Чара: незапланированная наледь

01 мая 1981 года, 00:00

Чара: незапланированная наледь

Совещание было долгим. Накурили в кабинете начальника мостопоезда так, что в сизом облаке с трудом различались, лица людей. Главный инженер, некурящий Овсюгин, распластался на столешнице, как угоревший. И все же он не упускал из виду внушительную фигуру руководителя мостоотряда N 953 Захара Петровича Каштака.
— Сюрпризец! Не было печали...

Сегодняшнее внеплановое совещание руководства мостоотряда, заброшенного на Чару, на северный выгиб бамовской трассы, было посвящено наледи.
— Прошу высказаться по существу,— уже в который раз повторял Каштак.— Как нам перехитрить наледь? У кого есть еще соображения?

Но все уже высказались. Говорили в основном про наледь, какую она подложила свинью, выползши нежданно-негаданно из скального прижима правого берега. Сама по себе она была не страшна — обтекала бы опоры моста, торчащие уже высоко над уровнем реки, попарила бы и замерзла недели через две. Однако на правом берегу развернулось целое подразделение со всем снаряжением, оборудованием и механизмами. Вот только беда — без запаса горючего. Запас, он требует емкостей, то есть цистерн. А завести цистерну сюда, на чарский плацдарм, не так-то просто. Вертолетом невозможно, зимник только-только начинает обкатываться, а список первоочередных грузов огромен... И на этом берегу худо-бедно создали все же склад горюче-смазочных материалов.

— Возили ж соляру на тот берег, как молоко по утрам,— подал гортанный свой голос профорг Акрам Атакишиев.— И на тебе — какая-то наледь!
— Не какая-то, а обыкновенная, сибирская, неудержимая,— раздраженно обронил Овсюгин.— Повторяю, лед на реке может пропарить, трещины раздвинуть, торосами распорядиться... Нашему транспорту на тот берег ходу нет. Минимум полмесяца.
— Полмесяца простоя! — застонал Каштак.— За это с нас шкуру спустят.
— Надо было просить скидки на непредвиденные обстоятельства, которых в Сибири больше, чем где бы то ни было,— окатил начальника ледяным голосом Овсюгин.

Начальник раскашлялся, помолчал, но через минуту в глазах его появилась знакомая всем жесткость.
— Я рассчитывал на главного инженера, когда брал обязательства. А мой главный вместо инженерных решений пасует перед природой...
— Товарищи! — вскочил Атакишиев.— Будьте благоразумны. Устал, давай отдыхать, чай пить.

Профорг мостопоезда азербайджанец Атакишиев был необидчивый, славный парень. Овсюгин с благодарностью взглянул сейчас на этого сухощавого жгучего брюнета, своего товарища, лицо которого выражало прямо-таки боль за схватку между главными людьми мостопоезда.

— Перенесем разговор на завтра,— объявил Каштак, вставая.

Люди дружно ринулись к двери — каждого сейчас манили свои огоньки в поселке. Только светлячки правого берега все старались обойти взглядом... И в самом деле, без горючего станет электростанция-передвижка. Впрочем, свет, энергия, горючее — забота главного инженера...

Овсюгин и не собирался уходить от этой самой главной сейчас заботы. Просто он хотел передышки в прямом смысле слова. Курево действовало на него угнетающе. Отец его не мог отучиться от фронтовой привычки курить по ночам, а их отсек в железнодорожном бараке был настолько мал и законопачен от холода, что дым не выветривался до утра, пока не начинали хлопать дверью.

«Курить батя отбил охоту навек»,— размышлял Овсюгин, направляясь по тропинке к красноватым квадратикам окон своего вагончика.

На миг Овсюгин приостановился, чтобы взглянуть на тот берег, перекрещенный проводами. Движки электростанции заглушали правобережные звуки, но дальние огни пробивались сквозь ночную морозную мглу. Казалось они перемигивались с самими звездами — так высоко были скальные отвесы правого берега. Темным опорам в шпунтовой опалубке еще тянуться и расти до отметок противоположного берега. И ни вверх по течению, выше наледи, ни вниз нет подходящих взвозов даже для мощного тягача. Прямо, по оси моста, пришлось взрывать, а потом столько очищать, отсыпать, чтобы создать «дорогу жизни»... И ее не сегодня-завтра перережет наледь.

«Неужели нет никакого решения? — снова полыхнуло в самых глубинах мозга.— И нигде, похоже, не разработана сходная ситуация, ни в инструкции, ни в памятке».

