Вслед за песней

01 июня 1981 года, 00:00

А не посидеть ли нам в моей, келье? — предложил гостеприимный хозяин, когда мы выпили чаю с ржаным воронежским пряником. И он пригласил меня в маленькую комнатку, которая была одновременно рабочим кабинетом и фонотекой.

«Посидеть» — значит послушать пленки с записями русских народных песен. А их тут, на стеллажах, в кассетах, великое множество, что-то около четырех с половиной тысяч. И это только на пленках, а если приплюсовать песни, записанные до магнитофонной эры,— те, что живут в блокнотах,— то будет все пять.

Хозяин этой уникальной коллекции — Петр Антонович Макиенко, краевед, фольклорист, композитор. В Воронежском крае дед Петро (так его зовут многие) возглавляет областной клуб любителей русской песни. Собирание музыкального фольклора для этого человека мало сказать увлечение — это неутолимая страсть, дело всей жизни. Сколько исхожено-изъезжено по проселочным дорогам, от деревни к деревне в центрально-черноземной России и Сибири! И всё для того, чтобы открыть доселе неизвестную песню, донести до нас, современников, и сохранить для потомков ее самобытную красоту.

Целый вечер провел я в гостях у песни, то грустной и разудалой, то величавой и широкой, как душа русского человека. Были среди них и песни литературного происхождения. Помню, я тогда удивился: почему их называют народными, если авторы текстов хорошо известны?.. «Да потому,— ответил Макиенко,— что крестьянские певцы, переиначивая слова и даже сюжет, приспосабливали их, к своей жизни, укладу, настроению. Они как бы становились соавторами поэта».

Поиск народных вариантов книжной поэзии увлекателен, а установление подлинного авторства требует немалых трудов, обширных знаний, интуиции,

Некоторые рассказы, Петра Антоновича Макиенко я предлагаю читателю: стараюсь при этом передать их так, как услышал.

«В долине долгих станов»

— Так вы по фольклору, говорите? — переспросил у меня председатель сельсовета.

Он вопросительно и с тенью недоверия смотрел мне в глаза.

— Вот гляжу на вас: мужчина представительный, видный, а такой, извините, чепухой занимаетесь. Неужели мало других специальностей?

Иван Федорович был местным жителем, курунзулайским, хорошо знал историю своего села и края. Он гордился родной Даурией. Даурские степи, даурские сопки, даурская тайга то и дело мелькали в его рассказах о Приаргунье. Особенно запомнилось, с каким пылом говорил Иван Федорович о местных целебных источниках.

— Болото, понимаете, обыкновенное болото! Трясина топкая, волнами под тобой ходит, а ты от нее вперебежку. И вот он — родничок, фонтанчик! То подпрыгивает, то разливается. И, кажется, небольшой, а вечный! Силы в нем много. Старики рассказывают, что забайкальцы народ крепкий от «криштальных ключей». О них даже легенды складывают. Такую, например, доводилось слышать?

Белый атаман Семенов приказал взять на учет все даурские источники «и начинить их отравой. Полезли белобандиты по болотам, да там и остались. Захлестнули их фонтаны даурские. Тогда атаман приказал перерезать жилы «криштальным ключам», И тут дело не вышло. Перекопают одну жилу, а ключ разветвляется на несколько фонтанов, которые бьют пуще прежнего. Ни с чем остался белый атаман.

— Ну вот и фольклор!— обрадовался я,— Да еще из уст председателя сельсовета. Такое случается нечасто.

— Да какой это фольклор! — махнул он рукой.— Так, байки... Хотите, с нашими старичками познакомлю? Таких небось нигде не встречали.

Село Курунзулай старинное. Его окружают таежные сопки и пади. Десяткам поколений курунзулайцев приходилось видеть и разгулы дикой конницы, и караваны торговцев, что шли через село из Китая в Нерчинск. Нерчинская дорога была свидетелем каторжных песен, бряцанья кандалов и сабельного звона боев за Советскую власть:

— Вот мы и пришли,—сказал Иван Федорович.— Тут живет старый кавалерийский рубака, лично знавший Сергея Лазо.

