Музеи открывают двери

01 июля 1981 года, 00:00

Музеи открывают двери

Разбудил меня пронзительный крик петуха. Проснулся и не сразу понял — где я? Откуда в Гаване петух? Я выглянул в окно. Действительно, петух, огромный, жирный, с роскошным разноцветным хвостом, стоял на перевернутом ржавом ведре и вопил с таким восторгом, что не оставлял надежды подремать еще хоть чуть-чуть. Через минуту из соседних домов ему начали отвечать низкими хриплыми голосами, и вскоре казалось, что весь наш район Мирамар заселен горластыми петухами, пытающимися во что бы то ни стало перекричать друг друга, перекричать или умереть. Удивительно, но и в Старой Гаване, и в небоскребном Ведадо рассвет встречают петухи. Где они там живут, как? Скорее всего, прямо на балконах, а может быть, на крышах, точно я этого не выяснил.

Город просыпается рано. Медленно всплывает солнце, окрашивая золотисто-розовой акварелью верхушки гаванского Капитолия, отеля «Гавана либре», постепенно растекается по всем железным и черепичным крышам трех-четырехэтажных домов. Тени еще длинные, прохладные. Воздух прозрачен и душист. Нет того липкого марева, которое поднимется скоро над Мексиканским заливом, окутает Гавану, и сочные краски поблекнут, вылиняют, как после хорошей стирки.

Гуа-Гуа

Единственный способ добраться из Мирамара в центр Гаваны — автобус, по-кубински «гуа-гуа». Стою на остановке, жду. Любуюсь одной из красивейших в городе улиц — Пятой авенидой: широкая, прямая, потоки движения разделены сквером с асфальтированной дорожкой. По обеим сторонам ее лежат гладкие, будто отполированные, темно-зеленые шары садового лавра. А по бокам проезжей части авениды свешивают до самой земли свои густые тяжелые усы толстенные, в пять-семь обхватов, деревья хагауэес. К ним садовники не притрагивались, кажется, со времен открытия Америки.

Проходит минут сорок — гуа-гуа все нет. На остановке собралось уже около сотни человек. Но никто не нервничает, не смотрит на часы. Спокойно ждут.

Думаю, нигде в мире столько не говорят и не пишут об автобусном сообщении, как на Кубе. После революции западные и американские фирмы отказали Кубе в поставках автобусов. Сейчас кубинцы, особенно жители больших городов, считают проблему общественного транспорта одной из главнейших. Необходимо отремонтировать старые автобусы, купить новые. С помощью советских специалистов планируется строительство метро, подвесных дорог. Но кубинский автобус не просто общественный транспорт. Он стал уже частью жизни. «Раньше гуа-гуа выматывали все нервы,— с улыбкой говорят гаванцы.— Теперь ничего, привыкли. Кажется, даже скучно без них будет...» В то утро сесть в битком набитый автобус мне так и не удалось, и я направился к центру старого города пешком. Рядом с Мирамаром пляжный район «Плайя». Казалось бы, странно говорить о каком-то одном пляжном районе в городе, который вытянулся вдоль Мексиканского залива на многие километры. Но в самой Гаване купаться, по существу, негде. Лезть в море у набережной Малекон опасно: внизу лежат глыбы ракушечника с острыми изломами. За отелем «Сьерра-Маэстра» начинается бывший аристократический район Мирамар, и лишь дальше, почти у городской черты,— Плайя. Несколько больших, великолепно оборудованных пляжей с душевыми, раздевалками... Как-то зимой мы загорали здесь, развалившись в глубоких деревянных креслах. Кроме нас, на пляже было еще человек двадцать. Неподалеку, возле пальмы, сидел высокий худой старик мулат и что-то тихо рассказывал маленькой девочке негритянке, похожей на куклу. Старик был в клетчатой рубашке, застегнутой доверху, потертом коричневом пиджаке и голубых широких брюках из джинсовой ткани.

