
— Да. В конце концов ведь мы с вами одной крови — латиняне.

К нам приблизилась группа из нескольких человек. Во главе шел совершенно седой мужчина лет пятидесяти, со светло-шоколадной кожей. В его огромных черных глазах светились ум и незаурядная сила духа. Правая рука покоилась на рукоятке мачете.
— Что вы собираетесь делать с этими людьми, начальник?
— Отвезти их в тюрьму в Гуирия.
— Почему бы не позволить им остаться с нами, жить в наших семьях? Каждая с радостью возьмет одного.
— Это невозможно. У меня приказ губернатора.
— Но на земле Венесуэлы они не совершили ни одного преступления.
— Согласен. И все равно — люди эти очень опасны. Ведь не случайно французы приговорили их к каторге. Мало того, они сбежали без всяких документов, и власти наверняка затребуют их обратно, как только узнают, что они здесь, в Венесуэле.
— Мы хотели бы оставить их в деревне.
— Невозможно. Приказ губернатора.
— Все возможно. Что знает губернатор об этих несчастных? Никогда не стоит ставить на человеке крест, что бы он там ни натворил. В жизни всегда подвернется случай исправиться и стать добрым и полезным человеком для общества. Разве не так, люди?
— Да, — ответили женщины и мужчины хором. — Оставьте их с нами! Мы поможем им начать новую жизнь. Они уже целую неделю здесь, и мы знаем о них достаточно. Знаем, что люди они порядочные.
— Люди, более умные и образованные, чем вы, считают, что им место за решеткой. Чтоб больше не причиняли ни кому вреда, — ответил префект.
— А что вы называете цивилизацией, шеф? — вмешался я. — Вы думаете, что раз во Франции есть лифты, аэропланы и поезд, бегающий под землей, то французы более цивилизованный народ, чем эти добрые люди, приютившие и выходившие нас? Позвольте сказать, по моему скромному мнению, цивилизация тем выше, чем больше доброты и понимания в каждом члене этого общества, живущего просто и без затей на лоне природы, даже если это общество лишено всех плодов индустриальной цивилизации. Пусть они не пользуются плодами прогресса, зато имеют куда более высокие и истинные понятия о христианском милосердии, чем все так называемые цивилизованные народы в мире. Уж лучше я буду иметь дело с неграмотным человеком из этой деревушки, чем с выпускником Сорбонны. Первый — всегда человек, второй забыл, что это такое.
— Я понимаю, что вы хотите сказать. И все же обязан подчиняться приказу. А, вот и грузовик. И, пожалуйста, без инцидентов.

Каждая группа женщин обняла на прощание своего подопечного, Табисай, Ненита и Ла Негрита рыдали, целуя меня. С каждым из мужчин мы попрощались за руку, они всячески показывали, как страдают от того, что нас увозят в тюрьму.

Прощайте, люди Ирапы, чье мужество и благородство противостояло властям, чтобы защитить нас, кого вы знали всего несколько дней. Хлеб, что я ел здесь, который вы отрывали от себя, отдавая нам, стал для меня отныне символом братства, отражающим древнюю истину: «Помоги каждому, кто страдает более тебя, поделись последним с голодным, если сам владеешь хоть малостью».

Тюрьма в Эль-Дорадо

Через два часа мы достигли большой деревни, порта с претензией на город, под названием Гуирия. Префект передал нас шефу местной полиции. В полицейском участке обращались с нами хорошо, но тем не менее тщательно допросили, причем какой-то туповатый офицер, ведущий допрос, напрочь отказывался поверить в то, что прибыли мы сюда из Британской Гвианы уже свободными людьми. Мало того, когда он попросил объяснить, почему мы прибыли сюда в таком плачевном состоянии, ведь путь был не столь уж далеким, и я рассказал ему о циклоне, он заявил, что мы над ним попросту издеваемся.
— Два больших корабля, груженных бананами, потонули во время этого шторма вместе с командой, — сказал он. — И корабль, груженный бокситом. А вы будете рассказывать мне сказки, что уцелели на какой-то лодчонке, открытой всем ветрам! Кто поверит такой чепухе? Да последний дурак с базара есть этого не станет! Вы лжете! И вообще во всей этой истории есть что-то подозрительное.
— Можете проверить в Джорджтауне.
— Я не хочу, чтоб меня подняли на смех англичане!

Не знаю уж, какой доклад состряпал этот Фома Неверующий, но на следующий день нас разбудили в пять утра и, скованных одной цепью, поместили в грузовик, который отправился в неизвестном нам направлении.

Мы под охраной десятка полицейских ехали по направлению к Сьюдад-Боливару, крупному городу, являющемуся столицей штата Боливар. Грунтовая, совершенно отвратительная дорога, где нас с полицейскими отчаянно подбрасывало и трясло, словно мешки с картошкой, причем длилась эта мука ровно пять дней. Ночевали мы в грузовике, а наутро снова пускались в путь по этой выматывающей тело и душу дороге, ведущей Бог ведает куда.

Наконец, удалившись от побережья километров на тысячу, не меньше, мы достигли цели. Грузовик прибыл в Эль-Дорадо. Кругом простирались девственные тропические леса. И охрана и арестанты были вконец измотаны.

Несколько слов об этом самом Эль-Дорадо. Некогда на эти места возлагали большие надежды испанские конкистадоры, прознавшие, что проживающие в округе индейцы имеют золото. Им тут же пригрезилось, что здесь должны быть груды золота, ну, если не вся земля под ногами сплошь из золота, то хотя бы часть ее. Теперь же Эль-Дорадо — всего лишь навсего деревня на берегу реки, кишащей пираньями. Эти кровожадные рыбки способны сожрать человека и любое крупное животное за каких-нибудь несколько минут. Водились здесь и электрические угри, молниеносно поражающие жертву током, а затем объедающие гниющий труп до скелета. Посреди этой милой реки находился остров, а на острове — самый настоящий концентрационный лагерь.