Посреди двора, обнесенного жердяной изгородью, стоял хозяин — Иван Павлович Миронов, коренастый, с загорелым лицом, в темном картузе, надвинутом на брови.

— Ну че стоим? В ногах правды нет,— сказал он. Вскоре пришел его друг — односельчанин Петр Иванович Уваровский.

Они рассказывали о том, как в годы гражданской войны, невдалеке от пади Алтагачан, построили землянки, собрали оружие и партизанили. Рассказ продолжила песня:

Из пади, Алтагачана из коммуны лесовой
Подъезжал к Курунзулаю взвод разведки боевой.
Засвистели пули градом — грохот выстрелов, гранат.
Уничтожили на месте весь семеновский отряд...

Около тридцати песен было записано на магнитофон, когда зазвучала вдруг та, которую, казалось, я искал всю жизнь.

Запевал тенорком Петр Иванович Уваровский. Он пел задумчиво и, казалось, видел себя в песне:

В полдневный жар в долине долгих станов
С свинцом в груди лежал недвижим я...

Да это же Лермонтов! Удача небывалая! Ни в жизни, ни в одной фольклорной картотеке, ни в одном своде я не встречал народных вариантов стихов этого поэта. Провожая вторично Лермонтова на Кавказ, В. Ф. Одоевский вручил ему небольшого формата альбом с просьбой вернуть его исписанным стихами, конечно, новыми. Поездка поэта на Кавказ оказалась последней, но просьба Одоевского была выполнена. Михаил Юрьевич поместил среди первых записей стихотворение «Сон». И вот оно здесь, в таежном Курунзулае, обернулось народной песнью.

— Че, пондравилось? — спросил Уваровский, окончив пение.

— Да, понравилось, и очень! — не скрывая волнения, ответил я. И спросил: — А почему вы поете «долгих станов» вместо «Дагестана»? Ведь стихотворение Лермонтова начинается словами: «В полдневный жар в долине Дагестана...».

— Дак то ж Лермонтов,— усмехался запевала.— Он ведь тут не жил и Забайкалья не знает. А у нас долгие станы были повсюду, где проходило пешее войско или кавалерия. Стан — это долгая стоянка.— И добавил: — Нет, «Дагестан» нам не подходит.

Я прочел несколько стихотворений Лермонтова и последним — «Сон». Старики сидели молча, слушали внимательно, качая головами. А когда я закончил чтение, Уваровский вдруг запел:

И в разговор веселый не вступая,
Сидела с ним задумчива она.
В его груди, дымясь, чернела рана.
Кровь из нее бежала как струя.

— Да... Конечно, у Лермонтова стройнее,— сказал он, закончив куплет.— А может, вставить в песню все его слова?

— Ни в коем случае! — замахал я руками.— Пойте как пели. В этом самая ценность.— И я подумал, как интересно, со смыслом редактирует иной раз народ поэта...

Обратную дорогу мы с Иваном Федоровичем шли молча, оба взволнованные.

Как казаки пушкина «поправили»

В станицу Вилоновскую мы приехали в субботу.

— Вот вам самая настоящая казачья станица! — сказал шофер, помогая достать поклажу из кузова.

Председатель райисполкома, к кому я зашел познакомиться, дал ценный совет:

— Если хотите послушать песни разных станиц, приходите завтра утром на базар... Какие песни понравятся, в ту станицу вас и отвезем.

Кажется, ясно, но не совсем понятно, какие на базаре песни, да еще с выбором! Однако в седьмом часу утра я уже был в самой гуще клокочущей толпы.