Овсюгин постоял на тропе, глубоко затягиваясь колким воздухом. В груди скоро заломило от холода, но ясной мысли-подсказки так и не появилось. «Может, в самом деле, — подумал он,— пора мне... Я честно отработал свое на переднем крае мостостроительства, помог отцу и матери поставить на ноги меньших братьев и сестер. Теперь же, может, с семьей в свои тридцать пять лет откочевать в город? Работы там полно, как пишут однокашники по политеху, а в смысле возможностей развития детей — там академия по сравнению со сборной школой в поселке. Только бы найти выход из нынешнего тупика да самому уйти с поднятой головой...»

Овсюгин пошел к своему вагончику. Под скрип снега воображение заиграло иначе: живо представился уютный вагончик с медвежьей шкурой на полу, самодельным стеллажом, забитым книгами, и музыкой из приемника «Эстония». А из кухоньки доносится сегодня запах пельменей из оленины, которые мастерица стряпать его жена, и помогали ей лепить, конечно, дети: Ванька с Лизкой.

Овсюгин засеменил по тропке между сугробами к освещенному заветному крылечку и, подойдя, не стал обметать унты веником — так засосало под ложечкой. Заскочил в вагончик, наугад повесил куртку, шапку, в секунду ополоснул руки под рукомойником и плюхнулся на складной стул, за дюралевый стол.
— Как сегодня пельмени? — спросил Овсюгин.
— Пельмеши с загадкой,— зазвенел голос Лизы,— а загадка никому пока не попалась.
— Значит, мне попадется,— сказал Овсюгин.— Так уж, видно, устроен ваш папка.

Некстати проскользнуло в голосе такое горькое, что даже ребятишки примолкли, затаращили глаза на отца. Сообразительная Лиза навострила нос в сторону кухоньки: наступала очередь вопросов матери, которая недаром вдруг прекратила греметь посудой.
— Сейчас мы его отогреем,— донесся ее густой голос.

Жена была большим дипломатом, не зря работала в плановом отделе: она не заводила серьезных расспросов при детях. Сейчас она выплыла из-за кухонной загородки с безмятежной улыбкой на полном, матовом и глазастом лице. В руках у жены покоилась глубокая тарелка, полная бульона с тугими мучными шляпками.

Продолжая думать все же о своем, хозяин добавил в тарелку приправы и начал выхлебывать варево большой деревянной ложкой. Рот приятно обжигало, внутри разгорался теплый очаг, и щекотная истома растекалась по всем суставам.

Овсюгин ел быстро, но все же рассматривал и критически оценивал лепку каждого пельменя. Так он заметил и «загадку» — в приоткрытый рубчик одной шляпки выглядывали дробинки черного перца. Овсюгин подхватил этот презент последним, похрустел перцем и сделал дураковато-кислую мину.

— Ой, что мне попало! Сейчас загорюсь синим пламенем!

Детишки так и попадали со смеху прямо на медвежью шкуру.
— Жена, неси скорее чаю, залить загадку.

На кухне громыхнул чайник, потом ковш скребнул по дну бачка, и донесся расстроенный голос жены.
— Прозаседал, папка, и не принес воды...
— Сейчас схожу,— промямлил Овсюгин, дожевывая горькую загадку.— Ночью даже интересней.
— Куда,— всполошилась жена,— там к проруби не подойти — наледь под берегами уже парит.

И дома его настигла эта проклятая наледь.
— Ведь предусматривали мы водовод по смете,— затараторила жена.— Утеплить трубы, оборудовать водозабор, устроить колонки. Трубы завезли и бросили.
— Не бросили, а сложили в штабели,— пробурчал Овсюгин.— Теперь до лета. Без водовода перезимовать можно. Вот без горючки на том берегу — затор.

Жена, поняв, что с мужем творится неладное, примолкла. Потом спешно принесла чай в большой пиале, подаренной Атакишиевым.

Овсюгин уставился в пиалу, и перед глазами снова поползла, растекаясь по ложбинкам, разветвляясь на рукава, рыже-зелено-синяя студенистая, вязкая и неудержимая наледь. Механизм ее появления был сложен и загадочен. Наледь могла пропарить снежно-ледяной покров в любое время... Она выползала из трещин в скалах, из-под мха, выпирала из свежих выработок или прорывалась поверх ледяного покрова реки. Овсюгин знал по литературе и опыту, что в рождении наледей повинны перепады температур на границах островных участков многолетней мерзлоты и таликов, оголенных отрезков почвы, плывунов, трещинных вод и вскрышных шрамов над ними. Теория наледей была покрыта туманцем, как сами гостьи из-под земли, но увеличивать затраты на них никто не разрешал. Приходилось изобретать противоядие на, ходу, а это в инженерном деле чревато самодеятельностью...

