В тупике. Май Шевалль и Пер Вале

01 мая 1981 года, 00:00

Когда Мартин Бек распахнул дверь Дома полиции, ледяной ветер бросил ему в лицо горсть острых, словно иголки, снежинок.

Перейдя Агнегатан, Мартин Бек нерешительно остановился, прикидывая, как ему ехать. Он все еще никак не мог освоить новые автобусные маршруты, которые возникали взамен трамвайных линий.

Внезапно около него затормозила машина. Гюнвальд Ларссон опустил боковое стекло и позвал:
— Залезай.

Мартин Бек обрадовался и сел впереди, рядом с ним.
— Брр,— сказал он.— Не успеешь заметить, как пройдет лето, и уже вновь холод. Ты куда едешь?
— На Вестманнагатан,— сказал Гюнвальд Ларссон.— Хочу поговорить с дочерью той старушки из автобуса.
— Мне по пути. Высадишь меня перед Сабатсбергом.

Они миновали Кунгсбру и поехали вдоль старых торговых рядов. За окнами мелькал сухой мелкий снег. На Васагатан им повстречался двухэтажный автобус сорок седьмого маршрута.
— Н-да,— сказал Мартин Бек.— Мне теперь муторно становится, как только вижу такой.
— Это другой,— сказал Гюнвальд Ларссон.— Это немецкий. «Бюссинг».— Через минуту он спросил: — Может, заглянешь к вдове Ассарссона? Я буду там в три.
— Не знаю,— ответил Мартин Бек.— Все будет зависеть от того, когда я закончу разговор с медсестрой.

На углу Далагатан и Тегнергатан их остановил мужчина в желтом шлеме и с красным флажком в руке. На территории Сабатсбергской больницы развернулось большое строительство. Грохот взрывов катился волной между стенами домов. Гюнвальд Ларссон сказал:
— Почему бы им не поднять на воздух сразу весь Стокгольм? Пусть бы делали так, как Рональд Рейган, или как там его, хочет поступить с Вьетнамом: заасфальтировать, намалевать желтые полосы и наделать автостоянки. А то ведь понастроят черт-те что. Наверное, это самое большое несчастье, когда плановики дорвутся до реализации своих замыслов.

Мартин Бек вышел из машины перед въездом в ту часть больницы, где размещалось родильное отделение.

Дверь ему открыла молодая женщина:
— Вы комиссар Бек? Я Моника Гранхольм.

Ухватив, словно клещами, его руку, она радостно пожала ее.

Моника Гранхольм была почти такого же роста, как и Мартин Бек, только плотней. Кожа у нее была свежая и розовая, зубы — белые и крепкие, а темные волосы — густые и волнистые; все в ней казалось большим, здоровым и крепким.

Та девушка, что погибла в автобусе, была маленькая и невзрачная, она определенно выглядела очень хрупкой и нежной по сравнению со своей подругой.

Они направились в сторону Далагатан.
— Вы не возражаете, если мы зайдем в кафе? — спросила Моника Гранхольм.— Я должна подкрепиться, прежде чем начну с вами разговор.

Время ленча прошло, и в кафе было много свободных столиков. Мартин Бек подождал, пока девушка поела, и уже хотел начать разговор об убитой подоуге, когда она отодвинула тарелку и сказала:
— Ну все. Теперь, комиссар, спрашивайте, что вас интересует, а я попробую ответить. Но можно мне сперва задать вам вопрос?
— Можно,— сказал Мартин Бек.
— Вы уже поймали того сумасшедшего?
— Нет,— сказал Мартин Бек.— Еще не поймали.
— Люди напуганы. Одна девушка из нашего отделения уже не ездит на работу автобусом. Боится, что вдруг появится тот сумасшедший со своей хлопушкой. Вы должны его поймать.
— Делаем все возможное,— ответил Мартин Бек.

— Ну так что вас интересует о Бритт?
— Хорошо ли вы ее знали?
— Думаю, что знала лучше, чем кто-либо другой. Мы жили вместе с нею три года, с тех пор как она начала работать в больнице. Она была чудесная подруга и очень хорошая медсестра. Умела выполнять тяжелую работу, хотя была слабенькая.
— У нее был жених?

— Да, отличный парень. Они хотели пожениться на Новый год.
— Она давно с ним познакомилась?
— Самое меньшее десять месяцев. Он врач. Говорят, будто девушки становятся медсестрами, чтобы иметь возможность выйти замуж за врача. Но Бритт была не такая. Она была страшно стеснительная и боялась парней. Прошлой зимой она часто болела и ходила в больницу. Там и встретила Бертиля. И сразу влюбилась. Она говорила, что ее вылечила любовь, а не лекарства.

Мартин Бек разочарованно вздохнул.
— А что в этом плохого? — спросила девушка.
— Совсем ничего. У нее было много знакомых мужчин?

Моника Гранхольм улыбнулась и покачала головой.
— Только те, кто работает в больнице. Не думаю, чтоб она с кем-то встречалась до Бертиля. А почему вы об этом спрашиваете?

Мартин Бек вынул из внутреннего кармана блокнот и положил перед собой на стол.
— Рядом с Бритт Даниельесон в автобусе сидел мужчина,— сказал он.— Полицейский, по имени Оке Стенстрём. Мы имеем основание считать, что он и фрекен Даниельесон были знакомы и ехали вместе в автобусе.

Мартин Бек вынул из блокнота фотографию Стенстрёма.
— Вы встречали этого человека?

Моника посмотрела на фотографию и покачала головой:
— Ни разу. Могу присягнуть, что и Бритт его не знала. Она б ни за что не позволила никому, кроме нареченного, провожать себя домой.

Моника Гранхолым открыла сумочку и вынула кошелек.
— Мне пора к своим деткам. Их сейчас у меня семнадцать.

Она начала копошиться в кошелечке, но Мартин Бек остановил ее.
— Платит государство,— сказал он.— А как фамилия врача, которого вы зовете Беотилем?
— Перссон.
— Где он живет?
— Гильбакен, двадцать два.

Машина Гюнвальда Ларссона стояла на Тегнергатан перед домом номер сорок. Мартин Бек посмотрел на часы и толкнул входную дверь.

