Затерянные в болотах. Часть II

01 декабря 1983 года, 00:00

Затерянные в болотах.

Окончание. Начало см. в № 11/1983

Воины Кукукуку

Всю ночь лил сильнейший дождь. Он начался во второй половине дня с нескольких тяжелых капель, а затем разразился с такой силой, словно небо прохудилось. Вода хлестала как из брандспойта. Дождь застал нас на Атросити-Ривер — «Реке ужасов» на Центральном плато. Вода с шумом падает на листья деревьев, хлещет по высоким, в рост человека, стеблям травы кунай, заставляя ее колыхаться, подобно тому как волнуется в непогоду хлебная нива в наших северных краях. Горные тропы размыло, по ним ходить так же легко, как по скользкому льду.

Под утро дождь прекратился. Какое-то время запоздалые капли медленно падали с листвы, но вскоре все смолкло и слышался лишь гул реки. Над нами на черном бархате небосвода проплывали клочья свинцовых туч, заслоняя бледную луну. Лежа в палатке под противомоскитной сеткой, я вдруг увидел, что потоки воды по обе стороны от моей раскладушки размыли траву и грозят перевернуть мое ложе. Я было потянулся за своим фонариком, чтобы попытаться найти свои покрытые толстым слоем грязи сапоги, как ладонь моего переводчика Джона сквозь сетку зажала мне рот. Он прошептал:
— Не шевелись... Не зажигай фонарь!
— Ты думаешь, они поблизости?
— По-моему, на том берегу. Лежи тихо, давай послушаем...

Поначалу я слышу только журчание воды. Молния на мгновение выхватывает из темноты деревья, окруженные клубами тумана, а в долинах по ту сторону реки эхом отдаются гулкие раскаты грома. Когда молния и гром завершают увертюру на берегах Реки ужасов (обозначенной на карте как Верхняя Таури), я замечаю, как раздвигается занавес. Все готово к первому акту. Скоро появятся главные персонажи — воины кукукуку. И что будет разыграно передо мной, пока не знаю. Что ждет нас? Мысли роем проносятся в голове, а между тем доносящиеся из темноты звуки не оставляют сомнения в том, что воины кукукуку совсем рядом. Громкое, пощелкивание языком, заглушающее плеск воды, свидетельствует о том, что один из патрулей вступил на боевую тропу. Такими звуками кукукуку стараются задобрить злых духов: те всегда появляются в образе казуара, и воины подражают кудахтанью этой птицы.

Удивительная птица казуар; удар мощных ног по силе не уступает удару задних ног мула, а лобная кость похожа на забрало большого шлема. В какой-то момент кудахтанье напомнило мне о нашей кукушке в кустах в Иванову ночь. Лежа здесь, в сырых джунглях, вдыхая воздух, наполненный запахом гниющих растений, я вдруг оказался во власти сентиментальных воспоминаний о белых ночах по другую сторону земного шара. Но тут же поймал себя на мысли, что точно так же пощелкивают языком воины кукукуку перед тем, как броситься в атаку. Птица казуар на распространенном в этих местах языке хиримоту называется «кукукуку». Это имя из-за боевого клича было присвоено воинственному племени. Сами кукукуку называют себя «мениамайя» — «истинные люди».

Насколько я мог понять, их религия состоит в том, чтобы ублажать злых духов, которые окружают людей повсюду. Мениамайя — правильные люди, они стремятся поступать разумно, дабы злые духи держались от них подальше. Народ кукукуку знает, что есть такая сила, которая называется администрацией. Это люди с огнестрельным оружием, а во главе их стоит начальник — киап. Но в их стране немало земель, куда киап и его люди с ружьями никогда не попадают. И чтобы охранять свою землю и свои права от чужих людей, племя посылает патрули. А потому, если они примут нас за врагов, нам придется туго.

Первые проблески рассвета окрашивают небо на востоке. До нас доносится клич, но людей не видно, они скрываются в высокой траве кунай по ту сторону реки.

