Клоду нужна работа

01 июня 1981 года, 00:00

Клоду нужна работа

Вдоль стены пятиэтажного дома лезла вверх живая пирамида из десяти парней. На ее верхушке оказался щуплый паренек в куртке из серебристого пластика. Он рванул джинсы, висевшие на гвозде выше второго этажа. Пирамида посыпалась вниз. Через минуту будто ничего и не было. Врезавшись в круговерть автомобилей, будто нож в крутой торт, десяток мотоциклов, блеснув никелированными двигателями и выхлопными трубами, проскочил площадь Рон-Пуан-де-Шанз-Элизе. В неподвижном воздухе главного парижского проспекта истаивало сизое облачко выхлопных газов.

Нет, это была не кража. Это реклама. Через десять минут под вечным плакатом «Только — Левис!» вместо исчезнувших повисли новые джинсы. Мигающий неон и ухищрения декораторов, фокусничающих электроникой, примелькались, а вот живая реклама, с риском...

Негромкий гвалт, поднятый прохожими, свидетельствовал, что французов среди них почти не было. В центре Парижа чаще услышишь английскую, немецкую, а то и японскую речь.

У площади Тертр

Удивительно смотреть на людей, читающих книги за рулем. Из-за пробок средняя скорость в Париже 13 километров в час. Потому я и старался ходить пешком — скорость почти та же, а увидишь больше. На Монмартре, на крохотной площади Тертр невозможно избавиться от ощущения, что бродишь среди декораций на сцене. Она заставлена лавками художников. Экзотически одетые метры торгуют только «гениальными» произведениями и за несколько франков пишут моментальные — иной раз довольно похожие — портреты заказчиков. Жизнь этой художественной богемы в прошлом веке и дала предприимчивым людям стереотип для организации «вечного праздника» на площади Пигаль, у старых ворот Сен-Дени и дальше, внизу — на Елисейских полях и Больших бульварах.

Я долго стоял перед зеленым полотном, на котором среди разлапистых, несуществующих в природе деревьев сиреневыми пятнами мелькали танцующие люди. Под ним висели невостребованные заказчиками портреты, виды площади Тертр, открытки; на коврике лежали кожаные ручной кройки шляпы, сумки, походившие на патронташи, свистульки из глины, бусы из пестрых камней. Метр в свитере, вытянутом почти до коленей, попивал винцо, закусывал длинной булкой, словно не видел ни меня, ни толпу...

Икона, которую я тронул, оказалась из папье-маше. Метр заметил невольную усмешку и сказал:
— Десять франков.
— А картина?
— Триста. Но если это для вас дорого, можно сделать моментальный портрет...

Метр запихнул кулаки поглубже в карманы своей кофты, вытянув ее еще больше, и вдруг сказал:
— А вообще-то я архитектор, строитель.

Он словно бы стыдился своего «салона». Хотя торговля у него шла: в жестяной коробке из-под табака лежали бумажные деньги, придавленные десятифранковыми монетами.

Общительный, вежливый и обходительный парижанин, как, впрочем, и большинство французов, к исповеди никогда не склонен. Она и не требовалась: бывший архитектор был просто безработным. С Монмартра, судя по всему, давно ушли настоящие художники. И тогда оказавшиеся не у дел люди приспособились здесь торговать традицией.

Нечто подобное, как мне кажется, случилось и со знаменитыми монмартрскими кафе.

Пожалуй, в точности никто и не знает, сколько же сейчас в Париже кафе и бистро. Возможно, потому, что они практически повсюду, и возникают и исчезают довольно часто; есть и исключения, имеющие столетние репутации. Но и репутации иной раз губят суть. В «Ротонде», например, привечавшей в начале века стольких — полунищих тогда — знаменитостей, цены сейчас по карману лишь буржуа да богатым иностранцам.