Было двадцать минут четвертого, а это означало, что Гюнвальд Ларссон сидел у госпожи Ассарссон уже двадцать минут. А за это время, наверное, успел выяснить жизнь Эсты Ассарссона еще с пеленок.

Дверь в квартиру открыл пожилой человек в темном костюме и серебристом галстуке. Мартин Бек назвал себя. Мужчина протянул ему руку.
— Туре Ассарссон,— сказал он.— Я брат... брат убитого. Заходите, ваш коллега уже пришел.

Он подождал, пока Мартин Бек разделся, и прошел впереди него через высокую двустворчатую дверь в гостиную.
— Мерта, дорогая, это комиссар Мартин Бек,— сказал он.

На низкой желтой кушетке, не менее трех метров длины, сидела худая женщина в черном платье джерси и держала в руке бокал. Она протянула другую руку, грациозно согнув ее в запястье, как бы для поцелуя. Мартин Бек нескладно пожал расслабленные пальцы и невыразительно пробормотал: «Сочувствую вам, госпожа Ассарссон».

С другой стороны мраморного стола стояли три низких розовых кресла, и в одном из них сидел Гюнвальд Ларссон.

Вдова опорожнила бокал и протянула его деверю, чтоб тот налил ей вновь. Туре Ассарссон пристально посмотрел на нее, затем пошел и взял с бокового столика графин и чистую рюмку.
— Можно вам предложить рюмочку шерри, комиссар? — спросил он.

И не успел Мартин Бек его остановить, как он налил рюмку и поставил ее перед ним на столик.
— Я только что спросил госпожу Ассарссон, не знает ли она, почему ее муж оказался в том автобусе,— сказал Гюнвальд Ларссон.
— А я ответила то, что уже говорила одному из ваших коллег, который был настолько нетактичен, что пришел допрашивать меня через секунду после того, как я узнала о смерти мужа. Ответила, что не знаю.

Мартин Бек попробовал достать свою рюмку, но на несколько сантиметров не дотянулся и вновь погрузился в кресло.
— Вы знаете, где ваш муж был вечером? — спросил он.

Вдова взяла оранжевую сигарету с золотым мундштуком. Мартин Бек увидел, что фрау Ассарссон не совсем трезва.
— Эста был на собрании,— ответила она.
— На собрании? Где же? И с кем?

Ассарссон посмотрел на невестку и ответил за нее:
— Это такой товарищеский союз бывших кадетов морской школы.

Мартин Бек почувствовал, что Гюнвальд Ларссон смотрит на него, и спросил:
— Вы знаете, когда директор Ассарссон покинул Нарвавеген?
— Да, я не могла уснуть и около двух часов пошла выпить рюмку. Тогда и увидела, что Эсты нет дома. Позвонила директору Шёбергу. Он сказал, что Эста ушел от него в половине одиннадцатого.

Она замолчала и погасила сигарету.
— Как вы полагаете, фру Ассарссон, куда мог ехать ваш муж автобусом сорок седьмого маршрута? — спросил Мартин Бек.
— Куда-нибудь по делам. Он отдавал своей фирме много времени, работал и по ночам. Например, с клиентами, которые приезжали из провинции в Стокгольм транзитом и оставались лишь на одну ночь...

Она как будто не знала, что говорить дальше, и, подняв пустой бокал, стала крутить между пальцами.
— Извините, но я должна уйти,— сказала фру Ассарссон и неуверенным шагом направилась к двери.— Итак, до свидания, мне было очень приятно.— Она зашаталась и закрыла за собой дверь.
— С кем он спал? — спросил Гюнвальд Ларссон, не глядя на Ассарссона.

Тот испуганно посмотрел на закрытую дверь и ответил:
— С Эйвор Ульссон, секретаршей нашей конторы.

Как и ожидалось, вечерние газеты раскопали историю со Шверином и подали ее в больших репортажах, нашпиговав их разными подробностями и саркастическими замечаниями в адрес полиции.

Они забыли только вспомнить, что Шверин умер. Наверное, потому, что очень спешили.

Колльберг пришел на Кунгсхольмсгатан около четырех часов после обеда. На волосах и на бровях у него намерзли кусочки льда. Взглянув на разбросанные по столам газеты, он сказал:
— Если б мы имели столько информаторов, сколько писак, убийца давно был бы пойман.
— Не упрощай,— сказал Меландер.— Дело не только в информации.

Он положил трубку и вновь углубился в свои бумаги.
— Ты уже разговаривал с психологами?— кисло спросил Колльберг.
— Да,— ответил Меландер.— Рапорт перепечатывают.

В главном штабе следственной группы появился новый человек. Прибыла треть обещанного усиления: Монссон из Мальме.

Монссон был почти такого же роста, как Гюнвальд Ларссон, но не такой грозный на вид. Он целую ночь ехал из Сконе на своей машине. И не потому, что хотел получить мизерное возмещение по сорок шесть ёре за километр,— просто вполне справедливо считал, что хорошо будет иметь под рукой машину с номером другого города.

Теперь он стоял около окна, смотрел на улицу и жевал зубочистку.
— Нет ли какой для меня работы? — спросил он.
— Есть. Нескольких человек мы не успели допросить. Вот, например, госпожа Эстер Чельстрём. Вдова одного из убитых.

— Ремесленника Юхана Чельстрёма?
— Точно. Карлбергсвеген, восемьдесят девять.
— А где Карлбергсвеген?
— Посмотри по карте,— устало сказал Колльберг.

Монссон бросил изгрызенную зубочистку в пепельницу Мелэндера и равнодушно вынул из нагрудного кармана новую. Он какое-то время изучал карту, потом надел пальто. В дверях он обернулся и посмотрел на Колльберга.
— Ты не знаешь лавочку, где можно купить душистую зубочистку?
— Нет, не знаю.
— Жаль,— печально сказал Монссон.

Когда дверь за ним закрылась, Колльберг посмотрел на Меландера и сказал:
— Я его видел единственный раз в жизни. В прошлом году в Мальме. И он спрашивал то же самое. Удивительно.
— Что удивительно?
— Что с того времени прошло больше года, а он так и не выяснил, есть ли в самом деле такие зубочистки.
— Чушь какая, — сказал Меландер!— Ты безнадежен.