Эта каторга-колония была самой чудовищной из всех, которые я видел в жизни. По форме территория представляла собой квадрат сто пятьдесят на сто пятьдесят метров, обнесенный проволокой под током. Человек четыреста заключенных жили здесь практически под открытым небом, от дождя их защищали несколько навесов из оцинкованного железа, где места все равно всем не хватало.

Нас ни о чем не спрашивали и в объяснения тоже не вдавались, просто втолкнули в эту клетку прямо с грузовика, шатающихся от усталости и в кандалах. Они даже не потрудились записать наши имена. Примерно через полчаса нас вызвали и дали двоим лопаты, а троим — кирки. Нас окружили пятеро солдат, вооруженных ружьями и бичами из бычьей кожи. Командовал ими капрал.

Под угрозой быть исхлестанными бичами мы поплелись к тому месту, где шли работы. Мы тут же сообразили, что тюремная охрана только и ждет, чтобы продемонстрировать силу, и что проявлять неповиновение здесь крайне опасно.

Нас заставили копать канаву вдоль дороги, идущей сквозь джунгли. Мы без лишних слов принялись за дело и стали копать, не прерываясь ни на минуту. Вокруг слышались брань и звуки жестоких ударов, которыми охранники осыпали заключенных. Уже сам факт, что нас выгнали на работу через полчаса после прибытия, показывал, какие тут царят порядки.

Была суббота. Грязные и потные, мы приплелись после работы в лагерь.
— Эй, французы! Пятеро! Подойти сюда! — крикнул капрал, высоченный полукровка с бичом в руке.

Это чудовище отвечало за дисциплину на территории лагеря. Нам показали, где повесить гамаки — прямо под открытым небом, у ворот. Над ними, правда, оказался узенький железный навес, значит, от дождя и солнца мы будем кое-как укрыты.

Большинство заключенных были колумбийцами, остальные — венесуэльцы. Ни один из каторжных лагерей Французской Гвианы не мог сравниться с этой колонией по степени жестокости обращения. Тут бы и лошадь сдохла от побоев. Но как ни странно, почти все сидящие здесь были вполне крепки и здоровы на вид. Дело в том, что еды тут давали вдоволь, причем хорошего качества.

Мы провели небольшой военный совет. И решили: если кого из наших ударит солдат, надо лечь на землю и не вставать, чего бы там они над ним ни вытворяли. Тогда этот факт обязательно дойдет до ушей офицера, и мы спросим его, на каком основании содержатся в колонии люди, не совершившие никакого преступления. Двое из наших, уже отбывшие срок, Гитту и Барриер, попросят, чтобы их вернули во Францию. Затем мы решили вызвать капрала. Говорить с ним должен был я. Прозвали здесь этого монстра Негро Бланке (Белый Негр). Гитту сходил за ним. Монстр появился, со своим бичом он, похоже, никогда не расставался. Мы окружили его.
— Чего надо?
— Хотим сообщить вам одну вещь, — начал я. — Мы не нарушили ни одно из здешних правил, поэтому нет причин бить нас. Но мы успели заметить, что вы лупите своим бичом всех подряд без разбора, просто любого, кто попадется под руку. И решили предупредить вас вот о чем: в тот день, когда вы ударите одного из нас, вы покойник. Понятно?
— Да, — ответил Негро Бланке.
— И еще один момент.
— Что еще? — спросил он ровным, безжизненным тоном.
— Если все, что я только что сказал, придется повторять, то я повторю это офицеру, а не солдату.
— Ладно. — И он повернулся и ушел.

Все это произошло в воскресенье, когда заключенных на работу не выгоняли. Появился офицер.
— Ваше имя?
— Папийон.
— Вы вожак французов?
— Нас пятеро, и мы все вожаки.
— Тогда почему именно вы говорили с капралом?
— Потому что я лучше других знаю испанский.

Со мной говорил офицер в чине капитана национальной гвардии. Он объяснил, что не является здесь самым высоким начальством, над ним стоят еще двое, просто в данный момент их нет. Они приедут во вторник.
— Говоря от своего имени и имени своих товарищей, вы, насколько я понял, обещали убить любого охранника, ударившего хоть одного из вас. Я вас верно понял?
— Да, и обещание свое мы сдержим. Но, с другой стороны, я также обещал, что мы не будем делать ничего, заслуживающего телесных наказаний. Возможно, вам известно, капитан, что никакой суд нас к этому заключению не приговаривал, так как на территории Венесуэлы мы преступлений не совершали.
— Нет, я этого не знаю. Вы поступили в лагерь без всяких сопроводительных бумаг, если не считать записки от начальника полиции в Гуирия, где сказано: «Этих вывести на работы сразу по прибытии».
— Ладно, капитан. Вы человек военный и, надеюсь, порядочный. Постарайтесь убедить ваших надсмотрщиков, что с нами нельзя обращаться, как с остальными заключенными, хотя бы до прибытия начальства. Еще раз повторяю: мы не совершали никакого преступления и приговаривать нас к лагерным работам совершенно не за что.
— Хорошо. Я дам соответствующие указания. Надеюсь, вы меня не обманываете.