Огромная площадь забита телегами, фурами, пролетками. Год выдался урожайным, и воскресный базар праздничен и весел. Опустошались повозки с фруктами и овощами, клетки с живностью, ведра с рыбой. Часам к девяти оживление спало. И вот на другом конце рынка послышалась протяжная песня. Пели два голоса — мужской и женский. В записной книжке я успел набросать главную тему мелодии и несколько слов текста... Увы, песня удалялась. Бричка выехала из ворот и загрохотала по дороге. Записанное не имело законченного смысла: «не в чистом поле, лес, дубрава... переправа», но я надеялся, что по словам и мелодии как-нибудь разыщу ее. Поэтому и не отчаивался. К тому же, как обещал председатель райисполкома, песенный рог изобилия был раскупорен, и я услышал множество других песен.

Сойдясь вместе, встретив земляков или бывших однополчан, казаки не могут обойтись без пения. Вот они встали в кружок в непринужденных позах: кто скрестив руки на груди, кто заложив их за спину, кто спрятав в карманы шаровар. Запели старинную казачью песню, мерно покачиваясь, и, казалось, рассказывали друг другу о чем-то важном. Запевала искусно дирижировал головой и локтями. Он же сообщал певцам нюансы, смену темпа, бросал реплики: «давай вторым», «дишкань», «голоси», «тихо»...

Казалось, весь рынок слушал напев, но никто не останавливался, не глазел на молодого казака, который мастерски «дишканил», то есть украшал песню подголосками. Для всех это было привычным. Коль сегодня воскресенье, значит, казаки будут петь — давно укоренившаяся традиция Хопра и Дона.

Переходя от одной группы к другой, я сделал несколько записей, но песни, которая уехала на бричке, не услышал. Решил расширить поиски. Услышав мою запись «не в чистом поле», пожилой казак по фамилии Пономарев запел, и все подхватили: «Не в чистом поле огонек горел; пред огнем-то расстилали ковер шелковый, на ковре-то вот лежал казак раненый...»

— Песня хороша, да не та,— сказал я.— Вот бы отыскать «лес-дубраву», да еще бы в придачу «переправу».

— Постой, постой!..— стал припоминать Назар Михайлович Пономарев.— Наверное, тебе надо «Казак при звезде». Там есть слова «Ой, да не в чистом поле, не в дубраве, не при опасной переправе». Она ай нет?

Это была она, но, к сожалению Пономарев пропеть всю песню не смог, однако назвал адрес стариков Бирюковых, которые проживают в станице Первая Березовка: «Эти, поди, все знают!»

Тимофей Кузьмич Бирюков, первый, к кому я обратился, был еще молод, «до шестого десятка не дотянул».

— Дойдите до моего бати,— сказал он, — с ним и решайте. Наше дело второе: кликнут — пойдем сыграем. Только,— предупредил Тимофей Кузьмич,— к моему старику подход нужен. Тяжел характером.

Старик Бирюков жил неподалеку от сына. Он сидел на крылечке и читал старую, в потрепанном переплете книгу. Увидев незнакомца, приосанился, лихо сдвинул набок выцветшую казачью фуражку, подозвал старуху, сунул ей в руки книжку и сделал знак оставить нас. Узнав, что я приехал «по поручению Москвы» (от Всероссийского хорового общества) и разыскиваю по важному делу старого казака Кузьму Назаровича Бирюкова, он на мгновенье растерялся.

— Чем это Бирюков или, скажем, наши станичные казачки провинилися, что сама Москва к нам пожаловала?

Но, проведав о цели приезда, быстро спохватился, пригласил в комнату. Старуха подала холодного молока. Вскоре в хате зазвучали песни. Запевал высоким басом мой знакомый Пономарев, «дишканил» сам старик Бирюков, его сын «водил голосом», подлаживаясь то под Пономарева, то под отца.

Прозвучали песни, которые я слышал на колхозном рынке. Но той, недопетой, среди них не было.

— Как же не помнить, помню,— сказал старик, когда я напел ему мелодию.— Только не «Казак при звезде», а «Кто при звезде, при луне так поздно едет на коне». Тимка,— обратился он к сыну, — не отставай, тяни сразу.