Невыносимо долго тянется ожидание. Чтобы хоть немного отвлечься, я спрашиваю, почему мениамайя не нападают, пока темно. Переводчик объясняет: они страшатся злых духов.
— Во всех реках и речушках на плато полно рыбы, — говорит он. — Но ни один из воинов кукукуку не осмелится забросить сеть: они верят, что вода принадлежит духам, а значит, и рыба тоже. Особую власть духи имеют по ночам; когда же появляется солнце, сила их немного убывает. И только при дневном свете воины решаются приблизиться к реке. Вот почему ночные часы на берегу реки — самое безопасное время на земле кукукуку.

В страну кукукуку я попал прямо из путешествия с охотниками на крокодилов в край асматов. Добравшись до поселка Вау, на одномоторном самолете я вылетел в патрульный пост Мениамайя в центре земель кукукуку. Здесь я нанял восемь проводников, которые взялись провести меня на восточный берег Реки ужасов. Так можно было попасть во владения племени кукукуку.

Местность изрезана высокими горами, между которыми разбросаны поросшие джунглями долины. Говорят, что земля эта была создана в субботний вечер, когда бог изрядно устал и кое-как швырнул вниз высокие горы и непроходимые болота. Австралийцы называют этот район «Брокен-Боттл-Лэнд», что означает «страна битых бутылок»: камни здесь такие острые, что протыкают любую подошву.

В этих долинах проживают племена, которые никогда не встречали европейцев. Племена совершенно различны, но всех их роднит одно, общее: с незапамятных времен они боятся воинов кукукуку, которые держат в страхе всю округу.

Путешествовать среди кукукуку нелегко, но наибольшую трудность представляет проблема переводчиков, без которых невозможен контакт с местными племенами. От хорошего переводчика буквально зависит жизнь. Мне удалось нанять двух: один из них, Джон Маданг, переводит с английского на пиджин, второй с пиджин на хири-моту — язык прибрежного племени, который понимают и многие горцы. Среди носильщиков нашелся человек, который может переводить на язык кукукуку — язык весьма своеобразный: каждая фраза в нем начинается с шепота, а заканчивается рычанием. В этом языке насчитывается не менее полусотни слов для обозначения стрелы, но лишь одно слово, означающее «кастрюля, лохань, сосуд».

Я больше четверти века путешествую среди разных племен и народов. О некоторых из них говорят как о «враждебно настроенных». Мой опыт показывает: если приходишь с дружескими чувствами, даешь понять, что не желаешь ничего плохого, опасность путешествий здесь не столь велика.

Солнце рисует длинные бледные флажки на траве по ту сторону реки, когда воины наконец появляются один за другим. Их призывный клич сейчас похож на звуки псовой охоты, когда легавые собаки ожидают добычу. Вскоре можно разобрать гулкий звук. Это стрелки, не переставая куковать, постукивают большим пальцем по тетиве луков. А на другом берегу Реки ужасов стою я с воздетыми к небу руками, показывая тем самым свои мирные намерения.

Грозные кукукуку кидаются в поток и, прыгая с камня на камень, с воинственными возгласами бросаются к нашему берегу. Успеваю подумать, что если я когда-нибудь услышу летом в Скандинавии кукушку, то вспомню Новую Гвинею.

Один из воинов — мальчишка лет четырнадцати — вырывается вперед. Он несется через бурный поток как раз туда, где стою я. С ужасом вижу: замерев на большом камне, мальчишка поднимает лук, натягивает тетиву и целится в меня.

Все же я успел брякнуться всем своим грузным телом в траву, прежде чем мальчишка спустил тетиву. Стрела свистит в воздухе в полуметре надо мной и вонзается в дерево за спиной...

Я растерянно верчу головой: что делать? Переводчик отрицательно покачал головой: не показывайте страха! Если мы не выдержим, то не установим контакт с племенем, и тогда придется возвращаться по изнурительным, скользким горным тропам назад, к патрульному посту Мениамайя. Да, но как тут не покажешь страха!
— Дай ему шоколадку! — кричит переводчик.

