...Как шагреневая кожа

01 июня 1981 года, 00:00

...Как шагреневая кожа

Сразу после Нового года я отправился по национальному парку озера Маньяра. Я пустился в путь один на стареньком помятом «лендровере», надеясь на встречу со слонами. Предстояло подобраться к ним поближе и для начала знакомства сфотографировать их.

Мне встретился самец, который пасся на обочине дороги. Растительность его скрывала невысокая, но из-за плохой освещенности пришлось подбираться к нему с другой стороны, причем так, чтобы ветер дул от слона в мою сторону. Ни треск веток, ни рев мотора не потревожили мирно пасущееся животное. Вскоре слон исчез в густых зарослях, и съемка закончилась... Я принялся было искать других животных, но они, видимо, попрятались в тень от знойных лучей предполуденного солнца. Для продолжения съемок следовало ждать вечера. День прошел впустую. Невелик Маньяра, но без проводника обойтись трудно...

Ухо как визитная карточка

Однажды меня сопровождал молодой смотритель по имени Мхожа Буренго. Его замечательная наблюдательность помогла мне сразу же обнаружить слонов —их спины торчали над кустарником. Добрую часть короткого сухого периода слоны проводили в гигантском массиве Граунд Уотер Форест (Лес Грунтовой Воды) в северной оконечности парка. Мхожа предложил отправиться туда. Чтобы обнаружить слонов, мы остановились и прислушались. Они ведь никогда не обходятся без шума — то хрустят ветви, то ревет отбившийся в сторону слон, то пронзительно протестует малыш, когда мать отгоняет его от «взрослой» пищи, то гневно хрюкают молодые самцы пробующие друг на друге растущие бивни.

Мхожа с большой тщательностью определил направление ветра, наблюдая за дымом сигареты. Мы медленно пошли на неумолчный хруст веток, пока наконец не заметили среди пальм громадные подрагивающие уши. Мхожа нашел подходящее дерево. С трудом устроившись на тонкой ветви, я начхал снимать метров с десяти.

Животные были грязно-белого цвета. Мхожа объяснил, что цвет их зависел от того, где они побывали за последнее время. Белизна означала, что они вывалялись в лесной луже рядом с одним из высоких термитников. Темно-охряный цвет происходил от грязевой лужи среди зарослей акаций тортилис в саванне, а грязно-серая окраска указывала на пребывание в речке Эндабаш.

До сих пор я и не подозревал, что существует столько комбинаций форм бивней и ушей. Некоторые уши были изрезаны, словно фьордами.

Запомнить каждого слона «в лицо» стало для меня чем-то вроде урока географии, когда изучают очертания стран на контурных картах. Часто ухо было совершенно ровным, с одной или двум я небольшими выемками, но форма выемки — прямые или закругленные края, ее глубина и точное расположение— давала необходимые опознавательные элементы. Некоторые уши были разодраны шипами, другие имели такой вид, словно по ним прошлись портновскими ножницами. Иногда они были продырявлены во многих местах. Я так и не узнал происхождения этих отверстий. Сдается, они вызваны неким физиологическим расстройством, придающим ушам столь болезненный вид.

Со временем выяснилось, что разодранные и пробитые уши встречались чаще, чем уши с ровными разрезами. На чистых, не запачканных грязью ушах под тонкой кожей вырисовывалась сетка кровеносных сосудов, похожая на рельефную вышивку, которую можно было сфотографировать под определенным углом при косом освещении. Если удавалось сделать такой снимок, его ценность оказывалась непреходящей, хотя со временем новые разрывы на ушах или поврежденные бивни могли полностью изменить внешний вид слона.

Теперь о бивнях. Изломы, отбитые края их подвержены постоянному износу. Бивни слона растут всю жизнь. Доктор Ричард Лоуз занимался изучением износа бивней и рассчитал, что, останься эти клыки целыми в течение шестидесяти лет жизни слона, они достигли бы пяти метров в длину у самки и шести метров — у самца. Но бивни ломаются и стираются, приобретая совершенно иной внешний вид. У каждого слона есть главный бивень — животное пользуется им чаще, а следовательно, и быстрее изнашивает. Поэтому он обычно короче, а его конец более закруглен. Часто у края главного бивня имеется бороздка в том месте, которым слон обычно подрывает траву.