Кузьма Назарович осторожно повел запев, нащупывая каждый звук, бережно шлифуя голосом каждое слово, чувствуя каждый слог:

А кто при звёзде, при луне
Так поздно едет на коне?..

И только здесь вступил хор:

Ой, да не в чистом поле, не в дубраве,
He при опасной переправе,
Казак на север держит путь,
Казак не хочет отдохнуть...

Что это? Очень-очень знакомое — «Казак на север держит путь...»

Бирюков пел дальше:

Булат, как шкло, его блестит,
Мешок за пазухой набит.
Ой, да червонцы нужны казаку,
И конь, и шашка молодцу...

«Отчего шашка?» Догадка была совсем близка. И тут как молнией блеснуло: не шашка, а шапка ему дороже, потому что в ней донос зашит!

Донос на гетмана злодея
Царю Петру от Кочубея.

Вот так у Пушкина. Я попросил повторить песню и сделал дубль записи, окончательно убедившись в пушкинском авторстве — это был отрывок из поэмы «Полтава».

Был поздний час, к тому же я не помнил твердо текст о гонце, которого полковник Искра и Кочубей снарядили в столицу. Поэтому я не читал певцам подлинника, ограничившись замечанием, что песня принадлежит Александру Сергеевичу. Позже, сличив пушкинский текст и казачий вариант, я не ругал себя за это. Разговор вызвал бы спор, и березовцы с жаром защитили бы свой вариант. И по-своему были бы правы.

У поэта в эпизоде с гонцом, везущим донос на Мазепу, самой ценной вещью являлась шапка, так как в ней зашит документ, и гонец ее выдаст «только с бою, и то лишь с буйной головою».

Ну а для казака шапка не имеет ценности… Вот шашка — это другое дело. Без шашки он не казак... Убрав в песне то, что касается государственных дел, народные певцы создали на основе пушкинских стихов свой песенный вариант. Оставалось необъяснимым — почему «казак на север держит путь». Что ему там делать? Забыли переделать на казачий лад? На это станичники, вероятно бы, ответили, что казак — вольный человек, куда ему вздумалось, туда и поехал. И я думаю, нет надобности поправлять их песню, подгонять под Пушкина. Пусть поют как есть!

Байрон... в Акатуе

В рабочем поселке Алекзавод, как именуется теперь бывший Александровский каторжный завод, я записывал у ветеранов гражданской войны песни о волочаевских боях и уссурийских походах. Расставаясь с Алекзаводом, заглянул в местный Дом-музей Н. Чернышевского расспросить хранителя, в каких окрестных забайкальских селениях можно послушать народные песни. Среди прочих пунктов был упомянут Акатуй. Сердце мое учащенно забилось.

— Далеко ли до Акатуя? — спросил я.

— Да часа полтора езды.

Акатуй... С детства, когда я дискантом подтягивал взрослым: «Долго я тяжкие цепи носил, долго бродил я в горах Акатуя...», он был для меня загадочным и таинственным.

К Акатую ведут две дороги — современная шоссейная и старинная «секретная», по которой вели каторжан. Я выбрал последнюю. Это была скорее широкая тропа. Слева возвышались голые сопки, справа простиралась долина мелководного Газимура. Суровый и неприветливый пейзаж. «Каторгой каторг» называли здешние места. По этой дороге по предписанию царя некогда провезли декабриста Михаила Сергеевича Лунина, трагически погибшего в каменном мешке акатуйского острога. Припомнились строки из «Евгения Онегина»:

Тут Лунин дерзко предлагал
Свои решительные меры...

Это был блестящий кавалергард, человек высокой культуры, кристальной честности, несгибаемой воли. Он знал несколько языков, хорошо владел пером и кистью, слыл незаурядным музыкантом. О нем писали А. Дюма, Сен-Симон, П. Вяземский, А. Герцен. Его личностью интересовались Л. Толстой и Ф. Достоевский.

Один из немногих декабристов, он и на каторге продолжал борьбу с самодержавием, окольными путями пересылая своей сестре Е. Уваровой политические памфлеты, чтобы их распространить в России. Одна из рукописей попала к Николаю I, и участь Лунина была решена: он был тайно умерщвлен.