«Нет, с меня хватит сибирских сюрпризов,— решил еще раз про себя Овсюгин.— Эта наледь последняя, справлюсь с ней или нет? Я заработал себе право на управляемый тыл. Только бы с теперешней гостьюшкой разойтись по-хорошему...»
— Читай, Ванек, ну, что тебе стоит,— донесся умоляющий голос дочери. Девчонка любила, когда брат читал ей книжки, и теперь совала ему в руки потрепанный томик сибирских сказок.
— Уважь сестренку,— подал голос отец.

Ванька показал сестре кулак, но книжку взял, небрежно раскрыл и стал читать — сначала монотонным голосом, нос каждой строчкой все больше увлекаясь.
— «И сказал тогда красавец Енисей синеокой Ангаре: «Беги от отца своего, угрюмого Байкала, беги ко мне, и понесемся вместе на край света!..»

Овсюгин допил подостывший чай, сбросил унты и улегся на кушетку. Закинув руку за изголовье, нащупал на тумбочке, поверх телефона, свежую газету, развернул ее. Но строчки рассыпались перед глазами, уносились куда-то стремительным течением, напоминающим ангарскую стремнину.
— «Выбрала красавица дочь потемнее ночку да и вырвалась на свободу, помчалась навстречу любимому Енисею от докучливого отца Байкала...»

Овсюгин закрыл глаза и под взволнованное чтение сына представил далекий исток Ангары. Из-под ледяного панциря Байкала вырывается, курясь, буйная река, обтекает Шаман-камень и уносится к далекому Енисею. Правда, человек заставил работать неистовую беглянку на себя, перегородив ее каскадом плотин. «Прошел век сказок,— усмехнулся про себя Овсюгин.— Отсчитывает свои деления век инженерных проблем».

В Сибири этот век начался с постройки Транссибирской железной дороги.

Кругобайкальская ее дуга — венец инженерно-строительного колосса, седьмое чудо света. Это Овсюгин усвоил с детства; а будучи уже зрелым строителем, еще больше укрепился в высоком мнении.

Студентом Иркутского политехнического института Игорь Овсюгин с юной своей женой Фаиной прошли пешком более ста километров — от порта Байкал до самой Слюдянки, то было их свадебное путешествие. Они не переставали восхищаться тогда туннелями, виадуками, проточными трубами, предохранительными стенками-выкладками, станционными постройками. Все было сложено из гранитных брусков, пригнанных один к другому так, что нож не находил зазора. И делали все это в основном каторжане по проектам и под руководством французских инженеров.

«Но мы-то свои,— размышлял Овсюгин под газетой, убаюканный голосом Ваньки.— Следовательно, строить свои объекты должны не менее надежно, экономично, изобретательно».

«Вот и изобрети что-нибудь против наледи»,— отчетливо прозвучал голос Каштака.

Овсюгин дернулся, раскрыл глаза и услышал бряцанье посуды в кухне, голоса детей. Овсюгин знал по опыту, что теперь начальник не оставит его и во сне.

«Надо вспомнить что-нибудь приятное и дорогое,— стал искать защиту от наваждения Овсюгин.— Хотя бы тот же медовый-бедовый маршрут по байкальским туннелям».

...Они храбро бросались в темные зевы когда-то охраняемых туннелей. Теперь по старой, заброшенной ветке ходил лишь один рабочий поезд, и на дороге лежала печать осиротелости.

Без пяти минут инженер, Игорь Овсюгин старался найти физический смысл малейшему дуновению, шороху или проблеску. И надо сказать, тогда у него все выходило складно, в масть, даже вдохновенно. Особенно вдохновлялся Овсюгин, когда они выходили на свет, вдыхали всей грудью байкальский воздушный прибой и разводили костер из перетертых галькой сучьей. Они ставили на костер котелок, раздевались и валились на теплую косу загорать. Он рассказывал жене о повадках Байкала и о том, как человек приспосабливался к норову сибирского моря.

Фаина приехала в политех с Лены, ее не так просто было удивить сибирскими причудами, но про Байкал она слушала, забывая переворачиваться под коварным солнцем.

Овсюгину приходилось предупреждать жену, что вечная прохлада озера обманчива— ультрафиолетовые лучи здесь бьют без промаха. «Рассказывай дальше,— просила она, кося в его сторону глазами цвета мокрой коры.— Как это они ухитрились переправить в такой срок целый корпус? Столько народу!»