Колльберг ничего не ответил, и разговор прервался...

Великий Детектив Общественность неутомимо действовала всю вторую половину дня.

Сотни людей звонили в полицию или приходили сами, чтобы заявить, что ехали автобусом, в котором произошло убийство.

Всю эту информацию работники следственной группы должны были просеять сквозь свое сито, и только в одном случае выяснилось, что их труд был не напрасен.

Мужчина, севший в автобус на Юргордсбру где-то в десять вечера, готов был присягнуть, что видел Стенстрёма. Он сказал это по телефону и попал на Меландера, который сразу же вызвал его.

Мужчине было лет пятьдесят. Он держался очень уверенно.
— Итак, вы видели следователя Стенстрёма?
— Да. Он сидел слева, сразу же за водителем.

Меландер кивнул. Информация о том, где кто сидел в автобусе, еще не попала в прессу.
— Вы уверены, что это был он? Почему?
— Просто узнал. Я работаю ночным сторожем.
— Это правда,— сказал Меландер.— Несколько лет назад вы сидели в вестибюле полицейского участка на Агнегатан. Я теперь вспомнил.

— Верно,— удивился мужчина.— А я вас не узнал.
— Я видел вас дважды, однако мы ни разу не разговаривали.
— Но Стенстрёма я хорошо помню, потому что...— мужчина заколебался,— я тогда не поверил, что он полицейский, и велел показать удостоверение.
— Ничего, бывает. Когда вы его увидели позавчера вечером, он вас узнал?

— Нет. Не узнал.
— Около него кто-либо сидел?
— Нет, место было свободное. Я хорошо помню, так как хотел поздороваться и сесть рядом. Но потом подумал, что это неудобно.
— И вы сошли на площади Сергеля? — спросил Меландер.

— Да. Пересел в метро.
— А Стенстрём остался в автобусе?
— По крайней мере, я не видел, чтобы он сходил.

Через минуту почти одновременно появились Мартин Бек, Гюнвальд Ларссон и Рённ.
— Что,— сказал Колльберг,— Шверин...
— Да,— ответил Рённ, ставя на стол магнитофон.—Перед смертью он что-то сказал.

Все сгрудились вокруг.
— «Кто стрелял?
— Днрк.
— Как он выглядел?
— Самалсон.

— Ты что, в самом деле ничего не мог от него добиться?
— Слушайте, господин, с вами разговаривает старший помощник инспектора Улльхольм.
— Он умер».
— Ах, черт возьми,— сказал Гюнвальд Ларссон.— Меня тошнит, стоит услышать голос этого Улльхольма. Он однажды уже написал на меня донос, будто я нерадиво отношусь к служебным обязанностям.

Мартин Бек вновь прослушал ленту и повернулся к Рённу:
— Что, по-твоему, Шверин сказал? Ты же был там.
— На первый вопрос он ответил отрицательно, что-то вроде: «Я не знаю» или: «Я его не узнал».
— Где ты, черт возьми, увидел такой ответ в этом «днрк»? — изумленно спросил Гюнвальд Ларссон.

Рённ покраснел и заерзал на стуле.
— А и в самом деле, как ты пришел к такому выводу? — спросил Мартин Бек.
— Не знаю,— сказал Рённ.— Мне так показалось.
— Ага,— сказал Гюнвальд Ларссон.— А дальше?
— На второй вопрос он ответил довольно четко: «Самалсон».
— Я слыхал. Но что он имел в виду? — спросил Колльберг.

Мартин Бек потирал кончиками пальцев виски.
— Или Самуэльссон,— молвил он задумчиво.— Или Саломонссон.
— Он говорит «Самалсон»,— настаивал Рённ.
— Правильно,— согласился Колльберг.— Но такой фамилии нет.
— Проверим,— сказал Меландер,— может, и есть. А тем временем, думаю, надо послать ленту на экспертизу. Если наша лаборатория не справится, можно связаться с радио. Их звукотехники могут выделить каждый звук.
— Это хорошая мысль,— согласился Мартин Бек.
— Но прежде сотри к дьяволу этого Улльхольма,— сказал Ларссон.

Зашел Эк, задумчиво поглаживая свою седую голову.
— Что там? — спросил Мартин Бек.
— Газеты обвиняют нас в том, что мы до сих пор не поместили портрета неопознанной жертвы.
— Ты сам знаешь, какой вид имел бы тот портрет,— сказал Колльберг.
— Знаю, но...
— Постой,— сказал Меландер.— Можно дать описание. Возраст — тридцать пять — сорок лет, рост — метр семьдесят один, вес — семьдесят килограммов, сорок второй размер обуви, глаза карие, волосы темные. Шрам после операции аппендицита. Шрам от какой-то давней раны на запястье...
— Я пошлю им это описание,— сказал Эк и вышел.

Минуту все молчали.
— Фредрик пришел к одному выводу,— сказал наконец Колльберг.— Что Стенстрём сидел в автобусе уже до остановки Юргордсбру. Следовательно, он ехал из Юргордена.
— Что же он там делал? — удивился Гюнвальд Ларссон.— Вечером, и в такой дождь?
— Я тоже пришел к одному выводу,— сказал Мартин Бек.— Что он, наверное, не знал той медсестры.
— Рённ также пришел к одному выводу,— сказал Гюнвальд Ларссон.— Что «днрк» означает: «Я его не узнал». Уже не говоря о каком-то типе по фамилии Самалсон.

Это было все, что они выяснили до среды пятнадцатого ноября.

На улице шел снег, мокрый, хлопьями. Уже совсем стемнело.

Разумеется, человека по фамилии Самалсон не оказалось. По крайней мере, в Швеции.

В четверг они вообще не узнали ничего нового.

Инга стояла в дверях спальни в измятой ночной рубашке с полосами от подушки на лице.
— Мартин! Ты так кашляешь и шмыгаешь носом, что можешь всех в доме разбудить,— сказала она.
— Мне очень жаль, что я тебя разбудил.
— Дело не в этом, главное, чтобы ты вновь не схватил воспаление легких. Лучше останься завтра дома.
— Пожалуй, вряд ли это удастся.
— Глупости. Как ты будешь работать больной? А кроме того, ты должен ночью спать, а не читать старые рапорты. Того убийства в такси ты никогда не распутаешь. Туши свет. Доброй ночи.
— Доброй ночи,— машинально ответил Мартин Бек.