Дед с внучкой поднялись, приблизились к нам, и девочка смело, громко поздоровалась:
— Доброе утро, товарищи!
— Ты говоришь по-русски? — удивились мы.— Почти без акцента...
— Но,— улыбаясь, ответил старик по-испански.— Это пока все, что она знает. Ну какое же сейчас утро! А она даже глубокой ночью говорит советским: «Доброе утро!» Давайте знакомиться. Меня зовут Фернандо. Вы, ребята, из самой Москвы?! А на Красной площади были? Да, сейчас там у вас холодно... Двадцать градусов мороза?! Дьос мио, бог ты мой, не может быть!

Старик достал выглядывавшую из кармана пиджака сигару и обстоятельно, неторопливо разжег ее.
— Вы сюда не часто приходите, заметил он.— Я вас лишь два или три раза здесь видел. Не нравится?
— Нет, здесь прекрасно, но со временем туго...
— Да еще гуа-гуа, понимаю! — рассмеялся старик.— А я помню, как сюда из центра города ходили трамваи. Вон в том здании справа располагался яхт-клуб, в котором собирались американские миллионеры. Какие там яхты стояли! Но смотреть на них можно было только издалека. Простых кубинцев, а тем более цветных, мулатов и негров, и близко к клубу не подпускали.
— А вы здесь давно живете?
— Да с самого детства. Работал всю жизнь, теперь на пенсии. Гуляю с младшей внучкой. Мне ведь восемьдесят два, хотя многие и семидесяти не дают... Повидал я на своем веку. Шесть лет в Соединенных Штатах жил, мойщиком окон работал, наборщиком в коммунистической газете, учился, потом в Мексике жил. А все же лучше нашей Кубы нет. Недаром Колумб сказал, что если существует рай, то он на этом острове.

Внучка что-то прошептала деду.
— Да-да, нам пора,— кивнул он.— Спасибо, что выслушали старика, братья!
— Доброе утро, товарищи! — попрощалась девочка.

Лангусты, которые продаются на каждом углу в Гаване,— излюбленный деликатес кубинцевПешком по Малекону

...Я прохожу длинный тоннель, проложенный под устьем Альмендарес. Мимо ресторане «1830-й», мимо старинной сторожевой башни с подвесными мостами, в которой тоже располагается ресторан, выхожу на Малекон. Здесь, как обычно, свистит ветер, проносятся на огромной скорости машины. Когда залив волнуется, длинные океанские волны, подкатывая к берегу, наталкиваются на высокий парапет и возмущенно взлетают в небо — красивое зрелище! Однажды эта красота чуть не стоила мне жизни. Я торопил таксиста, опаздывая куда-то, и вдруг тяжеленная толща воды обрушилась на «форд». Машину резко повело, швырнуло в сторону, вынесло на встречную полосу, закрутило... Отделались мы легким испугом и разбитой фарой. Месяца через два я встретил этого таксиста, Роберто, возле больницы. Рука в гипсе, голова в бинтах.

— А-а, друг! — восторженно хлопнул он меня по плечу здоровой рукой и расплылся в такой улыбке, будто никогда не был более счастлив, чем сейчас, встретив после перевязки старого пассажира.— Тысячу лет не виделись! Что невеселый? О чем грустишь? А меня вот грузовик «поцеловал» — нежно, прямо как невеста.
— Как ты себя чувствуешь?
— Маравийосаменте! Изумительно! Правда, шоферские права отобрали — почему-то решили, что я был виноват. Ничего себе виноват! Грузовик остановился на минуту, выглянул оттуда дядя, нехорошо отозвался о моей маме и дальше погнал. А меня на прицепе тащили через весь город. Теперь вот в это заведение,— он указал на больницу,— хожу как на работу. Но это все мелочи...

Кубинцы, по-моему, абсолютно не способны унывать. Что бы ни случилось, как бы ни было грустно, кубинец — по крайней мере внешне — всегда в чудесном настроении, всегда у него есть для тебя улыбка, какая-нибудь немудреная шутка. Он не считает себя вправе портить настроение ближнему. В гуа-гуа я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь повысил голос, ни разу не видел ссор (несмотря на то, что ждать автобус пришлось, может быть, полчаса да еще на выматывающей душу жаре). Атмосфера доброжелательности, внимания друг к другу царит везде — на улице, в кинотеатрах, магазинах...