В появлении и исчезновении кафе смене названий и моды на них очень по-парижски проявляются перемены в социальном составе жителей французской столицы. На Больших бульварах бросаются в глаза оборудованные на американский манер стойки — снэк-бары, перенятые у британцев пивные — «пабы», харчевни на азиатский манер, которые держат бежавшие в 1975 году после освобождения Сайгона всякого рода бывшие генералы, офицеры и просто проходимцы. Посетители, сидящие за столиками,— непременно лицом к улице, словно она для них сцена,— больше помалкивают, чем говорят, да и шумных компаний что-то не видно даже на Монмартре. Возможно, вместе с процессом «выживания» из центра трудящейся, рабочей прослойки вытравился отсюда и вольный настрой художников и поэтов, музыкантов и скульпторов. Когда-то они открывали здесь «салоны независимых» под девизом «Ни жюри, ни наград» и кабаре с поэтическими названиями, где гарсонов одевали в мундиры «Академии бессмертных» в знак протеста против официального омертвелого искусства...

Пожалуй, единственное, что так и« не привилось на Монмартре,— это автомобили. Туристские автобусы с мощными двигателями и легковушки хотя и забираются сюда, на высоту ста тридцати метров, тут же и застревают. Развернуться им негде, хотя они уже давно держат в плену весь Париж.

«Борьба и надежда»

Можно считать высокую автомобилизацию добрым признаком? Чистота парижского воздуха из-за миллионов кубических метров выхлопных газов становится серьезной проблемой. И если бичом французской столицы прошлого века, века пара и угля, считалась копоть, то сейчас ядовитые выхлопные газы наносят еще больший ущерб здоровью парижан и сохранности их домов. Капитально очищенный от копоти «века пара» собор Парижской богоматери вновь нуждается в защите. Известняк, из которого построен Париж прошлого, с тех пор как автомобили начали вытеснять извозчиков (а их было в Париже четырнадцать тысяч), сдает в прочности. Верхний слой строительного материала крошится. И уже однажды реставрированные химеры знаменитого собора понемногу развеиваются в пыль, снова теряют четкость выражения. Что же касается парижан, то в летние месяцы, особенно в августе, они просто бегут из столицы. На площади генерала Катру, у памятника Александру Дюма (за его спиной сидит «самый красивый француз Парижа» — бронзовый д'Артаньян), бабушка с карликовым пуделем жаловалась соседке на чахлость своей Жюльки: «Все это автомобильные выхлопы». Дело, конечно, не в собачках, хотя закон и общественное мнение Парижа окружили их почитанием. Нездоровый воздух медленно убивает прежде всего людей.

Война автомобилей с городом — это одна из примет наших дней. Второе явление, типичное для нынешнего Парижа,— исход из него трудящегося населения, превращение столицы в город для богатых.
— Париж сейчас почти освободился от многих промышленных предприятий, которые переведены в экономически слаборазвитые, но богатые рабочей силой департаменты, — рассказывал мне Жан Ланьель, активист профсоюза шоферов из района Сан-Монде.— На месте бывших рабочих пригородов выросли «города-спальни». В центральных — престижных столичных кварталах самые дорогие квартиры, там и селятся только состоятельные семьи.

Так постепенно развязывается «красный пояс Парижа».

Бросается в глаза и другое. На улицах французской столицы все время видишь людей с желтой и черной кожей.

Ланьель по этому поводу сказал:
— Богатым, прибирающим Париж к своим рукам, нужна прислуга. При этом как можно ниже оплачиваемая и покорная, самая безгласная. Вот и появляются у нас «травайер имигрэ» — африканцы, арабы, другие приезжие, согласные на любую работу, на любые условия жизни... Положение у них тяжелое, стараемся им объяснить, что к чему...

Даже в старинных крутых улочках Монмартрского холма остатки легендарной парижской богемы вынуждены потесниться перед этими пришельцами. Это же относится и к Латинскому кварталу на другом, левом берегу Сены. Иммигранты влачат жалкое существование, зачастую, впадают в отчаяние. И что бы ни случилось в городе, полиция вымещает зло прежде всего на них. Я видел в аэропорту «Шарль-де-Голль», как двое ажанов не торопясь шествовали через зал ожидания, подтягивая за собой на стальной цепочке, прикрепленной к наручникам, африканца. О сегодняшнем дне напоминали только пиджак и галстук на арестованном.