В воскресенье у меня было достаточно времени, чтобы понаблюдать за жизнью заключенных. Первое, что меня удивило, — это прекрасная физическая форма, в которой они все находились. Второе: побои стали здесь столь заурядным явлением, что все они, казалось, привыкли к ним и словно не замечали. Даже в воскресный день, день отдыха, когда их вполне можно было бы избежать, держа себя, что называется, в рамках, они, видимо, испытывали некое мазохистское удовольствие, играя с огнем, то есть не переставая делать запрещенные вещи — играли в кости, трахали какого-то мальчишку в сортире, воровали друг у друга, выкрикивали непристойности при виде женщин, пришедших из деревни торговать сладостями и сигаретами. Они и сами торговали — обменивали какую-нибудь плетеную корзиночку или резную поделку из дерева на пачку сигарет или несколько монет. Находились и такие, что отнимали у женщин их товар — прямо через колючую проволоку, а потом отбегали и прятались среди остальных.

Воскресенье мы провели в своей компании за питьем кофе, курением сигарет и болтовней. Несколько колумбийцев пытались к нам подойти, но мы вежливо, но твердо отваживали их. Надо было держать марку, показывая, что мы — люди совсем иного сорта, иначе конец.

В понедельник в шесть утра, после плотного завтрака нас снова вывели на работу. Работы начинались со следующей церемонии: две колонны выстраивались друг против друга. В одной пятьдесят заключенных, в другой — столько же солдат, по одному на каждого. Между этими двумя рядами лежали на земле инструменты — кирки, лопаты, топоры, тоже ровно пятьдесят штук.

Сержант выкрикивал:
— Такой-то и такой-то, поднять!

Бедняга бросался вперед и хватал инструмент. Не успевал он вскинуть его на плечи и отойти к рабочему месту, как снова звучала команда:
— Следующий! — и так далее.

Вслед за несчастным кидался солдат и хлестал его бичом. Эта безобразная сцена повторялась дважды в день. Мы ожидали своей очереди, застыв в напряжении. К счастью, для нас был избран иной вариант.
— Эй, французы! Пятеро! Подойти сюда! Кто помоложе берут кирки и топоры, постарше — лопаты!

И к своему рабочему месту мы отправились не бегом, а просто быстрым шагом в сопровождении четырех солдат и капрала. Этот день показался мне куда длиннее и утомительней первого. Несколько заключенных были объектом наиболее частых и жестоких истязаний, в полном изнеможении эти несчастные валились на колени, умоляя больше не бить их, и завывали при этом, как безумные. К полудню полагалось сложить из сучьев вырубленных деревьев и кустарников одну большую поленницу и поджечь. Остальные должны были подчищать за ними вырубку, а затем из полуобгоревших поленьев устроить огромный костер в центре лагеря. Каждый должен был подобрать полено и, подгоняемый бичом, бежать в лагерь. Во время этой безумной гонки все абсолютно сходили с ума и в спешке иногда хватали сучья за горящий конец. Длилось это часа три; босые люди бегали по углям, сжигая руки и ноги и осыпаемые градом ударов. Ни одного из нас, однако, на расчистку вырубки не послали. И слава Богу. Ведь мы сговорились работать, опустив головы и не произнося лишних слов, готовые в случае оскорбления выхватить у солдата ружье и начать стрелять в толпу этих подонков.

Во вторник нас на работу не отправили, а вызвали вместо этого в контору, где мы предстали перед двумя майорами национальной гвардии. Узнав, что мы попали в Эль-Дорадо без всяких документов и решения суда, они пришли в страшное изумление. И обещали обратиться к губернатору за решением этой проблемы.

Ждать пришлось недолго. Эти два майора, люди, безусловно, жестокие и слишком далеко зашедшие в своем служебном рвении, тем не менее повели себя корректно и упросили губернатора приехать лично, чтобы разобраться с нами.

Он прибыл с каким-то своим родственником и двумя офицерами национальной гвардии.
— Французы, я губернатор. Вы хотели переговорить со мной. В чем проблема?
— Прежде всего нам хотелось бы знать, какой именно суд приговорил нас к каторжным работам в этой колонии? На сколько и за какое преступление? Мы прибыли в Венесуэлу морем. Мы не совершили никакого преступления. Тогда почему мы здесь? И какое они имеют право заставлять нас работать?
— Начнем с того, что идет война, и нам надо точно знать, кто вы такие.
— Разумеется. Но это вовсе не означает, что нас надо сажать в лагерь.
— Вы бежали с французской каторги, и нам хотелось бы выяснить, не желают ли французские власти вернуть вас обратно.
— Допустим. Но еще раз повторяю: вы не имеете права обращаться с нами как с преступниками.
— Изданный момент вы задержаны за бродяжничество и отсутствие документов, удостоверяющих личность. До тех пор, пока не будет проведено «соответствующее расследование.

Спор продолжался бы бесконечно, если б один из офицеров не прервал его следующей сентенцией:
— Губернатор, я полагаю, что до тех пор, пока в Каракасе не решат, как поступить с этими людьми, мы должны подобрать им какое-то другое занятие и не выгонять на каторжные работы.
— Это очень опасные типы. Они угрожали убить капрала, если тот попробует их ударить. Разве не так?
— Не только его, губернатор, но любого, кто посмеет тронуть хоть одного из нас.
— А что если это будет солдат охраны?
— Все равно. Мы не заслужили такого обращения. Наш закон и наша тюремная система, может, и суровее вашей, но мы не допустим, чтоб нас хлестали бичом, как каких-то скотов!

Губернатор обернулся к офицеру с торжествующим видом:
— Я же сказал — они крайне опасны!

Тут тот майор, что постарше, молчавший все это время, огорошил присутствующих следующим высказыванием:
— Эти беглые французы правы. Они не совершили на территории Венесуэлы ничего такого, что оправдывало бы их пребывание в заключении и подчинение правилам здешнего режима. Так что есть два выхода, губернатор: или мы находим им другую работу, или не посылаем на работу вообще. Если они окажутся вместе с другими заключенными, тогда рано или поздно какой-нибудь солдат их ударит.
— Посмотрим. Пусть пока побудут в лагере. Я приму решение и завтра сообщу.— И губернатор удалился вместе со своим родственником.