Выкупаться в грязевой ванне для слона — истинное удовольствиеОднажды жарким вечером на пляже я наткнулся на большую группу слонов, разгуливающих на открытом месте. Они напоминали плотную греческую фалангу, идущую в бой за своим предводителем. Когда самка-матриарх (Предводителем семейной группы у слонов обычно бывает самка, поэтому неологизм «матриарх» вполне уместен. (Примеч. пер.)) очутилась шагах в сорока от меня, я завел двигатель, и она тяжело бросилась в атаку, скрутив хобот в тугую пружину под бивнями. Я рванулся с места и помчался прочь, держась, однако, от самки на неизменном расстоянии, дабы сохранить в ней уверенность, что она догонит меня. Метров через пятьдесят предводительница остановилась, выпрямилась в полный рост и издала пронзительный рев. Можно было подумать, что она позирует. Слегка дрожа, я направил на нее фотокамеру. Эта самка так напоминала величественную и надменную воительницу, что я нарек ее Боадицеей — по имени древней королевы бриттов, которая до самой своей трагической гибели вела народ на борьбу с римским засильем...

Нападение

Однажды в поисках слонов я очутился в устье реки Ндала. Я добрался туда в разгар дневного пекла, чуть раньше того времени, когда на пляже появляются слоны, и решил исследовать белые пески пересохшей реки, поднявшись по руслу до обрыва. Вдруг за поворотом моего слуха коснулась тихая музыка — я глянул в сторону обрыва и заметил тонкую серебряную нить водопада, падавшего с отвесной скалы в каменистую расщелину. Чуть дальше появились водные растения. И наконец я достиг места, где речка уходила в песок. Широкая звериная тропа, пробитая множеством животных, проходила между скалами прямо к ложбине, куда скатывался водопад. Виднелись четкие следы львов, носорогов и буйволов, но в основном следы принадлежали слонам. Вода была чистой и прохладной. Над водоемом высился скалистый берег, и, к моей неописуемой радости, я заметил, что разлапистые кроны нескольких акаций тортилис бросали тень на плоскую площадку — идеальное место для лагеря. То был нетронутый уголок Африки, и я решил как можно быстрее устроиться здесь.

Лагерь посреди парка впоследствии стал отличным центром для моей работы.

Как-то у меня гостила приятельница Кэти Ньюлин. Она прямо-таки растаяла от наслаждения, когда увидела слонов в непосредственной близости. За семейной группой, которую возглавляла Королева Виктория, шествовал самец. Он переходил от дерева к дереву, тряс их хоботом, и дождь спелых плодов инжира сыпался на землю. Семейство бросалось на лакомство, а самец снисходительно поглядывал на сородичей. Я не видел эту группу уже месяц и был исключительно рад встрече.

Мхожа, стоявший в задней части «лендровера», обнаружил сквозь листву другую группу слонов. Мы их не знали. Я направился в ту сторону, давя по пути ветки, и наткнулся на молодую самку с малышом. Они испугались и, перейдя на рысцу, скрылись за кустами гардении. А несколько секунд спустя из-за них появилась громадная самка с круто изогнутыми бивнями и... без рева и колебаний вонзила их на всю длину в кузов «лендровера»! Мхожа и его помощник Симеон увидели под ногами бивни, над их головами нависла угрожающая тень. Оба спрыгнули на землю и исчезли в кустарнике.

Первый удар развернул машину. Слониха выдернула бивни и снова вонзила их в металл.

— Оставайся в машине! — рявкнул я Кэти.

Она растянулась на полу кабины.

Справа из-за кустов появились другие слонихи со слонятами и тут же ринулись в атаку. Трехлетний слоненок ударил головой в крыло и в потрясении отступил назад. К счастью, размеры машины позволяли одновременную атаку только трех разъяренных слонов, но и этого хватало с избытком. Мы чувствовали себя то мячом в момент схватки регбистов, то лодкой, на которую разом с трех сторон накатывается девятый вал. Машина чуть не перевернулась, но снова встала на колеса. Бивни появлялись и исчезали с ужасающей быстротой. Мощный рев сотрясал воздух, со скрежетом рвался металл. Вдруг в проеме дверцы показался огромный карий глаз, оправленный в шершавую кожу с длинными ресницами. Он принадлежал слонихе, которая пыталась головой продавить крышу кабины. Крыша затрещала, немного осела, но выдержала напор. Тут же наискосок через дверцу прошли бивни. Я мог дотронуться до глаза пальцем. Потом, к моему облегчению, он исчез, не разглядев, как мне показалось, нетронутый мозг металлического зверя. Я на мгновение представил себе хозяйку глаза, срывающую с нас головы, как бананы с дерева.