Он нахмурил брови и отложил в сторону сшитые рапорты. Инга ошибалась. Эти бумаги не были старыми. Мартин Бек читал копию медицинской экспертизы, которую получил только вечером. Но несколько месяцев назад он в самом деле целыми ночами перечитывал материалы, которые касались одного убийства в такси с целью ограбления, произошедшего двенадцать лет назад.

Мартин Бек какое-то время лежал неподвижно, уставившись глазами в потолок. Наконец рывком поднялся с кровати и осторожно вышел в переднюю. Минуту он поколебался, держа руку на телефоне, потом передернул плечами, поднял трубку и набрал номер Колльберга.
— Колльберг слушает,— послышался в трубке голос Леннарта.
— Извини, но я хочу тебя спросить...
— Что за черт, что там еще случилось?
— Ты помнишь, что было летом после убийства в парке?
— Помню, и что?

— У нас тогда не было работы, и Хаммар велел пересмотреть старые дела, которые не удалось распутать.
— И что из этого?
— Я тогда изучал дело об убийстве в такси в Буросе, а ты занимался стариком в Эстермальме, который исчез двадцать лет назад.
— Да. И ты позвонил, чтобы сказать об этом?
— Нет. Я хочу спросить, какое дело взял себе Стенстрём?

— Не имею понятия. Я думал, что он тебе сказал.
— Нет, он ничего не говорил.
— Так, может, Хаммар знает?
— Да, конечно. До свидания. Извини, что разбудил.
— Иди к дьяволу!

Мартин Бек услышал щелчок в трубке. Свою он еще какое-то время прижимал к уху, наконец также положил и поплелся назад к кушетке. Он лег и выключил свет. Лежа в темноте, он чувствовал себя дурак дураком.

Пятница принесла новость, которая их подбодрила. Принял ее по телефону Мартин Бек.
— Что? Узнали? Правда? — спросил он.

Все находившиеся в комнате уставились на него. Мартин Бек положил трубку и сказал:
— Кажется, установили оружие.
— Армейский автомат,— сказал Гюнвальд Ларссон.— Я за полчаса могу купить их в городе десяток.
— Немного не так,— молвил Мартин Бек.— Модель тридцать седьмая, тип «Суоми».

— Неужели? — удивился Меландер.— Это тот старый, с деревянной рукояткой?
— Сделан в Финляндии или у нас, по финской лицензии? — спросил Колльберг.
— В Финляндии,— ответил Мартин Бек.— Патроны тоже старые.
— «Суоми»,— пробормотал Колльберг.— Диск на семьдесят патронов. Трудно себе представить, у кого может быть такой автомат.

— Ни у кого,— сказал Гюнвальд Ларссон.— Теперь он уже лежит на дне Стрёммена. На тридцатиметровой глубине.
— Возможно, — сказал Мартин Бек.— Но кто мог его иметь четыре дня тому назад?

Наступила тишина. Наконец у них появилась первая путеводная ниточка.

Открылась дверь, и в комнату, с любопытством осматриваясь, вошел какой-то юноша. Он держал в руке серый конверт.
— Кого тебе? — спросил Колльберг.
— Меландера,— ответил юноша.
— Старшего следователя Меландера,— поправил его Колльберг.— Вот он сидит.

Юноша положил конверт на письменный стол Меландера, быстро вышел и неслышно закрыл дверь.
— Кто это? — спросил Гюнвальд Ларссон.

Колльберг пожал плечами.
— Он чем-то напоминает Стенстрёма,— сказал Гюнвальд Ларссон.

Меландер полистал тетрадь и сказал:
— Вывод психологов.
— Ага,— сказал Гюнвальд Ларссон.— И они его сделали на основе гениальной теории. Что наш несчастный убийца однажды, достигнув половой зрелости, проехался в автобусе, не имея денег на билет, и что это переживание оставило столь глубокий след в его душе...

Мартин Бек прервал его.
— В этом нет ничего забавного, Гюнвальд,— сказал он резко.

Колльберг бросил на него быстрый изумленный взгляд и повернулся к Меландеру:
— Ну, Фредрик, что написано в твоем фолианте?

Меландер вытряхнул трубку на лист бумаги, свернул его и бросил в корзинку.
— В Швеции не было еще такого случая,— сказал он.— Следовательно, наши психологи опираются на американские исследования, проведенные за последнее десятилетие.

Он подул в трубку, проверяя, не забита ли она, и продолжал далее:
— У американских психологов нет недостатка в материалах. В этих бумагах упоминаются Спек из Бостона, который убил восьмерых медсестер в Чикаго; Уитмен, который с башни застрелил шестнадцать человек, а еще значительно больше ранил; Унру, который на улицах Нью-Джерси за двенадцать минут застрелил тридцать человек; и еще несколько случаев.
— Выходит, массовые убийства были американской специализацией,— сказал Гюнвальд Ларссон.

— Да,— ответил Меландер.— И здесь содержится несколько довольно убедительных теорий, почему именно.
— Восхваление насилия,— сказал Колльберг.— Общество карьеристов. Продажа оружия по почтовым заказам. Жестокая война во Вьетнаме.
— Между прочим, и потому,— сказал Мартин Бек.

— Я где-то читал, что на тысячу американцев есть один или два потенциальных массовых убийцы,— сказал Колльберг.— Интересно, как они это определили?
— С помощью, анкет,— ответил Гюнвальд Ларссон.— Анкеты также типичная американская особенность. Там ходят из квартиры в квартиру и спрашивают людей, могли бы они представить себя массовым убийцей. И два человека на тысячу отвечают, что им было бы приятно представить себя в такой роли.

Мартин Бек вытер нос и раздраженно посмотрел покрасневшими глазами на Гюнвальда Ларссона.

Меландер откинулся на спинку стула и выпрямил ноги.
— А как твои психологи характеризуют массового убийцу? — спросил Колльберг.