Я поблагодарил офицеров. Они дали нам сигарет и обещали добавить пункт в приказ по режиму, запрещающий применять к нам телесные наказания.

Вот уже неделя как мы здесь. На работу нас больше не выгоняли. Однако вчера — в воскресенье — произошло нечто ужасное. Колумбийцы бросали между собой жребий — кому убивать Негро Бланко. Выпал он одному парню лет под тридцать. Ему вручили металлическую ложку, которая были заточена о цемент наподобие кинжала. Парень сдержал слово — он нанес Негро Бланко три раны в область сердца. Капрала унесли в госпиталь, а убийцу привязали к столбу в центре двора.

Солдаты сновали взад-вперед, как безумные, пытаясь отыскать остальное оружие. Они были в ярости, и, когда одному показалось, что я не слишком быстро стягиваю с себя брюки, он хлестнул меня бичом по заднице. Барриер схватил скамейку и обрушил ее на голову солдату. Второй охранник пронзил моему товарищу руку штыком. Я же нанес обидчику удар по яйцам и уже завладел его ружьем, когда раздался крик:
— Эй, вы все, полегче! Французов не трогать! Француз, брось ружье! — это был капитан Флорес, принимавший нас в первый день.

Он вмешался вовремя — я как раз собирался выстрелить в толпу. Если б не он, я наверняка уложил бы одного или двух человек, а мы распрощались бы с жизнью. Нелепая смерть в джунглях Венесуэлы, в этом забытом богом уголке, в лагере, не имевшем к нам никакого отношения, равно как и мы к нему.

Благодаря вмешательству капитана солдаты нас отпустили и бросились удовлетворять свои садистские инстинкты на других. Мы невольно стали свидетелями самого чудовищного зрелища из всех, о которых когда-либо доводилось слышать человеку.

Привязанного к столбу колумбийца хлестали одновременно бичами двое солдат и капрал. Они, конечно, менялись. Длилось это с пяти вечера и до шести утра. Как мог несчастный выдержать все это — уму непостижимо. Правда, делались короткие передышки, во время которых парня допрашивали: кто его сообщники, кто дал ему ложку и кто ее заточил. Он никого не выдал, несмотря на то, что палачи обещали тотчас же прекратить пытку. Несколько раз он терял сознание. Его приводили в чувство, окатывая водой из ведер. Часа в четыре мучители заметили, что кожа несчастного уже не реагирует на удары, и оставили его в покое.
— Он умер? — спросил офицер.
— Не знаем.
— Отвяжите его и поставьте на четвереньки.

Палачи поставили колумбийца на четвереньки. Затем один из них взял бич и изо всей силы хлестнул несчастного между ягодицами, наверняка задев при этом половые органы. Этот «мастерский» удар вызвал у жертвы мучительный вопль.
— Продолжайте, — сказал офицер, — он еще не умер.
Они продолжали избивать его до рассвета. Эта средневековая пытка могла бы прикончить лошадь, но только не этого колумбийца. Его оставили в покое на час, а затем вылили на него несколько ведер воды. У несчастного достало сил встать на ноги с помощью нескольких солдат. Появился санитар со стаканом какой-то жидкости.
— Вот, выпей-ка микстурки, — сказал он, — это тебя взбодрит.

Колумбиец несколько секунд колебался, затем осушил стакан одним глотком. И через секунду повалился на землю, с тем чтоб уж больше никогда с нее не подняться.
В агонии он успел произнести несколько слов:
— Дурак... Они тебя отравили...

Нет нужды говорить, что ни мы, ни другие заключенные и пальцем не шевельнули, чтобы помочь ему. Все были парализованы страхом; Второй раз в жизни мной овладело неистребимое желание умереть. Невдалеке стоял солдат, он держал свое ружье как-то небрежно, и несколько минут я боролся с желанием выхватить у него оружие. Остановила только мысль о том, что, прежде чем я начну стрелять в этих мерзавцев, они меня наверняка прикончат.

Месяц спустя Негро Бланко вернулся к исполнению служебных обязанностей, на этот раз с еще большим рвением. Однако, видно, судьба ему была умереть в Эль-Дорадо. Однажды какой-то охранник прицелился в него, когда он проходил мимо.
— На колени! — крикнул он.
Негро Бланко повиновался.
— Молись! Ты сейчас умрешь!

Он позволил ему прочитать короткую молитву и убил тремя выстрелами в упор. Заключенные считали, что он сделал это потому, что не мог спокойно видеть садистских штучек этого мерзавца. Другие говорили, что Негро Бланко опозорил этого солдата перед офицерами, рассказав, что знал его еще по Каракасу и что до армии тот воровал. Негро Бланко похоронили невдалеке от колумбийца, который хоть и был действительно вором, но обладал незаурядной стойкостью и мужеством.

Все эти события, безусловно, мешали властям принять относительно нас какое-либо решение. Более того, все заключенные в течение двух недель оставались в лагере и на работу не выходили. Руку Барриеру вылечил какой-то врач из деревни.

Обращались с нами хорошо. Шапар через день ходил в деревню, где готовил губернатору обед. Гитту и Барриера освободили, так как из Франции пришло сообщение, что срок свой они уже отбыли. Что же касается меня, то пришел рапорт вместе с моими отпечатками пальцев и информацией о том, что я осужден пожизненно, где указывалось также, что Шапар и Депланк имеют каждый двадцатилетний срок. Губернатор был крайне доволен этими новостями.
— И все же, — сказал он, — раз вы не сделали ничего дурного на территории Венесуэлы, мы подержим вас еще немножко, а там отпустим. Но глядите: чтоб вести себя пристойно и работать хорошо! За вами будет особое наблюдение.