Возникла еще одна громадина — в ней одной ярости оказалось больше, чем во всех других,— и нанесла удар в передок машины. Крыло смялось, как картон, бивень проткнул радиатор. Слониха ударила еще раз и приподняла машину одним движением головы, словно стог на вилах. Нанеся третий удар, она рванулась вперед, отчего «лендровер» прокатился задним ходом добрых тридцать метров и уткнулся в термитник.

Только теперь слоны оставили нас в покое. Они образовали плотный круг и исчезли в кустарнике. Все возбужденно трубили и ревели, а их бивни были измазаны зеленой краской.

Кэти Ньюлин поднялась с пола и отряхнула платье. Она выглядела слегка потрясенной, но была в целости и сохранности. Первым делом я вспомнил о Мхоже. На мои крики и свист ответил лишь недовольный рев слонов. Машина казалась неисправимо искалеченной, но — диво дивное! — стоило мне нажать на стартер, как двигатель завелся. Одна шина спустила после удара бивнем, а кусок скрученного металла цеплялся за переднее колесо. Мы отогнули металл и, «хромая» на спущенную шину, пустились на поиски возможных жертв. Слоны со всех сторон окружали нас, но, по-видимому, они уже угол или яростную жажду разрушения.

На месте первого столкновения я остановил «лендровер», вскарабкался на крышу и снова стал звать. Слабенькое издевательское эхо донеслось из леса, — а может, то был ответ? Углубившись в кустарник, я сделал новую попытку. На этот раз мне ответили. Наконец километра через два из густой тени показалась зеленая форма Мхожи.

Мы так обрадовались встрече, что закатились безумным смехом. Мхожа рассказал, как пробрался меж ног атакующих слонов и бросился в кустарник, пытаясь остановить убегающего Симеона. У того было лишь одно намерение: добраться до обрыва и вскарабкаться наверх — подальше от этого ужасного места с множеством диких зверей. Мхожа настиг его лишь через полтора километра.

В лихорадке схватки меня так захватили действия слонов, что я не обратил внимания на их внешний вид.

— Кто это был? — спросил Мхожа.

Неудобно признаться, но я не мог дать ответа. Лишь раз я оказался свидетелем атаки в полном безмолвии, без предупреждения и каких-либо угроз, тогда я тоже имел дело с четырьмя крупными самками. По-видимому, на нас напали те же сестры Торон — так я назвал эту агрессивную четверку, по имени воинственной королевы, героини греческой мифологии. Поражали полная тишина при атаке и непоколебимая решимость, что представляло разительный контраст с нормальным угрожающим поведением маньярских слонов.

Как объяснить прямое нападение главы, семейства Торон? Быть может, она выбежала из-за гардении со слишком большой скоростью и, не успев затормозить, пересекла критическую границу, за которой животное вступает в смертный бой с предполагаемым агрессором? Дрессировщики львов знают о существовании этой границы — они приближаются к хищникам достаточно близко, чтобы вызвать яростный рев и фырканье, но не переступают черты, за которой угроза переходит в немедленную атаку. Меня заинтересовало и то, что слонихи воспользовались своим преимуществом массы, наваливаясь на противника и пытаясь его раздавить. Мы, в общем, обошлись малой кровью: «лендровер» был поврежден не так уж сильно. Выпрямили кузов, залатали дырки, починили радиатор, и машина стала как новая. Я подумывал об установке брони на дверцу, которую пронзил бивень, едва не задев меня, но потом решил, что «модернизация» обойдется слишком дорого.

Радиофицированный м 4/3

В Серенгети Джордж Шалер и Ганс Круук работали совместно с Говардом Болдуином, американским специалистом по электронике, которого пригласили для создания радиопередатчиков, позволяющих осуществлять слежение за львами и гиенами. Как только я узнал о его прибытии в Серенгети, то сразу же отправился познакомиться с ним и выпросить, если возможно, один передатчик для слона. Мне не пришлось долго уговаривать Говарда. Он считал вполне возможным приспособить «львиное» оборудование для слона, но при одном условии — прежде всего слона надо поймать.