Меландер нашел соответствующую страничку и начал читать:
— «У человека, склонного к массовому убийству, может быть мания преследования или мания величия. Часто такие убийцы оправдываются тем, что они просто добивались славы, хотели, чтобы их имя появилось в газетах на первых полосах. Почти всегда за преступлением скрывается желание отличиться или отомстить. Убийцам кажется, что их недооценивают, не понимают и плохо к ним относятся»,

В комнату зашел Монссон с неизменной зубочисткой в уголке рта.
— О чем вы здесь толкуете? — спросил он.

Ему не ответили. Монссон не спеша подошел к Колльбергу, вынул изо рта зубочистку и спросил:
— Что теперь мне делать?
— Пойди поговори с хозяйкой того араба.— Колльберг написал на клочке бумаги имя и адрес и протянул его Монссону.

Монссон затратил добрых полчаса, чтоб сквозь толчею стокгольмских улиц добраться до Норра Сташунсгатан. Когда он поставил машину на стоянке против дома номер сорок семь, было уже несколько минут пятого и начало смеркаться.

В доме было двое жильцов по фамилии Карлссон, однако Монссон быстро сообразил, какая именно квартира ему нужна. На ее дверях красовались восемь карточек — две печатные, а остальные были написаны не одной рукой и все с иностранными фамилиями. Фамилии Мухаммеда Бусси среди них не было.

Монссон позвонил, и ему открыл мужчина с черными усиками, в помятых брюках и белой нижней рубашке.
— Можно видеть фру Карлссон? — спросил Монссон.

Мужчина улыбнулся, сверкнув белыми зубами, и развел руками.
— Фру Карлссон нет дома,— сказал он на ломаном шведском языке.— Придет быстро.
— Тогда я подожду,— молвил Монссон и зашел в коридор. Он расстегнул плащ, посмотрел на улыбающегося мужчину и спросил: — Вы знали Мухаммеда Бусси?

Улыбка на лице мужчины сразу потухла.
— Да. То ужасная история. Он был мой приятель.
— Вы тоже араб? — спросил Монссон.

— Нет, турок.
— Я из полиции,— сказал Монссон.— Хочу посмотреть на вашу квартиру, если можно. Есть еще кто дома?
— Нет, только я. У меня освобождение по болезни.

Монссон осмотрелся вокруг. Передняя была длинная и темная. Кроме входных, здесь было еще пять дверей, из них одна двустворчатая и две маленькие, наверное, в туалет и гардероб.

Монссон направился к двустворчатой и открыл одну половину.
— Там комната фру Карлссон,— испуганно сказал турок.— Входить запрещено.

Соседняя дверь вела в кухню, большую и модернизированную.
— В кухню нельзя заходить,— сказал позади Монссона турок.— Лучше к нам.

Комната имела примерно пять метров на шесть. На двух окнах, которые выходили на улицу, висели старые, вылинявшие гардины. Вдоль стен стояли разного типа кровати. Монссон насчитал их шесть. Три из них были не постелены. Везде валялись обувь, одежда, книжки и газеты. Посреди комнаты стоял круглый, окрашенный в белый цвет стол, окруженный пятью разными по форме стульями.
— Вас здесь живет шесть человек?— спросил Монссон.
— Нет, восемь,— ответил турок.

Он подошел к кровати возле двери и вытащил из-под нее еще одну.
— Здесь таких, что задвигать, две,— прибавил он.— Мухаммед спал вон там.
— А кто остальные семь? — спросил Монссон.— Тоже турки?
— Нет, нас, турок, трое, двое — арабы, двое — испанцы, один — финн.

— Едите вы здесь же?
— Нет, нам нельзя варить. Нельзя ходить на кухню, нельзя есть в комнате.
— А сколько вы платите за жилье?

— По триста пятьдесят крон каждый.
— В месяц?
— Да. Я зарабатываю хорошо,— сказал турок.— Сто семьдесят крон в неделю. Езжу на вагонетке. Раньше работал в ресторане и так хорошо не зарабатывал.
— Вы не знаете, у Мухаммеда Бусси были родственники? — спросил Монссон.

Турок покачал головой.
— Нет, не знаю. Мы хорошо дружили, но Мухаммед не любил о себе рассказывать. Очень боялся.
— Боялся?
— Не боялся. Ну как это сказать?.. Был боязный.

— Ага, застенчивый,— наконец догадался Монссон.— А вы знаете, сколько он здесь жил?
— Нет, не знаю. Я пришел сюда в прошлом месяце, и Мухаммед уже жил здесь.

Монссон вспотел в теплом плаще. Казалось, что воздух в комнате был насыщен испарениями восьми ее жильцов. Монссона охватила сильная тоска по Мальме и своей опрятной квартире вблизи Регементсгатан. Он засунул в рот зубочистку, сел у стола и стал ждать.

Турок лег на кушетку и начал листать немецкий еженедельник.

Монссон часто посматривал на часы. Он решил ждать не позже, чем до половины шестого.

За две минуты до назначенного времени появилась госпожа Карлссон. Она пригласила Монссона в свою комнату, до отказа забитую мебелью, угостила портвейном и начала сетовать на несчастную долю хозяйки.
— Не очень приятно одинокой, несчастной женщине держать полную квартиру мужчин,— сказала она.— Да еще иностранцев. Но что делать бедной вдове?

Монссон прикинул. Эта «бедная вдова» выдаивает ежемесячно из постояльцев около трех тысяч крон...
— Этот Мухаммед,— сказала она,— не заплатил мне за последний месяц. Вы б не могли сделать так, чтобы я получила плату? Он же имел деньги в банке.

Когда Монссон спросил, что она думает о Мухаммеде, хозяйка ответила:
— Он хоть и араб, но приятный был парень. Вежливый, тихий, не пил и, мне кажется, даже не имел девушки. Но, как я уже говорила, не заплатил за последний месяц.

Оказалось, что она довольно хорошо осведомлена о личных делах своих постояльцев, но про Мухаммеда ей почти нечего было рассказать.

Все земное добро Мухаммеда было сложено в брезентовую сумку. Монссон забрал ее с собой.