В разговорах со мной офицеры довольно часто жаловались на нехватку свежих овощей. В деревне занимались сельским хозяйством, но овощей почему-то не выращивали. Там были рисовые и кукурузные поля, сажали также черные бобы — вот, собственно, и все. Я обещал им развести огород, если, конечно, меня обеспечат семенами. Сказано — сделано.

Мы с Депланком получили возможность выходить из лагеря. Позднее к нам присоединились еще двое заключенных, отбывших свой срок и арестованных в Сьюдад-Боливаре. Одного из них звали Тото, он был из Парижа, второй — корсиканец.

Вчетвером мы сложили из дерева два маленьких, но крепких домика с крышами из пальмовых ветвей — один для меня и Депланка, другой для наших товарищей. Мы с Тото соорудили высокие подставки на ножках, которые находились в тазах с мазутом — это чтобы муравьи не сожрали семена,— и вскоре получили прекрасную рассаду помидоров, баклажанов, дынь и зеленой фасоли. Затем начали высаживать рассаду на грядки. Вокруг стеблей томата делалась маленькая канавка или углубление, постоянно заполненное водой — это увлажняло почву и предохраняло растения от вредителей, которые теперь не могли подобраться к ним.
— Эй, а это что такое? — спросил как-то Тото. — Смотри, какой блестящий камушек.
— А ну, помой-ка его, друг.

Он протянул мне камень. Это был кристалл размером с горошину. Промытый водой, он заблестел еще ярче, особенно в месте откола от скалы, где был вкраплен в какую-то очень твердую горную породу.
— Может, алмаз?
— Да заткнись ты ради Бога, Тото! Если даже и алмаз — тем более нечего поднимать шума. А вдруг нам повезло, и мы наткнулись на кимберлитовую трубку? Припрячь-ка лучше, вечером еще поглядим.

Вечером я давал урок математики. Учеником моим был капрал (теперь он уже полковник), готовившийся к экзаменам на офицерское звание. Сейчас этого простодушного и очень доброго человека — эти качества проверены вот уже двадцатипятилетней дружбой — называют господином полковником Франсиско Баланьо Утрера.
— Франсиско, что это такое? Кусок кварца?
— Нет, — сказал он, тщательно осмотрев находку. — Это алмаз. Спрячь получше и никому не показывай. Где ты его нашел?
— Под помидорной рассадой.
— Странно... Может, затащил туда вместе с речной водой? Ты ведь когда набираешь воду, скребешь небось краем ведра о дно?
— Ну, иногда.
— Тогда точно оттуда. Ты принес этот алмаз с реки. Посмотри хорошенько, может, и еще есть. Обычно они по одному не попадаются. Там, где нашел один, ищи и другие.

Тото принялся за дело. В жизни своей он еще никогда так не пахал. Он так старался, что два его напарника, которым он, разумеется, ничего не сказал, только удивлялись и твердили:
— Да не надрывайся ты так, Тото. Ты ж помрешь, а всей воды с реки все равно не перетаскаешь. К тому же ты еще и с песком ее носишь.
— А это чтоб почва была рыхлой, дружище, — отвечал Тото. — Если смешать ее с песком, она лучше пропускает воду.

Мы смеялись над ним, а Тото все таскал ведро за ведром, без остановки. Однажды в полдень, когда все мы сидели в тени, он, проходя мимо нас, споткнулся и упал. Из песка выкатился алмаз размером с две горошины. И тут Тото сделал ошибку — рванулся вперед и схватил камень.
— Э-э, — протянул Депланк, — да это никак алмаз! Солдаты говорили, что в реке встречаются алмазы и золото тоже.
— Поэтому я и таскал эту проклятую воду. Теперь вы видите, что я не такой уж вовсе дурак, — сказал Тото. Он даже испытывал облегчение: отныне никто не станет смеяться над его чрезмерным усердием.

Короче говоря, через полгода Тото набрал где-то около семи-восьми каратов, а я — примерно двенадцать и еще штук тридцать совсем мелких камушков, попадающих под категорию промышленных алмазов. Но однажды я нашел один камень весом больше шести каратов. Когда позднее в Каракасе ювелир огранил его, из него получился бриллиант в четыре карата — он до сих пор сохранился, я ношу его в кольце, не снимая ни днем, ни ночью. Депланк и Антарталья тоже набрали ценных камушков. У меня сохранился патрон, в который я и сложил свое богатство. Ребята же сделали себе некое подобие патронов из рога и тоже хранили алмазы в них.

Никто об этом ничего не знал, за исключением будущего полковника Франсиско Баланьо. Помидоры и другие овощи росли исправно, офицеры щедро расплачивались с нами за столь существенную прибавку к столу.

Мы пользовались довольно большой свободой. Работали без охраны, ночевали в двух своих хижинах. В лагерь даже не заглядывали. Время от времени мы пытались убедить губернатора отпустить нас, на что он неизменно отвечал: «Скоро, скоро». Но прошло вот уже более восьми месяцев, а мы по-прежнему торчали в Эль-Дорадо. И я начал поговаривать о побеге. Тото и слышать об этом не желал, равно как и другие. Тогда я купил крючок и леску и начал исследовать реку. Заодно ловил и продавал рыбу — особым спросом пользовались пресловутые пираньи, эти кровожадные хищники, весившие около килограмма. Зубы у них были устроены как у акул, жутко опасные твари.

Сегодня в лагере случилось чрезвычайное происшествие. Гастон Дюрантон, известный своим друзьям под кличкой Торду или Горбатый, бежал, прихватив с собой из губернаторского сейфа семьдесят тысяч боливаров.