...По набережной, похожей на натянутую тетиву гигантского золотисто-синего лука — горизонта,— все несутся и несутся машины. Терпеливо следят за толстыми лесками рыбаки. Их пока немного. Вечерняя зорька начнется, когда спадет жара и облака станут бирюзово-розовыми. Вдоль парапета, радостно крича, носятся мальчишки с разноцветными бумажными змеями. Пользуются змеями и рыбаки, привязывая к ним лески. Кружатся чайки. Вдали разворачивается, чтобы зайти в порт, огромный серебряный лайнер.

Без Малекона так же трудно представить Гавану, как Париж без Эйфелевой башни. Чтобы поздороваться с кубинской столицей, глотнуть свободного океанского ветра, приезжий выходит на Малекон. Здесь и прощаются с Гаваной, бросая в воду мелкие монеты...

Памятники на Малеконе... Многие построены в первой половине нашего века, когда на острове господствовал американский доллар. Вот памятник американским солдатам. До революции с его верхушки глядел за океан огромный черный орел. Как только стал возможно, этот символ запроливной власти сбросили вниз. Кубинцы попросили Пабло Пикассо сделать для Гаваны большую копию своего знаменитого голубя мира, чтобы водрузить ее на набережной вместо орла. Великий художник с удовольствием согласился, говорят, даже начал работу, но, к сожалению, не успел.

Пожалуй, самый красивый памятник в Гаване — монумент национальному герою, борцу за свободу Антонио Масео. Он напоминает чем-то Медного всадника.

...Ах прохожие на Малеконе, на всех гаванских авенидах и кальес! О какой-то замкнутости, нелюдимости не может быть и речи, совсем наоборот. Трудно; просидеть на лавочке больше трех ми-нут и не быть втянутым в разговор. О: чем угодно. Об истории, о погоде, нравах, международном положении... Человек может запросто подойти на улице к другому человеку, совершенно незнакомому, и попросить выслушать, поделиться с ним радостью или печалью. Может рассказать забавную историю, и незнакомец обязательно рассмеется, хотя бы из вежливости. Могут вместе спеть популярную песню...

«Коппелья» — Царство мороженого

...И утром, и вечером, и в выходные, и в часы «пик» самый распространенный шаг в Гаване — прогулочный. Бредет, шаркая по асфальту башмаками, разносчик газет и лениво покрикивает: «Р-р-льде!» — чем подразумевает название молодежной газеты «Хувентуд ребельде». Мирно беседуют смуглые старики в нешироких соломенных сомбреро. Идут не спеша, задирая вверх блестящие подбородки, кудрявые мальчишки... Действительно, почему-то в Гаване трудно спешить. Трудно отказать себе в бутылочке рефреско — холодного пива, стаканчике сиропа со льдом, не заглянуть на полчасика в «Коппелью»...

«Коппелья» — царство мороженого. Огромное открытое кафе, сотни столиков под кронами миндальных деревьев в центре Гаваны. Работает оно без выходных, с утра до двух часов ночи.

Сюда приходят студенты, рабочие, дети, старушки, моряки, обязательно влюбленные...

Сяду и я за столик. Но сначала нужно сделать заказ. Не так-то легко выбрать — клубничное, миндальное, апельсиновое, кофейное, ананасовое, банановое, кокосовое, манговое... Возьму большую порцию «Энсаладо» и попрошу девушку в фирменном клетчатом платьице положить мне мороженое тех сортов, которые ей больше по вкусу. Она поставит на поднос, как повсюду на Кубе, стакан холодной воды, густо польет большие разноцветные шарики мороженого сиропом, положит сверху несколько сладких «соломок» и лукаво улыбнется: «Горло не заболит?..»