Госпожа Карлссон еще раз напомнила о деньгах, пока Монссон закрывал за собой дверь.
— Вот мерзкая карга,— пробормотал Монссон, спускаясь лестницей на улицу, где стояла его машина.

Прошла неделя от кровавой купели в автобусе. Состояние следствия не изменилось; видно было, что у следователей нет никаких конструктивных идей. Даже прилив информации от населения, которая, впрочем, ничего не давала, начал уменьшаться.

Общество потребителей думало уже о другом. Правда, до рождества было еще больше месяца, но на украшенных гирляндами торговых улицах уже начались рекламные оргии и расширялась покупательская истерия, быстро и неуклонно, словно чума. Эпидемия не имела удержу, и от нее некуда было убежать. Она увлекала, отравляя и сметая все на своем пути. Дети плакали до изнеможения, родители залезали в долги. В больницах увеличилось количество больных инфарктом и нервным расстройством.

Перед этим большим семейным праздником в полицейские участки города часто приходили приветствия в виде пьяных в дымину рождественских гномов, которых находили в подъездах и общественных туалетах. На площади Марии двое уставших патрульных, затягивая такого бесчувственного гнома в такси, случайно уронили его в водосток.

Поднялась буча в прессе.
— В каждом обществе тлеет затаенная ненависть к полиции,— сказал Меландер.— И достаточно какой-то мелочи, чтоб она вспыхнула.
— Ага,— равнодушно сказал Колльберг.— А почему?

— Потому что полиция — необходимое зло,— сказал Меландер.—Все люди, даже профессиональные преступники, знают, что могут оказаться в таком положении, когда единственным спасением для них будет полиция. Когда вор просыпается ночью и слышит в своем погребе какой-то шорох, то что он делает? Разумеется, звонит в полицию. Но пока нет такого положения, каждый раз, когда полиция по каким-либо причинам вторгается в жизнь граждан или нарушает их душевный покой, это вызывает недовольство.
— Мало нам всех тех прелестей, что сыплются на нашу голову, так мы еще и должны считать себя неизбежным злом,— горько сказал Колльберг.
— Трудности обычно вытекают из той парадоксальной ситуации,— продолжал далее Меландер,— что наша профессия требует от работников больших умственных способностей и исключительных психических, физических и моральных качеств, а в то же время не несет в себе ничего такого, что привлекало бы к ней людей с такими данными.

Мартин Бек уже не раз слыхал такие рассуждения, и они ему надоели.
— Вы бы не могли где-то в другом месте вести свои социологические споры? — недовольно сказал он.— Мне надо подумать.
— О чем? — спросил Колльберг.

В это время зазвонил телефон.
— Бек слушает.
— Это Ельм. Как дела?
— Плохо. Между нами говоря.
— Вы уже опознали того парня без лица?

Мартин Бек издавна знал Ельма и всегда полагался на него. И не только он. Многие считали, что Ельм — один из наилучших в мире техников-криминалистов. Только надо уметь к нему подойти.
— Нет, не опознали. Кажется, никто в мире не заметил его отсутствия.— Мартин Бек набрал в легкие воздуха и прибавил: — Может, у вас есть какая-то новость?

Всем было известно, что к Ельму надо подлизываться.
— Да,— довольно ответил тот.— Мне кажется, что нам посчастливилось выявить у него определенные черты.

«Наверное, надо сказать: «Не может быть!» — подумал Мартин Бек и сказал:
— Не может быть!
— В самом деле,— утешился Ельм.— Результаты лучше, чем ожидалось. Мы установили, что его одежда происходит из какой-то голливудской лавочки в Стокгольме. Как вы знаете, их здесь три.
— Молодцы,—сказал Мартин Бек.

— Конечно,— самодовольно сказал Ельм.— Я тоже так считаю. Костюм совсем грязный. Тот парень ни разу его не чистил и, кажется мне, носил почти каждый день и довольно долго.
— Сколько?
— Может, с год.
— У тебя еще что-то есть?

Ельм ответил не сразу. Самое главное приберег напоследок и нарочно тянул.
— Да,— наконец сказал он.— Во внутреннем кармане пиджака найдены крошки гашиша. Анализ проб, взятых во время вскрытия, свидетельствует, что ваш неопознанный был наркоманом.

Мартин Бек поблагодарил Ельма и положил трубку.
— Издалека пахнет дном,— сказал Колльберг.

Он стоял за спиной Мартина Бека и слышал весь разговор.
— Да,— сказал Мартин Бек,— но его отпечатков пальцев нет в нашей картотеке...

Оставалось только одно: использовать весь материал, который уже собрали. Попробовать найти оружие и допросить всех, кто хоть как-то был связан с жертвами преступления. Эти допросы проводили теперь свежие силы, то есть Монссон и старший следователь из Сундсвала Нурдин. Гуннара Альберга не было возможности освободить от его ежедневных обязанностей и послать им на помощь. В конце концов это не имело значения, так как все были убеждены, что эти допросы ничего не дадут.

Время шло, и ничего не происходило. День сменял день, из дней сложилась неделя, затем началась вторая. Вновь наступил понедельник. Было четвертое декабря, день святой Варвары. На улице было холодно и ветрено, предпраздничная покупательная суматоха чем дальше, тем больше увеличивалась. Новое пополнение томилось и мечтало, когда оно окажется дома. Монссон тосковал о более мягком климате Южной Швеции, а Нурдин — о здоровой северной зиме. Они не привыкли к большому городу, и им было тяжело в Стокгольме. Здесь им многое не нравилось, а особенно спешка, теснота и неприветливость жителей столицы. Как полицейских, их раздражали повсеместная грубость и расцвет мелкой преступности.
— Не понимаю, как вы здесь выдерживаете,—сказал Нурдин. Это был коренастый лысый мужчина с густыми бровями и прищуренными глазами.— Я вот ехал в метро, и только от Альвика до Фридхемсплан встретил по крайней мере пятнадцать лиц, которых у нас в Сундсвале полиция немедленно бы арестовала. Заметили ли вы еще одну вещь? Здесь люди какие-то запуганные. Внешне обыкновенные приличные люди. Но если спросить их о чем-либо или попросить спичку, каждый готов убежать. Просто боятся. Не чувствуют себя уверенно.
— А кто теперь уверен? — сказал Колльберг.
— Я не знал такого чувства,— молвил Нурдин.— По крайней мере, дома, но здесь, наверное, и я скоро начну бояться. Есть для меня какое-либо поручение?