История этого типа весьма примечательна. Еще ребенком он был отправлен в исправительную школу на остров д'Олерон, где работал в сапожной мастерской. Однажды во время работы он умудрился повредить себе ногу. Лечили его плохо, бедренная кость срослась неправильно, и в совсем юном возрасте он стал калекой. Больно было смотреть, как он ходит — худенький, сгорбленный мальчик, приволакивающий за собой непослушную ногу. На каторгу он попал в возрасте двадцати пяти лет. Неудивительно, что, проведя практически все детство в исправительной школе, парень пристрастился к воровству.

Все называли его Торду, Горбатый, но, несмотря на физическую немощь, ему удалось бежать с каторги и добраться до Венесуэлы. В те времена страной правил диктатор Го-мес. Немногим заключенным удавалось вынести режим, установленный им в тюрьмах и на каторгах.

Торду арестовала специальная полиция Гомеса и отправила работать на строительство дорог. Французские и венесуэльские каторжники трудились, прикованные цепями к тяжелым железным ядрам с клеймом в виде трех лилий — гербом Тулузы. На все жалобы был один ответ: «Но эти цепи и ядра поставляет ваша страна. Вот, глядите, клеймо!»

Так вот, Торду ухитрился сбежать во время дорожных работ. Через несколько дней его схватили и привезли обратно. Раздели, уложили лицом вниз на землю на глазах всех заключенных и приговорили к ста ударам бичом.

Обычно даже очень здоровый мужчина не выдерживал больше восьмидесяти. К счастью, Торду был страшно худ. Он лежал плашмя, вжавшись телом в землю, и удары не достигали цели — они не могли разорвать печень, что обычно случалось при таких экзекуциях. После избиения мучители присыпали солью оставшиеся на теле раны и оставляли жертву на солнце. Голову же заботливо прикрывали большим свежим листом — желательно было, чтобы жертва погибла от избиения, а не от солнечного удара.

Торду выдержал эту средневековую пытку и, поднявшись на ноги, к своему изумлению, обнаружил, что больше не горбится. Удары бича сломали неправильно сросшийся сустав, и бедренная кость стала на место. Никто не мог ничего понять, солдаты и заключенные твердили, что случилось чудо: Бог вознаградил несчастного за то, что он с таким мужеством перенес эти ужасные страдания. С него тут же сняли цепи и ядра. Затем долго лечили, после чего Торду была поручена относительно легкая работа — носить воду для заключенных, занятых на строительстве. Он выпрямился, окреп и, поскольку хорошо питался, вскоре превратился в настоящего атлета.

В 1943 году он снова бежал и осел в Эль-Дорадо. Рассказывал всем, что и до этого жил в Венесуэле, правда, умалчивая, что в качестве заключенного. Ему предложили работать поваром вместо Шапара, так как того перевели на огородные работы. И Торду жил себе, поживал в деревне, в доме губернатора на противоположной стороне реки.

В конторе губернатора стоял сейф, где хранились все деньги. В один прекрасный день Торду забрал семьдесят тысяч боливаров, что в те времена равнялось двадцати тысячам долларов, и скрылся. В нашем саду начался жуткий шмон — губернатор со свояком, охранники и офицеры рыскали в поисках денег. Губернатор хотел отправить нас обратно в лагерь. Офицеры противились, они отстаивали, конечно, не нас, а поставку свежих овощей к своему столу. Наконец им удалось убедить губернатора, что мы ничего не знаем о краже, что если б знали, то бежали бы вместе с Торду и что наша цель — освободиться и осесть в Венесуэле, а вовсе не в Британской Гвиане, куда наверняка направился этот негодяй.

Торду нашли мертвым в лесу, километрах в семидесяти, недалеко от границы с Британской Гвианой. Выдали труп кружившие над ним грифы. Первая версия: его убили индейцы. Гораздо позднее в Сьюдад-Боливаре был арестован человек, обменивавший новенькие купюры достоинством в пятьсот боливаров каждая. У банка, отославшего губернатору в Эль-Дорадо эти деньги, сохранились номера купюр — они оказались тождественными с украденными деньгами. Мужчина сознался и выдал двоих своих сообщников, которых так и не нашли. Такова вкратце история жизни и смерти моего доброго друга Гастона Дюрантона по прозвищу Торду.

Некоторые осрицеры тайком посылали заключенных на поиски алмазов и золота в реке Карони. Иногда сокровища находили, в небольших, впрочем, количествах, но достаточных для того, чтобы распалить аппетиты. Прямо напротив моего огорода весь день напролет трудились двое. У них был лоток в виде перевернутой ковбойской шляпы, они наполняли его песком и промывали — алмазы, более тяжелые, оседали на дно. Вскоре одного из них убили — оказывается, он утаил часть добычи от босса. Скандал положил конец нелегальному бизнесу.

В лагере сидел один человек, чье тело было сплошь покрыто татуировкой. Надпись на шее гласила: «Эй, ты, хрен тебе!» Правая рука его была парализована. Рот кривился, иногда из него выпадал язык — очевидно, несчастный перенес удар. Где, когда?.. Никто не знал. Одно было точно известно — он бежал из французского штрафного батальона в Африке. На груди у него было вытатуировано его название. Охранники и заключенные называли его Пиколино. Обращались с ним хорошо, кормили по три раза на дню и снабжали сигаретами. Голубые глаза его так и светились живостью и умом и редко бывали грустными. Когда он смотрел на кого-нибудь, они так и сияли от удовольствия. Он понимал каждое слово, но сам не мог ни говорить, ни писать — парализованная правая рука не могла удержать ручку, а на левой не хватало трех пальцев. Каждый день этот калека выстаивал часами у проволоки, поджидая, когда я пройду мимо со своим товаром для офицеров. И вот каждое утро я останавливался поболтать с Пиколино. Он смотрел на меня сияющими голубыми глазами, преисполненными жизни в отличие от почти мертвого тела. Я рассказывал ему разные истории из своей жизни, а он, кивая и моргая, давал знать, что понимает меня. Я всегда приносил ему какое-нибудь лакомство — салат из помидоров и огурцов, сдобренный винным уксусом, маленькую дыньку или рыбу, поджаренную на углях. Голодным он не был, так как в лагере кормили хорошо, но гостинцы помогали разнообразить рацион. И еще я всегда добавлял несколько сигарет. Встречи с Пиколино настолько вошли у меня в привычку, что охранники и заключенные стали называть его Пиколино — сын Папийона.