Не успеваю встать на ноги, как вижу, что мальчишка вкладывает в тетиву новую стрелу. Я направляю на него фотокамеру. Вспыхнул блиц. Нападающие застыли как вкопанные, а мальчишка с перепугу свалился в воду. Крики воинов смолкли, мгновение слышался лишь рокот воды, которая с силой ворочала валуны и гальку. И тут словно бочка лопнула: неудержимый хохот прокатился от берега до берега. Я протянул руку, схватил опростоволосившегося молодого воина и вытащил его на сушу. И прежде чем он пришел в себя, протянул ему шоколадку.

Руперт-торговец

Земли кукукуку и племени форе — куда как более мирного — разделяет река Иагите. Через нее переброшен плетенный из лиан висячий мостик.

К западу от него в глубь густых зарослей бамбука тянется едва заметная тропа. В лесах Новой Гвинеи изобильный подлесок, и немногочисленному населению не под силу остановить буйный его рост. Тропы обычно проложены там, где не преграждают путь болота и не встает непреодолимой стеной колючий кустарник.

Переводчики Амбути и Джон острыми мачете рубят лианы. Внезапно одна из них взлетает вверх, и мы видим перед собой длинный, скользкий, черный от старости ствол пальмы, который, видимо, давным-давно положили здесь для удобства передвижения.

Наш путь ведет через заросли бамбука и колючего кустарника по горам, в обход болот. После многочасового утомительного перехода мы попадаем в лес с высокими стройными деревьями, которые тянутся вверх словно колонны готического собора. Кругом тихо — слышатся только птичьи голоса и свист мачете в воздухе. На какой-то миг кажется, будто мы попали в заколдованный лес и никого, кроме нас, на свете нет. Я не устаю удивляться своим спутникам: хотя никто из них не бывал тут раньше, они без труда отыскивают дорогу. Им не впервые находить следы тропы на незнакомой местности, и они действуют как заправские археологи. И само путешествие по этим местам представляется мне не менее интересным, чем раскопки в землях древних этрусков или вавилонян. На расчищенных полянах некогда стояли деревни, на деревьях то и дело замечаешь следы дозорных хижин. В одном месте перед обтесанной скалой мы замечаем выложенные из камешков узоры. Что это? Не священное ли место неизвестного древнего народа? Невольно ловишь себя на мысли о том, что если бы бесчисленные деревья и кусты внезапно исчезли, перед изумленным человечеством предстали бы остатки древней культуры. Кто знает, не откроет ли Новая Гвинея через несколько лет завесу тайны над археологическими загадками, как это произошло в свое время в сельве Латинской Америки? Ведь еще несколько десятилетий назад ученые и не догадывались, например, о священном городе инкских девушек Мачу Пикчу в горных долинах Перу, или о храмах Солнца и других строениях на острове Юкатан в Мексике, или о мощеных дорогах в Колумбии.

Сколько удивительного смогли бы раскрыть новогвинейские джунгли перед учеными, если те получат возможность изучить их! На плоскогорье в области Чимбу несколько лет назад под слоем почвы обнаружили каменный жернов, а ведь нынешние жители этих мест никогда не выращивали зерновых! Находка эта говорит о том, что когда-то здесь жило племя, которое занималось земледелием. Археолог Сесил Абель в бухте Милн обнаружил остатки ирригационной системы. Поля были разделены межевыми камнями; на каждом из них имелась надпись. И, как ему показалось, надписи напоминали иероглифы, которыми древние египтяне утверждали свое право на владение землей четыре тысячелетия назад. Невольно напрашивается мысль о том, что некогда в этих местах появились пришельцы с высокой культурой: пахали, сеяли. И просуществовали до тех пор, пока могли отражать набеги местных племен.