— Мы получили информацию о неопознанном мужчине в автобусе,— сказал Меландер.— От одной женщины в Хегерстене. Она сказала по телефону, что рядом с ее домом есть гараж, где собираются иностранцы. Они там частенько, как она выразилась, «дерут глотку». И больше всех шумел один невысокий чернявый мужчина лет тридцати пяти. Описание его одежды похоже на то, что ходило в газетах. А с некоторого времени его там не видно.
— Можно найти тысячи людей, одетых так, как тот мужчина,— скептически молвил Нурдин.
— Да,— согласился Меландер.— На девяносто девять процентов можно быть уверенным, что эта информация ничего нам не даст. Но поскольку другой работы для тебя нет, то...

Он не договорил, нацарапал в блокноте фамилию и адрес информаторши и вырвал листок. Зазвонил телефон.
— На,— сказал он, протягивая листок и одновременно беря трубку.
— О'кэй,— сказал Нурдин.— Еду. Машина есть?
— Есть, но, учитывая уличное движение и плохую дорогу, лучше добираться общественным транспортом. Садись на автобус номер двадцать три и следуй в южном направлении. Слезешь на остановке Аксельсберг.
— Мама родная,— сказал Нурдин и вышел.

— Он сегодня работает без особого вдохновения,— сказал Колльберг.— Почему мы не разрешим этим парням уехать домой?
— Потому что они здесь для того, чтобы принимать участие в самой напряженной охоте на человека, которая когда-либо происходила в нашей стране,— сказал Мартин Бек.
— Ого! — заметил Колльберг.
— Я лишь цитирую министра юстиции,— сказал Мартин Бек невинно.— Наши острые и светлые умы (министр, разумеется, намекал на Монссона и Нурдина) работают вовсю, чтобы изловить душевнобольного массового убийцу, обезвредить которого —первостепенное дело и для общества, и для отдельного человека.
— Когда он это сказал?
— Первый раз семнадцать дней назад. А последний раз — вчера. Но вчера он получил лишь четыре строчки на двадцать второй странице газеты. Ему можно посочувствовать. Ведь в следующем году выборы.

Меландер закончил телефонный разговор и, еще держа в руках трубку, спросил:
— А не пора ли нам отбросить версию о сумасшедшем убийце?

Прошло четверть минуты, прежде чем Колльберг ответил:
— Да, давно пора. И пора запереть дверь и отключить телефон.
— Гюнвальд здесь? — спросил Мартин Бек,

— Да. Господин Ларссон сидит в своем кабинете и ковыряет в зубах ножом для бумаги,— ответил Меландер.
— Скажи, чтобы все телефонные звонки переключали на него,— велел Мартин Бек.
— И одновременно попроси, чтоб нам принесли чего-нибудь поесть,— сказал Колльберг.—Мне три венские булочки и чашку кофе.

Через десять минут принесли кофе, и Колльберг запер дверь.

Они сели к столу. Колльберг прихлебывал кофе и жевал булочку.
— Таким образом,— начал он,— рабочая гипотеза звучит приблизительно так: какой-то мужчина, вооруженный автоматом типа «Суоми-37», убил девять человек в автобусе. Никакой связи между теми девятью людьми нет они просто вместе ехали,
— У того, кто стрелял, был какой-то мотив,— сказал Мартин Бек.

— Да,— согласился Колльберг взял вторую булочку.— Но у него не было причины убивать всех людей, случайно оказавшихся вместе в автобусе. Значит, он имел намерение убить одного.
— Убийство тщательно продумано,— молвил Мартин Бек.
— Одного из девяти,— сказал Колльберг.— Но кого? Список у тебя, Фредрик? Повторим его еще разок?

Мартин Бек кивнул. Далее разговор происходил в форме диалога между Колльбергом и Меландером.
— Густав Бенгтссон,— начал Меландер,— водитель. Его присутствие в автобусе можно считать мотивированным.
— Безусловно.
— Он как будто жил вполне нормальной жизнью. Удачно женился. Никогда не судился. Всегда добросовестно относился к своей работе. Мы допросили нескольких друзей его семьи. Они сказали, что он был порядочным и надежным человеком. Принадлежал к обществу трезвенников. Ему было сорок восемь лет. Родился он здесь, в Стокгольме.

— Врагов? Не имел. Денег? Не имел. Причин для лишения его жизни? Не было. Далее.
— Я не буду придерживаться нумерации Рённа,— сказал Меландер.— Итак, Хильдур Йоханссон, вдова, шестьдесят восемь лет. Она ехала от дочери домой. Родилась в Эдсбру. Жила одна, на свою пенсию. Больше о ней, наверное, нечего сказать.
— Нет, есть. Она, видимо, села на Уденгатан, и никто, кроме дочери и зятя, не знал, что она будет ехать именно тем маршрутом и именно в то время. Давай далее.
— Юхан Чельстрём, пятьдесят два года, родился в Вестеросе, механик в автомобильной мастерской. Он задержался после окончания рабочего дня и как раз ехал домой, здесь все ясно. С женою жил хорошо. Больше всего его интересовали машины и дача. Не судился. Зарабатывал прилично, но не так уж много. Те, кто его знает, говорили, что он, наверное, ехал в метро с Эстермальмсторга до Центральной, а там пересел на автобус. Его шеф говорит, что он был способным механиком и хорошим работником. А коллеги что...