К счастью, в Танзании жил ветеринар Тони Хартхоорн, который последние десять лет разрабатывал методы иммобилизации — обездвиживания — слонов. Тони не раздумывая согласился приехать на неделю, и в одно раннее утро он появился в моем лагере вместе со своей очаровательной чернокудрой женой Сью. Мы распределили обязанности: я за рулем, Тони — стрелок, а Говард со своей женой и Сью будут находиться во втором «лендровере». У нас были ружья для стрельбы летающими шприцами, с транквилизатором М99.

В течение шести дней нас преследовали неудачи. Одна из стрелок срикошетировала после прямого попадания в цель. В другой раз при ударе сломалась игла. Как-то нам удалось всадить стрелку в идеальное место — мышцы плеча,— но и через два часа слон не подавал никаких признаков недомогания. Кончилось тем, что он избавился от стрелки, потершись о дерево. Еще один самец заснул было и свалился, но, к нашему неописуемому удивлению, тут же поднялся.

Когда выяснилась исключительная стойкость слонов к М99, Тони стал постепенно увеличивать дозу.

На седьмой день мы покидали лагерь куда с меньшим оптимизмом, чем в первое утро. Но едва мы перебрались через Ндалу, направляясь к северу, как заметили разделившееся на семьи сообщество громадной Сары в сопровождении нескольких независимых самцов.

Мы приблизились к одному из одиночек и всадили стрелку ему в бок, где она и повисла, словно обломившись. Животное было известно под странной кличкой Эм-Четыре-Трети, и я так к ней привык, что не стал менять прозвище. М 4/3 убежал, затесавшись в группу самок и малышей, которые на ходу рвали траву и ветки. Вскоре он начал отставать и затем остановился. Молодой самец тихо раскачивался вправо и влево, подбирал траву и подбрасывал ее вверх. Изредка он ощупывал хоботом стрелку, торчавшую в плече.

Задние ноги М 4/3 стали подгибаться, но он по-прежнему отчаянно боролся против действия транквилизатора. Время шло. Тогда Тони выпустил новую стрелку, однако она срикошетировала. Хартхоорн выпустил еще одну, но эта показалась ему недействующей. Он выстрелил снова. Дело кончилось тем, что в левом плече слона торчал букет стрелок с красным, желтым и синим оперением. Наконец через час после первого выстрела, когда Тони выпустил последнюю стрелку в заднюю часть животного, слон, шатаясь, попятился, описывая все сужающиеся круги. Он отклонился самым невероятным образом назад, но не падал — боролся, хотя ноги его подгибались.

Тут Тони, отбросив всяческие предосторожности, выпрыгнул из машины, схватил животное за хвост и попробовал повалить его. В конце концов слон упал, но сознания не потерял: когда мы подошли к нему с ошейником и прибором, он даже повернул хобот в нашем направлении, как бы защищаясь.

Я тут же облил водой уши и бока животного. Говард вскарабкался ему на шею, чтобы ввести под кожу датчик температуры, который соединялся проводком с передатчиком. Последний следовало укрепить на голове слона. Сью передавала Говарду инструменты, слон, размахивая хоботом, пытался на ощупь выяснить, что творилось позади него, Тони брал кровь на анализ, а мы с Мхожей старались пропустить под шеей животного ошейник с главным передатчиком, уворачиваясь от ударов.

Наконец Говард наложил последние швы. Глаза животного медленно закрылись, а дыхание стало шумным. Ему внезапно стало плохо.

— Скорее веревку! — закричал Тони. — Обмотай ее вокруг бивней и привяжи к «лендроверу»! Постарайся повалить его на бок!

Со всей возможной скоростью я привязал веревку, а затем, гоняя «лендровер» взад и вперед, ухитрился перевалить тяжеленную тушу на бок.

Глубокий вдох, несколько быстрых выдохов, и дыхание слона успокоилось, стало глубоким. Лекарство подействовало, хобот застыл. Мы установили на шее маленький микрофон. Говард скрепил концы ошейника проволокой, смолой и заклепками. Так как заранее рассчитать длину ошейника было невозможно, отверстия для проволоки пришлось проделывать на месте.