Начинается дождь, и мы спешим разбить примитивный лагерь на поляне возле тропы. Натягивается единственный уцелевший брезент от палатки, разводится под ним костер и разогреваются банки с солониной. Провианта хватит еще на три-четыре дня, а за это время мы выйдем на какую-нибудь деревню, где сможем выменять бататы и бананы. Однако где-то должны жить люди — иначе откуда тут утоптанная тропа и висячий мост через реку Иагита?

По мнению Джона, этим путем местные торговцы переправляли ракушки-каури. На побережье моря Бисмарка они собирали раковины, которые издавна служили единственным средством платежа во внутренних районах страны. Чем дальше от побережья, тем больше ценятся раковины. Джон говорит, что он сам и его товарищи, собираясь в глухие места, по дешевке скупали в Порт-Морсби тысячи раковин, которыми расплачивались в деревнях.

— Люди, что собирают раковины на берегу залива Папуа, продадут их тебе по два доллара за мешок. А может, и дешевле. В мешке около тысячи раковин, а на одну нить бус пойдет штук тридцать пять: это две свиньи. Но и здесь все быстро обесценивается. Мне приходилось бывать в местах, где раковины за какой-нибудь месяц почти полностью теряли свою цену. Дело в том, что администрация поблизости сооружала аэродром и все, кто прилетал, имели полные мешки раковин. А провоз одного мешка самолетом обходится в три-четыре доллара — они ведь тяжелые. Так что теперь на раковине много не заработаешь.

Пока ни одному из ученых не удалось выяснить, какими путями каури до появления авиации попадали с побережья к племенам, живущим в глубинных районах острова. Известно, что какие-то определенные маршруты существуют. Очевидно, такие «денежные грузы» издавна шли по горным тропам, потому что возраст многих раковин насчитывает не одну сотню лет. Возникает вопрос: были ли в племенах особые торговцы, которые считались неприкосновенными и могли беспрепятственно продолжать свой маршрут, невзирая на межплеменную вражду? Тропа, которую мы обнаружили, судя по всему, свидетельствует именно об этом, иначе непонятно, с какой целью построен висячий мост, а в болоте навалены стволы деревьев — устроена гать.

Ответ на этот вопрос мы получили гораздо раньше, чем могли предполагать. Рано утром, когда деревья еще не стряхнули с себя последние капли ночного дождя, нас разбудил носильщик Семана.
— На тропе кто-то есть, — прошептал он.

Не остается ничего другого, как ждать. Запасы провизии на исходе, а потому нам необходимо установить контакт с любым, кто бы ни двигался в нашем направлении. Но кто же пустился в путь в такую рань?

Через несколько минут на тропе показывается караван человек из десяти. Шествие возглавляет мужчина, вооруженный старым дробовиком. Добрый знак — видимо, у него есть какой-то контакт с цивилизованным обществом. При виде белого он удивленно вскрикивает, но, оправившись от неожиданности, направляется ко мне.
— Я — Руперт из Кайнанту, мы движемся на юг, — говорит он. — Привет вам!

В ответ я сообщаю свое имя, приглашаю его присесть и рассказываю о нашем положении. Он заверяет, что сам всего лишь бедный торговец, который раз в год отправляется по этой старой тропе, ведущей от центральных плоскогорий на севере к землям кукукуку на юге, чтобы торговать каури, солью и топорами.
— Я дам тебе четыре топора, если ты предоставишь нам человека, который проведет нас через реку Ламари к землям форе, — предлагаю я.

Но у Руперта топоров и без того достаточно. Он предпочитает наличные и требует с меня двести долларов. Проводнику же я должен заплатить дополнительно.
— Он будет тебе не только проводником, — обещает Руперт. — Он еще хороший переводчик с языка форе.
— Он проводит нас до Окапы?
— Нет, нам это не по пути. Но он выведет тебя на тропу, которая ведет прямо в Окапу.

Руперт так хорошо изъясняется на языке пиджин, что я понимаю почти все, о чем он говорит.
— Далеко ли отсюда до Ламари?
— Об этом скажу тебе, когда заплатишь.