...Еще в 62 году до нашей эры на большом гладиаторском турнире Нерона видели жадно уплетающим что-то подобное современному мороженому: мед, вино и ломтики фруктов, смешанные со снегом, добытым рабами в горах". В XIII веке Марко Поло привез на родину из Китая рецепт почти того же обезжиренного мороженого, что едят сейчас в Италии. Благодаря свадьбе уроженки Флоренции Каталины Медичи с королем Генрихом II, известным гурманом, Франция узнала о новом замечательном десерте. Но лишь через несколько веков королю Англии Карлу I под секретом, за огромные деньги удалось купить на материке рецепты и привезти одного из лучших мастеров по изготовлению мороженого. Англичане и привезли его в Америку. 19 мая 1777 года в газетах было опубликовано объявление, что в Нью-Йорке продается мороженое. В 1900 году была основана Национальная ассоциация по производству мороженого, которая вскоре переросла в международную. Первый вафельный стаканчик появился через четыре года на «Международной феерии» в Сан-Луисе.

Кубинское мороженое славится давно, но масштабы его производства в прошлом несравнимы с нынешними. Довольно сказать, что перед революцией на Кубе знали всего двенадцать сортов мороженого, а сейчас больше шестидесяти! (И в научно-исследовательском институте постоянно разрабатываются новые.)

Это была идея Фиделя Кастро — создать целое объединение по производству мороженого, поставить его на научную основу. На острове работают девять больших хладокомбинатов. Мороженое — один из популярнейших продуктов, производимых на Кубе. Необходимое сырье, которого нет на острове (а даже в самом простом мороженом не меньше восьми-девяти составных частей), импортируется из Вьетнама (анис), из СССР (масло, сливки, виноград), из Канады (грецкий орех), из Испании (дыня), из Мексики (какао)... Многие специалисты считают кубинское мороженое лучшим в мире, а я, все-таки лишившийся голоса после первого посещения «Коппельи», в этом теперь не сомневаюсь.

«Что есть у Гаваны! Революция!»

Множество людей, в том числе и безымянные незнакомцы, встреченные на улицах, помогали мне знакомиться с Гаваной. Но более всего я признателен трем людям — подлинным знатокам истории и современной жизни кубинской столицы.

Директор городского музея Эусебио Леаль внешне похож на дирижера — порывистыми, неожиданными жестами, одновременно и внимательным и отрешенным взглядом. Он разговаривает с вами, рассказывает интереснейшие вещи, слушает внимательно, но вдруг по какому-то едва уловимому признаку вы чувствуете, что слышит он уже что-то другое, далекое от всего окружающего. Потом вздрогнет еле заметно и снова возвращается на землю. Леаля знает весь город, и никто никогда не видел его праздным: то он мчится на заседание Общества охраны памятников, то собирается на раскопки в провинцию Орьенте... Слушают его всегда с огромным удовольствием — память уникальная, помнит, кажется, все события, даты, имена, рассказывает так, будто сам пережил и участвовал во всем, что произошло за пять последних веков на Американском континенте.

Энрике Капабланка, племянник выдающегося шахматиста, довольно плохо играет в шахматы, хотя дядя с четырех лет пытался пристрастить его к игре своей жизни. Но Энрике посвятил себя искусству. Живопись, графика, скульптура, архитектура... Сейчас он архитектор Старой Гаваны. Черноусый и черноволосый, лицо худое, точеный нос и крепкие скулы, тонкие длинные пальцы.

Начальник управления музеев, главный художник Гаванского музея изобразительных искусств Хосе Линарес во многом непохож на кубинца: сдержан, хладнокровен, подчеркнуто пунктуален. О себе рассказывает весьма неохотно — тоже черта отнюдь не кубинская. После окончания университета решил посвятить себя охране, восстановлению памятников истории и архитектуры острова, созданию новых музеев... — Нам надо во что бы то ни стало сохранить национальную культуру, традиции, народные обычаи, оставленные нам дедами,— говорил мне Линарес — У кубинцев нет в этих понятиях той четкости и определенности, как, например, у англичан или французов. Что ни возьми — архитектуру, живопись или музыку,— во всем удивительное, единственное в своем роде смешение европейских, африканских и даже азиатских корней, которые теперь уже неотделимы друг от друга. А мало ли «гениальных» идей было! Предлагали даже снести все или почти все, что создано старым режимом. Разрушить, взорвать, и тут же должен был вырасти из руин чуть ли не сам собой «лучезарный город», город будущего. То, что эти «гениальные» идеи не воплотились в жизнь, свидетельствует о духовной силе народа и лучшей части кубинской интеллигенции. Сохранить мы сохранили,— улыбается Хосе,— однако требуются еще годы и годы упорного труда. Но кое-что мы уже доказали миру и верим в будущее. Часто я вспоминаю слова Виктора Гюго, которые он написал в непростые для Парижа времена: «У Рима больше величия, у Трира больше старины, у Венеции больше красоты, у Неаполя больше прелести, у Лондона больше богатства. Что же есть у Парижа? Революция!» — и отношу их к Гаване.