Наконец Сью передала Тони Шприц с М285, наркотиком, снимающим действие М99. Мы впрыснули концентрированный раствор, который, замещая М99, пробуждал слона. Тони промыл кожу за ухом слона и сделал внутривенное вливание. Затем мы вернулись в машину. Несколько минут спустя слон шевельнул ушами...

Целых семнадцать чудесных дней и ночей я следовал по пятам за молодым самцом в его скитаниях по склонам и лесам, вдоль лесистых ущелий рифтового обрыва и по берегам озера. Отмечая на карте его маршрут, я записывал, что он ел и пил, с кем водил компанию.

Дни и ночи сменяли друг друга, передатчик слабел, и в конце концов позывные самца слышались лишь на расстоянии 300—400 метров. За неимением других Говарду пришлось поставить батарейки местного производства, а они были недолговечны. Ошейник вскоре покрылся грязью, и ни один турист не обратил на него внимания. Затем износилась капсула передатчика, сделанная из вспененного полистирола, отвалились клейкие ленты крепления. Капсула температурного датчика тоже оторвалась.

Но и после прекращения сигнала я еще несколько дней следовал за слоном. Итак, я непрерывно наблюдал М 4/3 в течение 22 суток. Опыт удался!..

Слоны и люди

Электрифицированная ограда парка Маньяра проходила вдоль главной дороги и спускалась почти до самого берега озера. Большая часть ее стояла на берегу реки Кирурум, естественной границы между парком и деревней. Слоны и другие животные переходили реку и оказывались перед оградой совершенно мокрыми, а потому получали ужасный удар, хотя напряжение не превышало стандарта для электрифицированных оград.

Конечно, неприятно ограничивать передвижение слонов таким образом, но это делалось для их же блага. Увы, семейная группа Афродиты привыкла обходить ограду почти каждый вечер и лакомиться бананами деревенского старосты. Под давлением общественного мнения хранитель парка Дэвид Стевенс Бабу скрепя сердце согласился на отстрел одного слона. Так как слону все равно предстояло умереть, я решил провести операцию сам, чтобы избежать риска гибели матриарха. Моей жертвой стал молодой самец. Это единственный слон, которого я когда-либо убил.

Добрые взаимоотношения с населением — один из основных принципов политики парков, но иногда с трудом удается убедить пострадавших жителей деревни в том, что дикая фауна — национальное богатство страны. Несомненно одно: территории маньярских слонов были бы обширней, не будь постоянного давления человека на границах парка. Однако слонам пока вполне хватает пищи, и они не стремятся расширить радиус своих действий. Наибольшая угроза их будущему существованию — расширение сельскохозяйственных угодий. Стоит слонам вернуться на свои бывшие территории, как они тут же входят в конфликт с человеком.

Электрифицированная ограда охраняла слонов от людей, а урожай людей от слонов, но только вдоль границы парка с деревней. В других местах, где не было спасительной ограды, к самой границе парка подступало настоящее море ферм. Однажды жители деревни убили молодого самца, который лакомился посевами. Это произошло на самой границе парка, но вне заповедной зоны. В лагере я достал аэрофотоснимки 1958 года и разыскал место, где произошло убийство. На фотографиях не было и следа человеческого жилья и посевов. Фермеры поселились у границ парка за последние десять лет. Ущерб от слонов пока еще сдерживал их распространение, но проблема посевных площадей становилась все острее, фермы, конечно, в ближайшие десять лет вплотную подойдут к границам парка. Под растущим давлением демографического взрыва может стать нежелательным и сам парк. И если окружающее население не получит от него каких-либо выгод, его существование будет трудно оправдать. Вполне возможно, что территория парка — учтем еще, что слоны влияют на численность акаций, при высокой плотности животных деревья гибнут, лес разрежается — начнет сокращаться, как шагреневая кожа.

У матриарха Боадицеи, конечно, сохранились горькие воспоминания о колониальной эпохе, когда охота была разрешена на западном берегу озера. Она выражала свои чувства частыми атаками против машин с туристами, хотя никогда и не доводила их до конца.

Наиболее терпимой к человеку была слониха из семьи Боадицеи по кличке Вирго. Она была смела и независима, но приручилась очень быстро. Я даже нашел в себе мужество идти рядом с ней пешком, когда следовал за группой, но прежде удостоверился, что матриарха поблизости нет.