И все же Париж отделаться полностью от промышленных предприятий пока еще не смог. Многие из них лишь переселились подальше, в предместье. Тут живет почти пятая часть жителей Франции, и именно здесь производят половину автомобилей — «Рено» в Булонь-Бийанкуре, «Симка» в Пуасси,—- четыре пятых оборудования телефонной связи, фармацевтические товары, текстиль, готовую одежду, больше половины печатных изданий. У жителей предместий свои излюбленные кафе, которые так и называются: «Свидание шоферов», «Среди хороших ребят», а то и просто «У Жозефа»,

Комсомолец Клод

«Борьба и надежда» — таким был лозунг традиционного праздника газеты «Юманите» в 1980 году. На него, помимо десятков тысяч трудящихся Парижского района, приехали автобусами и поездами представители всех департаментов Франции. Мы тоже были гостями этого праздника. Люди пришли с семьями, закусками, ковриками, гитарами и губными гармошками. Каждый департамент выставил свой павильон. Один удивлял ткацкими станками, другой — экспозицией автомобилей, третий — показательными выступлениями рабочих-спортсменов. На огромной территории сотни тысяч людей митинговали, гуляли, пели, плясали, играли с детьми. Распорядители с красными лентами или шарфами зорко присматривали за порядком. Но больше всего в руках у людей было газет, листовок и книг. Их раздавали распространители «Юманите», державшие коробки для сбора средств. Рабочие франки шли на рабочее дело...

Вокруг волновалась одетая по-рабочему толпа — в куртках, свитерах, футболках, пиджаках. Но желавшие высказаться и бравшие в руки мегафон выглядели подтянутыми и, что называется, застегнутыми на все пуговицы. Особенно много людей собрал вокруг себя коренастый лысоватый крепыш в воскресном костюме.
— Вся рабочая Франция,— говорил он в микрофон, посверкивая очками,— поднимается на защиту «Манюфранс». Мы решительно выступаем против сокращения рабочих мест, за подлинно справедливую социальную политику, против безработицы, роста цен и снижения уровня жизни...

Когда его сменил другой оратор, мы познакомились. Жозеф Шагедольс, член Коммунистической партии, Оказался мэром парижского района Сент-Этьенн, где находится завод «Манюфранс». Власти намерены его закрыть. На заводе занято около двух тысяч рабочих. Это их голоса обеспечивают избрание «красного мэра». Закрытие «Манюфранс» — очередной шаг парижской администрации, чтобы этой ценой избавить Париж от пролетариата. Узнав, что я бывал во Вьетнаме, Жозеф улыбается:
— Рабочие «Манюфранс» в годы американской агрессии в Индокитае за свой счет отправили в Ханой тысячу велосипедов. Может, видели их там?

В ресторанчике под парусиновым навесом, купив у пожилой женщины в деревянной будке талоны (часть дохода, отчисляется в пользу «Юманите»), мы уселись за столиком, вынесенным прямо на траву. Выполняющий обязанности официанта комсомолец Клод Кловис приносит аперитив и немного краснеет, обслуживая нас: как-никак иностранные гости. За десертом — сырами — мы познакомились с ним основательнее, и тогда выяснилось, почему ячейка доверила ему столь ответственный пост на празднике. Оказывается, старший брат Клода работает официантом в ресторане на Эйфелевой башне и кое-что рассказывал о своем ремесле Клоду. Может, устроит к себе и его?
— Так вот, товарищи, как у брата сложатся дела дальше, неизвестно. Их там сто восемьдесят два служащих, и, возможно, всех их уволят. Ресторан хотят закрыть, и они собираются протестовать там, у себя на башне, на весь Париж. Пусть закроют и Эйфелеву башню.
— А сам еще в школе учишься?
— Какое там!— вздохнул Клод.

Через несколько дней я прочитал в газете «Паризьен»: «В этом учебном году в Парижском районе отмечено новое снижение числа учащихся: на две тысячи детей в начальных классах, на пять — в средних и на три — в старших». Газета сообщала также, что преподаватели, требуя повышения зарплаты и улучшения условий труда, намерены сразу после начала учебного года объявить суточную забастовку в Амьене, Бордо, Кайе, Клермон-Ферране, Пуатье, Ренне, Руане, а затем и в Париже.