У въезда в поселок Акатуй шофер притормозил у высокой сопки, на которой виднелось кладбище. За железной оградой зеленый холмик. На медной плите выгравировано: «Любимому брату М. С. Лунину от любящей сестры Е. С. Уваровой».

Договорившись о встрече со знатоками местных песен, я отправился знакомиться с Акатуем. Рабочий поселок разбросан по берегам Газимура меж отлогих сопок. Рудник работает и поныне, но от каторжных времен и следов не осталось. Только мрачные темно-серые стены бывшей тюрьмы свидетельствовали о трагической участи ее узников.

...В рудничном Доме, культуры собрались пенсионеры, любители хорового пения.

Я заговорил о местных песнях.

— У нас они шибко горестные, такой уж у нас беспокойный край,— сказала Агафья Антоновна Шестакова.— Встарь сюда каторжников в кандалах водили. Редкие выживали — или сам помрет, или замучат. Поди-ко, видели могилку Лунина Михаила Сергеевича? Он сидеть-то сидел, а царю не, поддавался и милости не просил. Вот и придушили. А песня его осталась.

— Какая песня? — ухватился я, предчувствуя находку.

— Нин, твоя песня, запевай,— ласково тронула она плечо подруги Нины Ивановны Пичизубовой, и та, прокашляв голос, запела:

Отцовский дом спокинул, мальчик, я.
Травой он за-ой, зарастет.
Собачка ве-ох, верная моя
Залает у-ой, у ворот...

Песню эту я знал. Впервые записал ее у донских казаков. В текстах дончаков и акатуйцев большое расхождение, и мелодии разные, но стихи я узнал. В станице Ярыженской на Бузулуке казаки пели:

Проснется день красы моей,
Украсит белый свет.
Увижу море, небеса,
А родины моей уж нет.
Как провожал меня отец,
Не мог слезу сдержать.
Пока не возвернуся я,
Лить будет слезы мать...

Уже тогда меня как-то стукнуло: а не литературного ли происхождения песня? Стал расспрашивать, откуда она, и рассказали мне, что в старину будто пел ее перед расстрелом за какую-то провинность казачий офицер. Конвоирам понравилась, и они принесли ее в станицу. Это еще более укрепило меня в мысли, что стихи принадлежат поэту — офицер, как человек образованный, несомненно, был знаком с книжной поэзией. И не ошибся. Спустя время, перечитывая Байрона, я обнаружил, что в основе песни — монолог пажа из поэмы «Паломничество Чайльд Гарольда».

Проснется день; его краса
Утешит божий свет;
Увижу море, небеса,—
Отцовский дом покинул я.
Травой он зарастет,
Собака верная моя
Выть станет у ворот...

Байрон... в Акатуе. Какими судьбами оказались его стихи в каторжном крае? Местные жители твердо приписывают песню Михаилу Сергеевичу Лунину. Скорее всего это так.

В русском обществе Байрон был особенно популярен в 20—30-е годы прошлого века. Лунин, как передовой человек того времени, несомненно, знал творчество Байрона, был близок с его первым переводчиком И. И. Козловым. Английский поэт уехал в Грецию сражаться за свободу, русский офицер Лунин намеревался отправиться в Латинскую Америку к Симону Боливару...

Могут спросить: а не мог ли кто-нибудь из других узников оставить песню в Акатуе? Вряд ли. Кроме Лунина, декабристов здесь не было. И потом, кто другой мог в Акатуе сочинить мелодию к стихам великого поэта? Только Лунин, одаренный музыкант.

Осчастливленный драгоценной находкой, покидал я Дом культуры. Михаил Сергеевич Лунин знал, что в каменном мешке Акатуя он погребен заживо, что родины он уже не, увидит. Как и Байрон, покинувших берега своей отчизны.

Песня объединила для потомков их имена.

Н. Золотов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6326