Некоторое время я давал Вирго плоды различных растений, чтобы выяснить пищевые привычки слонов, но вскоре прекратил подкормку по настоятельной просьбе директора Управления национальных парков Танзании Джона Оуэна: он боялся, что, если слониха привыкнет к подачкам, она станет подходить к машинам, клянчить фрукты и сердиться, не получая еду. Печальный случай произошел с одним взрослым самцом по кличке Лорд-Мэр Парра в парке Кабалега. Он привык искать пропитание в помойных ящиках и автомобилях. К несчастью, слон также привык переворачивать и трясти машины, если не получал съестного. Его пришлось пристрелить.

Я уверял Джона Оуэна, что у Вирго совершенно иной характер, но по размышлении осознал его правоту — опыты были ошибкой. Я хорошо знал, что Вирго неопасна, но был неверен сам принцип подкормки потенциально опасных диких животных. Мое поведение могло дать пример другим людям поступать так же, а это обернулось бы риском для них. Не один фотограф нашел смерть, пытаясь слишком близко подойти к слонам в африканских национальных парках.

Пути к выживанию

Летом 1970 года исполнилось четыре с половиной года моего пребывания в Маньяре. Я сильно изменился за этот период. Начал я в одиночку, преследуя чисто научные цели, но после появления Ории и женитьбы на ней стал смотреть на жизнь иными глазами, оценив значение личных и семейных связей. Быть может, я осознал эту перемену в результате происшествия, случившегося в одну из последних недель.

Однажды, оказавшись без оборудования и имея в запасе всего одну стрелку с транквилизатором, я решил снять радиоошейник с молодого самца из семейной группы Сары. Трудностей не предполагалось, но защитный круг не дал возможности приблизиться к поверженному слону: мать пыталась поднять его, а скрещенные бивни Сары держали меня на расстоянии. Через некоторое время стало ясно, что без противоядия слон погибнет.

Пришлось подогнать машину к слонам. Они разбежались все, кроме Сары. Слониха защищала молодого самца всем телом, поставив переднюю ногу на лежащее животное. Оставалось пойти на риск. Мне удалось подъехать на машине вплотную к животному и сделать укол, но тут же бивни Сары проткнули радиатор. Вначале она, как бы испытывая прочность металла, нанесла пробный удар, но затем, обретя уверенность, вонзила бивни на всю длину и толкнула машину. Я отпустил тормоз, машина покатилась. Мхожа выстрелил в воздух. Мы ударились о дерево, и бивни Сары скользнули по капоту, едва не задев оператора, сидевшего слева от меня и снимавшего происходящее. Я осторожно вылез из машины, чтобы оказаться вне пределов досягаемости Сары. Слониха с силой ударила бивнями по рулю и удалилась.

Слоны ополчились на мою машину в третий раз, и это мне не нравилось. Коллективная защитная реакция — один из факторов, который позволил слонам выжить в борьбе с хищниками в течение сотен тысяч лет, но сейчас она не срабатывает. Изменились условия. Человеку с огнестрельным оружием ничего не стоит истребить слонов. Отныне дело выживания слона перешло в наши руки.

Наступило последнее утро в Маньяре. Накануне я официально передал лагерь национальному парку. Мы продали часть наших вещей, а остальное погрузили в «лендровер», чтобы Мхожа и шофер могли отвезти самый тяжелый багаж в Наивашу. Я был счастлив, что лагерь пригодится исследователям, служителям парка и визитерам, которые, может быть, чем-то помогут слонам — знаниями, любовью, деньгами. Однако не могу забыть пессимистические слова Бернгарда Гржимека, произнесенные, когда он гостил у нас: «Вы разбили здесь прекрасный лагерь, но тем самым создали еще одну человеческую колонию среди дикой природы. Ваши несколько домов могут оказаться ядром будущего города». Быть может, он прав, и следовало перед отъездом разрушить ндальский лагерь, как бы красив и очарователен он ни был?..

Два года мы прожили в Оксфорде, каменном городе, где стрелы зданий пронзают утренние туманы. Я работал над диссертацией, излагал свои наблюдения на бумаге вместо того, чтобы жить со слонами.

В 1972 году я закончил диссертацию, защитил ее и вернулся в Африку.

Мы прибыли в гостиничный домик поздней ночью на машине со спущенными шинами. У въезда в Ндалу фары осветили фигуру Мхожи. Утром нас разбудили плеск воды у скал, крики птиц и хруст веток, которые жевали слоны позади Дома.