— Перед нами сейчас две главные задачи,— вторит Линаресу Энрике Ка-пабланка,— сохранить нынешнюю Гавану и решить проблему с жильем. Ведь наш город — один из крупнейших в Латинской Америке, в нем проживает больше одной пятой всего населения острова. А положение, особенно в старой части Гаваны, прямо скажем, тяжелое: в домах давней постройки очень трудно с водой, вообще с коммунальными услугами...

Сравнительно недавно утвержден новый план реконструкции Гаваны, рассчитанный на двадцать лет. Так как город застраивался стихийно, сейчас невозможно четко определить даже общий центр. Есть административный, культурный, торговый центры, и все они удалены друг от друга. Прежде всего необходимо привести Гавану к какой-то системе. Многие дома старой части, не представляющие архитектурной ценности, назначены на слом. Остальные будут ремонтироваться. Недавно я был в Ленинграде и беседовал с вашими архитекторами. Меня заинтересовал план реконструкции района, воспетого Пушкиным в поэме «Домик в Коломне»,— внешне дома почти не изменятся, а внутри будут созданы все современные удобства.

Гавана не только расширяется, но и растет вверх. Это сложная проблема. Такое строительство требует внимания и, я бы сказал, огромной осторожности архитектора. Даже не небоскреб — просто многоэтажное здание, построенное непродуманно, может испортить весь вид, нарушить масштабы. Кроме того, на Кубе есть и еще одна трудность для строительства высоких зданий — жара. Если отгородиться от морских ветров, то дышать на улицах станет нечем. Нам очень помогают архитекторы и строители из социалистических стран, особенно из Советского Союза. Когда Старую Гавану объявили историческим памятником, охраняемым государством, когда стало известно, что ЮНЕСКО намерена оказать помощь в реставрации, на острове был чуть ли не национальный праздник...

О прошлом для будущего

С Эусебио Леалем мы предприняли поход по гаванским музеям и начали с музея оружия. Он расположен в древнейшей крепости де ла Фуэрса — крепости Силы, строившейся двадцать лет — с 1557 по 1577 год. Музей был открыт здесь в год четырехсотлетия Кубы.

...Заскрипели толстые ржавые цепи подвесных мостов, мелкая рябь побежала по бурой воде защитного рва. «Херальдия» резко развернулась плечом к северу...

Леаль заметил мой взгляд, устремленный на этот знаменитый флюгер на самой высокой башне крепости, и остановился на мосту.
— Да, да... Вы наверняка много раз видели «Херальдию». Это символ Гаваны. Первая известная кубинская скульптура. Ее прообраз точно неизвестен. Я не большой любитель легенд, вернее сказать, мало им верю. Потому и хотел пройти мимо...— Глаза его улыбались за толстыми стеклами очков.— Но одно предание все же расскажу. Говорят, эта Херальдия очень напоминает сеньору донью Исабель де Бобадия. Она была женой губернатора Кубы, правившего в середине XVI века. Муж ее, известный конкистадор, большую часть жизни провел в походах. А прекрасная Исабель ждала его на крепостной стене, задумчиво глядя на седые волны. И однажды не дождалась: губернатор пал под индейским томагавком на берегах Миссисипи. Через много лет какой-то кубинский скульптор изваял ее такой, какой представлял себе. Позже на острове появилось много изображений Херальдии. Одно из них укрепили в качестве флюгера на этой башне...