«Вот это было русское изобретение,— восхитился и сейчас Овсюгин.— Уложить шпалы на лед Байкала, на них — рельсы и пустить по такой дороге поезд. Вот чья-то голова сработала! Не чета моей...
А почему не чета? Здесь тот же лед, та же задача срочной переброски на другой берег, и мы — нераспоследние же специалисты. Неужели нельзя догадаться проложить по льду магистраль, и пусть по ней... Нет, наледь все сомнет, зальет, скует... Солдаты, направляемые к полям русско-японской войны, были защищены от пронизывающих байкальских ветров, метелей и снежных зарядов стенами теплушек.
Стоп! — скомандовал себе Овсюгин.— Солярку можно тоже оградить. Пустить ее по трубам. Тогда наледь может заливать русло Чары сколько угодно —по трубам беспрепятственно будет течь драгоценная горючка».
— Фаина!—хриплым голосом вскрикнул Овсюгин.
— Что тебе? — откликнулась жена и неслышной поступью приблизилась к тахте.

Овсюгин, недвижно глядя во что-то свое, спросил:
— Помнишь наш свадебный маршрут по Кругобайкальской дуге?
— Еще бы! — ответила Фаина.— Переедем в Иркутск, надо бы повторить. С детьми.
— Об этом позже поговорим,— прервал ее Овсюгин.— Сейчас ты мне скажи, сложно будет списать водо-водные трубы?
— Да зачем их списывать, целые, невредимые?
— А все же?
— Они должны поить поселок водой как минимум полсотни лет!
— Нет,— сказал Овсюгин, как отрезал.— Весной их придется списать как сделавшие свое аварийное дело.
— Прекрасно знаешь, как идет на списание Каштак,— сказала Фаина, все еще не понимая, куда это клонит муж.
— Здесь ему не отвертеться — наледь страшней... Хочу всадить в нее большую трубу. Наледь может пульсировать, но у нас будет в ее недрах упрятан трубопровод, понимаешь? Завтра свинтим трубы до правого берега, и пусть наледь затягивает их, цементирует: до весны спокойно можно подавать насосом солярку на ту сторону. Когда ж тронется лед, обрежем трубы по берегам — и привет. Скажи — отменное решение? Не хуже, чем с железной дорогой по Байкалу в девятьсот пятом году, а?

Он повернулся к тумбочке с телефоном, снял трубку черного устарелого аппарата и набрал номер всего из двух цифр. На том конце провода мгновенно подняли трубку, словно ждали звонка весь вечер.
— Атакишиев слушает,— старательно произнес голос в том аппарате.
— Это я, Акрам,— сообщил Овсюгин.— Не из постели тебя поднял?
— Сегодня что-то не до сна, Игорь Матвеич,— сознался Атакишиев.— Перекурили мы, что ли?
— А я не усну до утра, если не выскажу кому-то из наших свое соображение на тот предмет...
— Неужели осенило, Игорь?
— Да как-то так вот — сам не пойму, Акрам, послушай...

И Овсюгин стал сбивчиво рассказывать, как дошел до мысли о трубопроводе, какие это сулит выгоды и убытки...
— Столько труб списать непросто будет, а? — закончил на вопросе свой доклад Овсюгин.
— Брось ты это, Матвеич,— зарычал Атакишиев.— Когда такое решение. Мудрое! Гениальное!
— Ну, ну, не сглазь,— взмолился Овсюгин, косясь на неподвижную жену.
— Все будет в порядке, Матвеич, спи спокойным сном до самого утра.
— Слушай, Акрам, ты позвони Каштаку, а?
— Позвоню, Матвеич, будь спокоен, светлая ты наша голова.
— Не совсем светлая, дорогой, вот что тебе хочу заметить.— Овсюгин взглянул на жену.— Как, по-твоему, безболезненней выбраться из нашего мостопоезда?
— Безболезненней для кого? —глухо запросил голос с того конца,— для мостопоезда или для тебя, его машиниста?
— Считаешь меня машинистом?
— Да, ты главный машинист, дорогой Игорь Матвеевич. Сегодня, сейчас, ты доказал свою главность.
— Следовательно, веди свой паровоз от пункта А в пункт Б...
— Нет, Матвеич, не просто из А в Б... Понимаешь, друг, мы едем от какой-то давней станции, из далекого прошлого в будущее. Пусть до самого конца не доедем, но свой перегон не уроним, а? И нам незаметно помогают те, кто был до нас,— недаром же ты оттолкнулся от Кругобайкальской Дуги...

Овсюгин положил трубку, медленно развернулся и, встретившись со взглядом жены, понял: спокойной ночи не может быть — предстоит сложный разговор, и этот разговор потребует душевных сил не меньше, чем затор с наледью. И решения тут надо принимать с максимальной изобретательностью.

«Что ж»— заключил Овсюгин,— ты выбрал себе вечный поезд, докажи и. близким своим благо такого решения».

Геннадий Машкин
Иркутск

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4953