Лагерь почти не изменился с нашего отъезда. Вокруг дома разросся кустарник. Одна из больших тенистых акаций засохла, наверное, от старости. Если это так, то она одно из редких деревьев, избежавших бивней слонов.

Я пешком прошел по поредевшему лесу и заметил, что нетронутыми остались только сорок процентов из отмеченных мною деревьев. Именно такую пропорцию я и предвидел; значит, тенденция «шагреневой кожи» осталась неизменной. При таком темпе через десяток лет все деревья исчезнут.

В Восточной Африке свирепствовала засуха. В Цаво, где слонам предоставили возможность самим восстанавливать равновесие, умерло около 5 тысяч животных. Маньяра избежала худших последствий засухи, поскольку, когда все высохло, слоны укрывались в Граунд Уотер Форест или в лесу Маранг. А когда пошли дожди, слоны сохранили хорошую форму.

Я без труда узнал их — они мало изменились. Рисунок мелких отверстий в ушах Сары полностью соответствовал фотографии, сделанной шесть лет назад. Единственное заметное изменение касалось ее скрещенных бивней, выросших на несколько сантиметров.

Через несколько недель во время поездки по парку я увидел громадную самку. Она тряхнула головой и повернулась к нам. Я узнал знакомую голову и рисунок уха. Пульс бешено забился: третья сестра Торон в очередной раз посещала северную часть парка. Местность была ровной, поэтому я развернул машину и остановился. Слониха яростно взревела и бросилась на нас, с непостижимым упрямством пытаясь нагнать «лендровер». Она гналась за нами ровно три минуты, потом остановилась; перевела дыхание и вернулась к своей семейной группе.

Мне было очень интересно, узнает меня Вирго или нет. Отыскав ее, я вылез из машины и позвал. Она повернулась ко мне, затем медленно приблизилась, вытянула хобот, коснулась моей руки и шумно выдохнула воздух — «ву-ух». Разве можно остаться равнодушным, увидев такой знак доверия после двух лет разлуки?

Потеря страха перед человеком стала, по-видимому, роковой для некоторых слонов. Когда мы рассмотрели семейное сообщество Боадицеи, я обратил внимание на отсутствие четырех крупных самок. Подозрительная и беспокойная Боадицея по-прежнему возглавляла стадо, возвышаясь на, голову над другими слонами, но ее ближайшая подруга Жизель исчезла. Также исчезли Изабелла, Леонора и ее дочь Тонкий Бивень.

Какова причина смерти этих, слоних? За все время моего, исследования умер лишь один член из сообщества Боадицеи, а сейчас семейство лишилось четырех самок, которые к моменту моего отъезда были в добром здравии. Я спросил у смотрителей, не заметили ли они признаков болезни. Нет, они ничего не заметили. Единственный фактор, способный объяснить эти смерти,— резкий рост стоимости слоновой кости. За два года она выросла в десять раз из-за мирового финансового кризиса. Браконьерство превратилось в серьезнейшую проблему и правительства Танзании и Кении полностью запретили охоту на слонов, что привело к исчезновению слоновой кости на обычном рынке. Но, на черный рынок она продолжала, поступать во все больших количествах.

Смотрители Маньяры с помощью военных прочесали лес Маранг и нашли тайные склады слоновых бивней и носорожьих рогов. Увы, этот успех всего лишь капля воды по сравнению с океаном торговли слоновой костью. Избиение слонов в Восточной Африке идет в масштабах, невиданных с начала века. И возможно, слоны вскоре исчезнут за пределами парков, а в самих парках возникнут серьезные проблемы, связанные с приходом новых «переселенцев». Маньяре нужно пространство. Единственное разумное решение — расширить парк. Для этого следует откупить посевные площади, хотя бы те, что служат коридором для прохода слонов в лес Маранг.

Возможно, в ближайшем будущем кризис Маньяры будет преодолен. Парку уже обещали отдать лес Маранг, а если местные власти согласятся превратить в резерват коридор посевных площадей, дикие флора и фауна будут сохранены, «шагреневая кожа» перестанет сокращаться, и слоны вновь утвердятся на землях, принадлежавших им несколько лет назад.

Иэн Дуглас-Гамильтон
Перевел с английского А. Григорьев

Просмотров: 6898