Свобода

Венесуэльцы оказались таким приятным, добрым и славным народом, что произошло неожиданное: я решил довериться им. Я не буду бежать. Я смирюсь со своей долей несправедливо лишенного свободы в надежде, что однажды смогу стать полноправным членом их общества. Это может показаться абсурдным, ведь жестокость обращения с заключенными может, казалось бы, отвратить любого от желания жить среди этих людей. Но постепенно я понял: и заключенные, и солдаты смотрят на телесные наказания как на нечто вполне естественное. Если солдат бывал в чем-то виновен, его тоже били. А через несколько дней он как ни в чем не бывало болтал с капралом или сержантом, лупившим его. Диктатор Гомес воспитывал их в этом духе в течение многих лет. Именно от него унаследовали они эту варварскую систему. Это настолько вошло в привычку, что и гражданские начальники часто наказывали своих подчиненных плетьми.

Свобода была близка: дело в том, что произошла революция. Президент республики генерал Ангарита Медина был свергнут в результате полувоенного переворота. Он являлся одним из известнейших либералов в истории Венесуэлы и оказался настолько мягок и демократичен, что не решился ему противостоять. Говорят, он наотрез отказался от братоубийственной войны, которая наверняка развернулась бы, посмей он отстаивать свое кресло. Этот великий демократ наверняка не ведал, что творится в Эль-Дорадо.

Как бы там ни было, а месяц спустя после революции весь офицерский состав в лагере сменили. Власти начали расследование обстоятельств смерти колумбийца. Губернатор бежал, его сменил адвокат, находящийся одновременно на дипломатической службе.

— Да, Папийон, я собираюсь освободить тебя. Но хотелось бы, чтоб ты забрал с собой беднягу Пиколино. Я знаю, вы с ним подружились. Документов у него не было, но я выпишу. Что же касается тебя, то вот седула, удостоверение личности. Оно на твое настоящее имя и оформлено честь честью. Условие одно: в течение года ты будешь жить в какой-нибудь маленькой деревне, а потом сможешь получить разрешение поселиться в большом городе. Нечто вроде испытательного срока. Если местные власти дадут по истечении его справку, удостоверяющую хорошее поведение, а я уверен, так оно и будет, то ты будешь полностью свободен и волен сам выбирать себе место жительства. Я думаю, Каракас — это как раз то, что надо. В любом случае ты имеешь право легально жить в стране, и твое прошлое уже не имеет значения. Теперь все зависит от тебя — ты должен доказать, что достоин стать уважаемым членом общества. И да поможет тебе Бог! Спасибо, что готов взять на себя заботу о бедняге Пиколино. Я могу выпустить его только под чью-нибудь опеку. А там, глядишь, в больнице его подлечат.

Итак, завтра в семь утра я выхожу на свободу. Сердце мое пело от радости. Наконец-то я сошел с дороги, ведущей в преисподнюю. Я ждал этого тринадцать лет. Было 18 октября 1945 года.

Я пошел в сад. Извинился перед друзьями и сказал, что мне надо побыть одному. Слишком уж переполняли меня чувства.

Я стал любоваться удостоверением личности, что дал мне губернатор. В левом углу моя фотография, вверху номер: 1728629. В середине фамилия, под ней имя. На обратной стороне дата и год рождения: 16 ноября 1906 года. Удостоверение было в полном порядке, на нем стояли печать и подпись директора департамента удостоверений. Статус в Венесуэле: постоянно проживающий. Какое волшебное слово! Оно означает, что отныне Венесуэла — мой дом. Сердце мое бешено билось. Я упал на колени и возблагодарил Господа Бога. Завтра я буду свободен, совершенно свободен! А через пять лет стану натурализованным венесуэльцем. Потому что уверен — не совершу на этой земле, давшей мне пристанище, ни одного дурного поступка. Я буду вдвое порядочнее и честнее любого гражданина этой страны.

Я вышел из хижины и прошелся по саду. Тото закручивал усики бобов вокруг стеблей, чтоб крепче держались. Все трое были там — Тото, оптимист-парижанин с задворок Рю де Лапп; Антарталья, корсиканец, карманный воришка, в течение нескольких лет облегчавший содержимое кошельков парижан; и Депланк из Дижона, убивший некогда своего приятеля-сутенера. Они смотрели на меня, и по их лицам было видно, как счастливы они, что я выхожу на свободу. Ничего, скоро настанет и их черед, я уверен.

— А ты не догадался захватить из деревни бутылочку вина или рома отметить освобождение?
— Вы уж простите меня. Настолько ошалел, что не подумал. Мне, право, очень стыдно.
— Ладно, чего там. Сварим кофе.
— Брат, ты счастлив, наконец ты свободен после всех этих долгих лет борьбы. И мы рады за тебя.
— Ваша очередь тоже скоро наступит.
— Ясное дело, — кивнул Тото. — Капитан обещал, что будет выпускать нас по одному, раз в две недели. А чем ты собираешься заняться на свободе?
— Чем заняться? Ну, тут все просто. Найду работу и буду честно трудиться. Стыдно вставать на преступный путь в стране, которая тебе доверяет.