Такой поворот дела мне не нравится, да и моим спутникам он явно не по душе. Руперт, видимо, смекнул, что мы у него в руках. Я выставил вперед радиопередатчик, и хотя Руперту неизвестно, работает ли аппарат, он безошибочно соображает, что связи у меня нет. Иначе к чему мне его помощь? Итак, мы полностью отданы на его милость.

По лицу Руперта я пытаюсь угадать, что он за человек. За свои путешествия чуть ли не на всех континентах я убедился, что священник может выглядеть как грабитель, а грабитель быть похожим на священника. Руперт — высокий грузный папуас с необычайно растоптанными ногами — сразу видно, что привык путешествовать в горах. Вся его одежда — грязные шорты и широкополая шляпа. Следом за Рупертом идет мужчина с ружьем наперевес. Внешний вид его мне ни о чем не говорит. Кто знает, что произойдет, если я достану из авиасумки бумажник с австралийскими долларами? А если я отойду в сторонку и постараюсь незаметно достать деньги, он, разумеется, сообразит: если нашлось две сотни долларов, значит, и еще есть. И если нас прикончат, то об этом никто не узнает ни в Окапе, ни в Мениамайя. Пока нас хватятся, пройдет немало времени. Потом выяснится, что мы пытались переправиться через реки Иагита или Ламари и, судя по обнаруженным следам, погибли во время одной из переправ. Мне вдруг вспомнилось, что однажды в Мениамайя я в шутку высказал мысль о том, что не худо бы попробовать дойти до Окапа через горы. Меня дружно отговаривали, и к этому разговору мы больше не возвращались. Так что теперь не скоро самолет, который будет послан на наши розыски, пролетит именно над этими местами.

Я решаюсь на хитрость.
— У меня нет при себе таких денег, — говорю я. — Но как только мы попадем в Окапу, мне смогут очень быстро перевести их по телеграфу.

Руперт разражается громким смехом.
— Конечно, у тебя есть двести долларов, туан,— заявляет он.— Ты, верно, думаешь, я не знаю, кто ты такой? Я тебе не верю.

Усталым движением руки делаю знак, чтобы Руперт последовал за мной под навес.
— Да, я сказал неправду, — признаюсь я. — Но только потому, что не знаю тебя и боюсь. В этих местах я впервые.

Достаю бумажник и, отсчитав двести долларов, протягиваю их Руперту.
— Ты меня обманул потому, что я туземец, канак? — спрашивает он, но в его тоне не чувствуется неприязни.

Я отвечаю, что поступил так просто потому, что не знал, кто он такой.
— А если бы ты повстречал здесь белого, ему бы ты доверился? Среди белых нет разве жуликов? Ведь есть?

После того как я признался в обмане, у меня нет причин скрывать от него правду, и на этот вопрос отвечаю утвердительно. В ответ на мою откровенность Руперт возвращает мне сотню долларов.
— Хватит с меня сотни! Ты сказал мне правду, — говорит он и, поплевав на указательный палец правой руки, принимается пересчитывать деньги. После чего подзывает к себе молодого человека из своего каравана.

Это Джеймс Монокка, он из племени форе.
— Ты и твои товарищи пойдете до Аванде. Джеймс будет вас сопровождать. Об оплате договаривайся с ним сам. Я не хочу встревать в это дело.
— Когда, по-твоему, мы сможем туда добраться?
— Скажу. Вам придется преодолеть три горных хребта и заросли, в которых мы проложили дорогу, так же как и вы, я надеюсь, расчистили нам путь к Иагита. В полдень через три дня вы перейдете через Ламари и вступите на землю форе. А на следующий день ты сможешь быть в Аванде.

Мы не сразу расстаемся с Рупертом. У него ко мне особое отношение: я для него первый европеец, которого он увидел в своей жизни. Но, главное, он понял, что я отношусь к здешним людям с уважением.

Арне Фальк-Ренне, датский путешественник | Перевел с датского Вл. Якуб

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5163