...В Парижском метро стены отданы рекламе. На линии, по которой я добирался до станции «Пуассоньер» неподалеку от гостиницы, чаще других попадался такой плакат: улыбающаяся блондинка извещала пассажиров, что отныне, перестав сидеть дома и пойдя на работу, она всегда пребывает в прекрасном настроении. Губной помадой кто-то написал поперек плаката: «А если этой работы нет?»

По французскому социальному законодательству всякий работающий по найму отчисляет в месяц пятнадцать процентов от зарплаты в специальный фонд — кассу социального страхования. Такую же сумму вносит и предприниматель. Из этих денег и выплачиваются пособия по безработице. И хотя на первый взгляд кажется, что расходы и рабочего и патрона в данном случае одинаковы, на деле все обстоит иначе. Закон о выплате безработным пособия дает предпринимателю возможность по своему произволу закрывать предприятия, сливать их с другими или переводить совершенно безболезненно для себя в иной департамент. Государство в любом случае субсидирует рабочих... за счет их же самих, а предпринимателя, перемещающего капитал в более выгодную сферу его применения, избавляет от лишних хлопот во взаимоотношениях с трудящимися.

Народ гордый, а потому и не очень выставляющий напоказ свои несчастья, французы, однако, остро переживают безработицу. Среди квалифицированных рабочих, оказавшихся безработными, часты случаи самоубийства. Для французского рабочего, осознающего себя в обществе прежде всего тружеником, созидателем и гордящегося этим, потеря работы — угроза не только его семейному бюджету. Это угроза его человеческому достоинству.

«Требуются...»

Недалеко от Парижа, в Реймсе, где находится столица короля всех вин — шампанского и где венчали на царствие французских королей, сотрудник газеты «Юнион» Жорж Периньон поинтересовался, какое впечатление осталось у нас от жизни французов. Мы вежливо похвалили кое-что, а наш собеседник с горечью принялся переубеждать нас. Он говорил о том, что тысячи семей, набрав товаров в кредит, годами живут, как в тюрьме, не выходя на улицу, отказавшись от посещения кино и театра, встреч с друзьями и приглашений к себе, страшась болезней и любых случайностей. И все же редко кто приходит к финишу. За пятнадцать-двадцать месяцев случается всякое, внесенные суммы пропадают, вещи увозят кредиторы. Оттого все так боятся увольнения.
— Вы не смотрите на вежливость. К людям у нас, знаете, как относятся? — вставил слово в разговор шофер Алэн, возивший нас.— Я работаю в автомобильном парке уже шесть лет, и каждый раз со мною подписывают контракт только на восемь месяцев. Хозяин, не скрывая, прямо говорит, что мы для него вроде запасных частей. Хочу — пользуюсь, хочу — сменю и выброшу...

И меняют и выбрасывают. На одном углу парижской улицы Шато д'О — несколько бумажек с предложениями работы. Требовались; квалифицированный токарь, механик по ремонту машин и горничная в гостиницу. Смотри-ка, вот ведь и здесь требуются люди, совсем как у нас...
— Да, могут требоваться,— подтверждает Периньон.— Но на каких условиях? Вы заходили, интересовались? Условия такие, что эти бумажки будут висеть там еще долго...

В канун отъезда из Парижа наша машина никак не могла проехать мимо эспланады дворца Инвалидов, где находится гробница Наполеона. Стояли машины, свистели ажаны, дирижируя сложным объездом. В спецовках и стальных шлемах, с зажженными шахтерскими лампочками, с кусками антрацита в руках шли колонны горняков. Уверенно и спокойно они остановили автомобильное движение. Пирамида угля, сложенная ими во дворе министерства, должна была напомнить о тех сотнях их товарищей, которые заняли шахты в знак протеста. Правительство намеревается закрыть шахты.

Рабочие приехали с севера — Путь неблизкий, и большинство из них были молодыми.
— Мы, кто трудится, не хотим быть рабами системы,—звучало в мегафон над демонстрантами.— Путь в будущее для нас — это право на труд...

Валериан Скворцов
Париж — Москва

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4830