Однако вместо ожидаемых мной иронических смешков и улыбок я услыхал от всех троих примерно следующее:
— И я тоже решил исправиться. Ты верно говоришь, Папийон, это хоть и трудно, да надо сделать. Венесуэльцы не заслужили, чтоб мы платили им черной неблагодарностью.

Я не мог поверить своим ушам. Тото, этот парень из трущоб, и произносил такие речи! Поразительно, что всю жизнь очищавший карманы Антарталья реагирует таким образом. Или чтоб Депланк, профессионал-мошенник и альфонс, не мечтал найти женщину, которую можно выгонять на панель и вытягивать из нее деньги? Удивительно! И все мы дружно расхохотались.

Мой ученик, ставший потом полковником, подарил мне замечательный костюм цвета морской волны. Месяц назад он уехал в школу офицеров, успешно сдав экзамены.

Я радовался, что немного поспособствовал этому успеху. Перед отъездом он подарил мне, помимо костюма, еще кое-что из одежды, все вещи были новые и прекрасно мне подошли. Я выхожу из тюрьмы прилично одетым благодаря Франсиско Баланьо, капралу национальной гвардии, женатому человеку и отцу семейства. Выхожу в прекрасном настроении и твердо настроенный начать новую жизнь. Но вот проблема — у меня нет никакой специальности. Придется, видимо, взяться за любую работу, которая даст возможность просуществовать. Это будет непросто, но другого выхода нет. В конце концов, мне всего тридцать девять, я молод и абсолютно здоров. Ни разу в жизни ничем серьезным не болел. Умственные способности тоже вроде бы в порядке. Так что путь в преисподнюю не разрушил меня, и в глубине души я был уверен, что причина тому одна: я никогда не принадлежал по-настоящему этому миру, миру несвободы.

В первые же недели надо не только отыскать способ как-то заработать на жизнь, но и позаботиться о бедняге Пиколино. Ведь и его содержать придется. Ноша, конечно, нелегкая, но я сдержу обещание, данное губернатору, и не оставлю несчастного, пока не удастся пристроить его на лечение, причем не куда попало, а в заведение, где работают врачи, по-настоящему знающие свое дело.

Стоит ли сообщать отцу, что я теперь на свободе? Ведь он в течение многих лет не имел от меня никаких вестей. И где он теперь? Да я и сам давным-давно не имел от него известий, знал только, что всякий раз после моего очередного побега его посещали жандармы. Нет, не следует торопиться. Я не вправе бередить рану, которая, возможно, уже затянулась по прошествии стольких лет. Напишу, когда по-настоящему стану на ноги, когда смогу сказать ему: «Дорогой отец, твой маленький мальчик свободен и стал честным человеком — он исправился. Живет там-то и там-то, положение занимает такое-то. Ты уже можешь не опускать головы всякий раз при упоминании его имени».

Но куда все-таки конкретно я пойду? Осяду, пожалуй, в деревне под названием Эль-Кальяо, что возле золотых приисков. Там можно прожить испытательный срок. А что я буду там делать? Бог его знает... Но прыгнул в воду — плыви! Если придется просто копать землю, чтоб заработать на кусок хлеба, буду копать. Конечно, трудно придется. Ведь за все эти тринадцать лет, если не считать нескольких месяцев в Джорджтауне, мне не нужно было беспокоиться о том, чтобы заработать на хлеб насущный. Ну а разве в Джорджтауне я бедствовал? Вовсе нет. Так что приключения продолжаются, и от меня теперь, как и прежде, зависит все. Больше надеяться не на кого. Итак, решено. Завтра с утра — в Эль-Кальяо!

Семь утра. Яркое тропическое солнце, безоблачное синее небо, вовсю заливаются птички, мои друзья уже собрались у ворот. Пиколино, чисто выбритый и аккуратно одетый, тоже там. Рядом офицер — он собирается проводить нас на ту сторону.
— Ну, обнимемся, — воскликнул Тото, — и вперед!
— Прощайте, братья! Будете недалеко от Эль-Кальяо, заходите проведать. А если я к тому времени обзаведусь домом — он всегда ваш!
— До встречи, Папи, счастливо!

Пиколино ходил прекрасно, лишь верхняя правая часть тела была у него парализована, а ноги в полном порядке, и мы быстро дошли до пристани и сели в лодку. Через четверть часа мы уже высаживались на противоположном берегу.
— Вот документы Пиколино. Удачи вам! Отныне вы оба свободны. Прощайте!

Как легко падают цепи, которые ты носил тринадцать лет! «Отныне вы свободны». И они поворачиваются к тебе спиной и больше не смотрят, куда ты там пошел. И все. Через несколько минут мы уже карабкались по каменистой тропе в гору. Багаж нас не обременял — всего лишь маленький узелок с тремя рубашками и двумя запасными парами брюк. На мне был костюм цвета морской волны, белая рубашка и галстук в тон костюму.

Как вы понимаете, начать новую жизнь — это вам не пуговицу пришить. И хотя теперь, двадцать пять лет спустя, я —'Солидный женатый человек, отец дочери, живу счастливо и в достатке в Каракасе, достигнуть этого было непросто. Были новые приключения и события, победы и провалы, радость и печаль, но все это были приключения совсем другого, свободного человека и честного гражданина. Возможно, когда-нибудь я поведаю вам о них и о многих других замечательных событиях и судьбах, для которых у меня не нашлось места в этой книге.

Перевели с французского Е. Латий и Н. Рейн | Рисунки Ю. Семенова

Просмотров: 4358