Протяжно стонет тяжелая дверь.

В музее десять залов. Экспозиция расположена в хронологическом порядке. Эволюция человеческой мысли (если это можно назвать мыслью), направленной на убийство себе подобных. Начинается с бумеранга. Со своей родины — Австралии — он попал в Африку, а позже на корабле, переполненном рабами,— в Америку. Дальше широкие и короткие, с резными деревянными ручками ангольские мечи; деревянные палицы; боладора — метательное оружие индейцев Южной Америки: к трем костяным, в металлической оправе шарам привязаны крепкие кожаные ремни. Назначение боладоры — опутывать ноги животного и ударами шаров забивать его. Потом идут индейские копья: многообразие форм костяных, каменных и железных наконечников.

Зал средневековья... Дальше томагавки, четырехметровые турнирные копья, палицы, кривые самурайские мечи, абордажные топоры, короткие арабские сабли, английские кремневые ружья...

Еще зал — оружие войн за независимость. Мачете всех видов. Его привезли на Кубу испанцы. Через три с половиной века кубинцы, устав рубить мачете сахарный тростник в нечеловечески трудных условиях, подняли его против ненавистных колонизаторов.

Заканчивается музей огромной, чуть ли не во всю стену, фотографией Фиделя Кастро, сделанной в горах Сьерра-Маэстра. Он, изможденный, худой, высоко над головой победно вскинул карабин, улыбаясь устало и счастливо.
— Много посетителей бывает в музеях?— спросил я у Эусебио Леаля.
— Приезжих, особенно в последние годы, очень много. А кубинцев... Музей оружия, пожалуй, самый посещаемый.
— Видите ли,— включился в разговор сопровождавший нас Хосе Линарес,— чтобы об этом говорить, мы должны вернуться к нашему недавнему разговору. Помните: о том, как трудно изменить коренной взгляд людей на жизнь? До революции на Кубе было всего семь музеев — туда ходила по большей части праздная аристократия. Нельзя сказать, что для простого народа они были закрыты. Но ведь музеи, так же, как живопись, серьезная музыка, театр, требуют определенного уровня подготовки. А могла ли идти об этом речь, когда большинство населения не умело писать своего имени? Музеи казались людям скучным, пыльным складом рухляди. Нам, сотрудникам управления музеев Министерства культуры, пришлось начинать с нуля. Прежде всего необходимо было «стереть пыль веков» с экспонатов, вдохнуть в музеи жизнь, как-то приблизить их к сегодняшнему дню.

В первое время после революции мы плохо знали, что такое современное музейное дело. Каждый год открывали новые музеи и работали как бы на ощупь, почти вслепую. Мне очень помогла аспирантура, которую я закончил в Чехословакии... Многие другие архитекторы и историки, занимающиеся музеями, учились в социалистических странах. Наши поиски и эксперименты перестали быть интуитивными. Мы добились уже многого. Сейчас на острове создано более девяноста музеев, их двери открыты для посетителей, и они не пустуют...

Пожалуй, ни один кубинский музей не производит такого впечатления, как Дом-музей Абеля Сантамарии, героя революции, зверски замученного солдатами кровавого Батисты. Не дом даже — всего несколько комнат отведено под музей. Все строго и скромно. Стол, за которым работал молодой адвокат Фидель Кастро Рус. Кровать, которую Абель предоставлял Фиделю, когда сходки кончались поздно ночью. Фотографии... Трудно представить, что в этой маленькой квартирке собиралось одновременно больше сотни человек. Сидели на кроватях, стульях, столах, на полу, подоконниках... Отсюда выезжали в пригород учиться стрелять. Здесь подготовлена была программа действий, здесь как клятва повторялись слова национального гимна: «Умереть за Родину — значит жить...» Из этой квартиры Фидель со своими друзьями вышел на штурм казарм Монкада, после которого мало кто из собиравшихся здесь остался в живых.

На настенном календаре бессмертная дата: 26 июля 1953 года.

Сергей Марков

Гавана — Москва

Просмотров: 5374