— ...Что он издевался над теми, кто был ему подчинен, и подхалимничал перед шефом. Я был в мастерской. Далее.
— Альфонс Шверин, сорок три года, родился в Миннеаполисе, в США, в шведско-американской семье. Приехал в Швецию сразу после войны и остался здесь. Владел небольшой фирмой, но десять лет. Назад обанкротился. Пил. Дважды сидел за управление машиной в пьяном виде. Последнее время работал в дорожной конторе. В тот вечер он был в ресторане на Брюггаргатан и оттуда ехал домой. Был не очень пьян. Из ресторана он, видимо, пошел на остановку около Васагатан. Холост, в Швеции родственников нет. Товарищи на работе его любили. Говорят, что он был веселым и компанейским.
— Он видел того, кто стрелял, и сказал что-то невнятное Рённу перед тем, как умер. Есть ли какой-нибудь ответ экспертов относительно той магнитофонной ленты?
— Нет. Следующий Мухаммед Бусси, алжирец, работник ресторана, тридцать шесть лет, родился в городе, названия которого нельзя выговорить. В Швеции жил шесть лет. Не интересовался и не занимался политикой. Те, кто его знал, говорят, что он был робким и скрытным. Он кончил работу в половине одиннадцатого и возвращался домой. Был порядочным, но скучным и нудным.

— Ты вроде сам себя описываешь.
— Медсестра Бритт Даниельссон, родилась в тысяча девятьсот сороковом году в Эслёве. Сидела рядом со Стенстрёмом, но ничто не свидетельствует о том, что они были знакомы. Врач, с которым она дружила, в ту ночь дежурил в больнице. Она, наверное, села на Уденгатан, как и вдова Йоханссон, и ехала домой. Конечно, мы не знаем точно, не была ли она вместе со Стенстрёмом.
— Никаких шансов,— Колльберг покачал головой.— Чего ради он возился бы с этой бледной крошкой. У него дома было нечто получше.
— Дальше идет Ассарссон. Внешне чистенький, но не такой уж безупречный внутри. Очень подозрительная личность. В начале пятидесятых годов дважды был под судом за мошенничество с налогами и один раз за оскорбление чести. Все три раза сидел в тюрьме. У Ассарссон а было много денег. Он был бесцеремонен в своих делах и во всем остальном тоже. Много людей имели причины не любить его. Но одно не вызывает сомнения: его присутствие в автобусе полностью оправдано. Он возвращался с какого-то собрания на Нарвавеген и ехал к своей любовнице, которая живет на Карлбергсвеген и работает в его конторе. Он звонил ей и предупредил, что приедет. Ассарссон родился в Гётеборге, а в автобус сел около Юргордсбру.

— Весьма благодарен. Так начиналась бы моя книга: «Он родился в Гётеборге, а в автобус сел около Юргордсбру». Чудесно.
— Время во всех случаях сходится,— невозмутимо продолжал Меландер.

В разговор впервые включился Мартин Бек.
— Следовательно, остается Стенстрём и тот, неопознанный.
— Да, — сказал Меландер. — О Стенстрёме мы знаем, что он ехал из Юргордена, и это довольно странно. И что он был вооружен. О неопознанном знаем, что он был наркоман и что ему было более тридцати лёт. И это все.
— А присутствие всех других в автобусе мотивировано,— сказал Мартин Бек.

— Да.
— Настало время вновь поставить классический вопрос: что делал Стенстрём в автобусе? — сказал Колльберг.
— Нужно еще раз поговорить с его девушкой. Но я думаю, что гипотезу о встрече с любовницей, если дело идет о Стенстрёме, можно не принимать во внимание,— сказал Мартин Бек.— Следовательно, главный вопрос: что делал Стенстрём в автобусе?

Его тут же забросали встречными вопросами:
— А что делал в автобусе неопознанный?
— Пока что не будем касаться неопознанного.

— Почему? Его присутствие в автобусе так же достойно внимания, как и присутствие Стенстрёма. А кроме того, мы не знаем, кто он и куда ехал.
— Наверное, просто, ехал автобусом.
— Просто ехал автобусом?
— Да. Много бездомных так делают. За одну крону можно проехать туда и назад. И убить часа два.

— В метро теплее,— сказал Колльберг.— К тому же там можно ездить сколько угодно, если не выходить на станциях наверх, а просто пересаживаться с поезда на поезд.
— Да, но...
— Ты забываешь еще одну важную вещь. У неопознанного денег было больше, чем у других пассажиров автобуса.

— Это, кстати, свидетельствует о том, что убийство не преследовало цели ограбления,— сказал Меландер.
— И в той части города,— прибавил Мартин Бек,— как ты сам сказал, полно всяких тайных притонов и подозрительных пансионатов. Может, он жил в одном из них. Нет, вернемся к главному вопросу: что делал Стенстрём в автобусе?

С минуту продолжалось молчание. В комнате рядом звонили телефоны. Время от времени были слышны голоса Гюнвальда Ларссона и Рённа. Наконец, Меландер спросил:
— А что умел делать Стенстрём?

Все трое знали ответ на этот вопрос.
— Стенстрём умел выслеживать,— молвил Меландер.
— Да,— сказал Мартин Бек.— Это он умел. Находчиво и неотступно. Мог тенью ходить за кем-нибудь целыми неделями.

Колльберг почесал затылок и сказал:
— Помню, как четыре года назад он довел до сумасшествия убийцу с судна, плавающего по Гёта-каналу.
— Он его просто затравил,— прибавил Мартин Бек.— Он уже тогда умел наблюдать. А потом еще усовершенствовал свой метод.

Колльберг вдруг оживился:
— Кстати, ты спрашивал у Хаммара, что именно делал Стенстрём летом, когда мы все взялись за нераскрытые старые дела?
— Спрашивал, но без толку,— ответил Мартин Бек.— Хаммар предложил ему несколько дел, каких именно, уже не помнит, но они ни на одном не остановились.

Наступила тишина, и ее вновь нарушил Меландер:
— Ну и к чему же мы пришли?
— Я и сам хорошо не знаю,— ответил Мартин Бек.
— Извините,— сказал Меландер и ушел.

Когда он закрыл за собой дверь, Колльберг посмотрел на Мартина Бека и спросил:
— Кто пойдет к Осе Турелль?
— Ты. Туда надо идти одному, и ты из всех нас наиболее подходишь для этого дела.

Колльберг промолчал.
— Ты не хочешь?
— Не хочу. Но пойду.
— Сегодня вечером?
— Я должен еще уладить одно дело. На Вестберге. Позвони ей и скажи, что я приду где-то в половине восьмого.

Продолжение следует

Перевел со шведского Ст. Никоненко

Рубрика: Роман
Просмотров: 5140