Затерянные в болотах. Часть I

01 ноября 1983 года, 00:00

Затерянные в болотах

Отрывок из книги известного датского писателя-путешественника А. Фальк-Рённе, посвященной жизни и быту племен самых недоступных мест Новой Гвинеи. Полностью книга выходит в издательстве «Наука».

Ловец змей

Шхуной «Сонгтон» с острова Четверга искатели жемчуга пользовались задолго до того, как она стала садком для крокодилов. Я делю каюту на борту шхуны с неким мистером Беркли, который зарабатывает на жизнь тем, что отлавливает и «доит» ядовитых змей тайпанов. Я пристроился на шхуну потому, что мне хочется попасть в самые дикие места Новой Гвинеи. И сделать это можно лишь с охотниками на крокодилов, ловцами устриц и собирателями трепангов.

— Острова в Торресовом проливе один смертельнее другого, — хихикает Беркли. — Там нет ни капли питьевой воды, дорогой сэр, ни одного жителя, зато множество зловонных мангровых болот и мириады малярийных комаров.

Беркли содержит неподалеку от местечка Кэрнс на полуострове Йорк ферму, где выращивает ядовитых змей тайпанов. Каждые две недели он сцеживает яд, необходимый для производства вакцин против змеиных укусов. Время от времени он отправляется на шхуне «Сонгтон» или каком-либо другом судне с острова Четверга, чтобы отловить на мелких островках новых змей для своей фермы: тайпаны плохо размножаются в неволе. Стоит нам бросить якорь у какого-нибудь пустынного островка, как Беркли отправляется в заросли со своими палками и пузырьками для яда.

Я прошу его внимательно проверить, всех ли тайпанов он после вечерней кормежки снова поместил в мешки. В нашей маленькой каюте достаточно хлопот с тараканами...

В один из дней я вместе с Беркли высаживаюсь на какой-то новый островок. На одной из полян он наметил окружность диаметром в три-четыре метра и в ее пределах вырвал всю высокую траву, а оставшуюся примял.
— Острова в Торресовом проливе — раздолье для змей, — поясняет он. — Тут водятся сотни тайпанов, так что можно не забираться в глубь зарослей, как у нас. Тайпан — одна из опаснейших змей на свете. Если человеку, которого она укусила, тут же не ввести противоядия, он умрет через несколько минут. Австралийский институт вакцины в Мельбурне все время ищет людей, чтобы ловить тайпанов и получать от них яд. Но, как ты сам понимаешь, охотников нашлось немного: ни одно страховое общество не соглашается страховать ловца змей. Яда одного тайпана достаточно, чтобы убить 200 овец. Имей в виду — от яда кобры гибнут лишь 34!
Начинает накрапывать дождь.

— Теперь они скоро начнут выползать из кустов. После дождя тайпаны любят погреться на солнышке... Осталось подождать совсем немного, солнце вот-вот появится из-за тучи!
— А наши голоса они не слышат?
— Змеи глухи. Только не шевелись, это может их напугать.

Беркли осторожно направляется к зарослям, тут же бросается в высокую траву и ударяет длинной палкой по земле; в то же мгновение из зарослей появляется почти метровый тайпан и, извиваясь, ползет в мою сторону. Беркли заставляет змею вползти в вытоптанный круг, и начинается удивительный танец змеи и человека. Змея извивается и изворачивается, а Беркли, танцуя на цыпочках, пытается накинуть ей петлю на шею. Это не так-то просто. Когда тайпан пытается выползти из круга, Беркли останавливает его палкой. Змея поворачивается и с шипением ползет на человека. Тот отскакивает в сторону, снова держа наготове петлю. Этот маневр повторяется раз десять, пока наконец Беркли не набрасывает петлю на голову змеи. Он тут же крепко ее затягивает, но не настолько, чтобы задушить змею, которая раскрывает пасть и обнажает ядовитые зубы.
— Мешок... быстро! Маленький, парусиновый! — кричит Беркли.
Я протягиваю грубый мешок в вытянутых руках, стараясь держаться подальше от страшного существа. Но опасность миновала, Беркли надежно держит свою добычу. Схватив ее сзади за голову, он крепко сдавил затылочную часть указательным и большим пальцами правой руки.
— Возьми-ка баночку с пергаментной крышкой у меня в сумке, — говорит он, — и подойди поближе, иначе ничего не увидишь.

Через грубую парусину он нащупывает голову змеи.
— Почему у тебя нет перчаток? Что, если змея ужалит сквозь мешок?
— Она делает это, лишь когда видит добычу.

Наконец Беркли вытаскивает тайпана из мешка. Держа голову змеи в одной руке и баночку из-под варенья в другой, он прижимает ядовитые зубы змеи к крышке. Змея вновь оживляется. Тщетно попытавшись несколько раз вывернуть голову, она пронзает зубами плотную бумагу. Крупные капли яда, белого как молоко, стекают на дно банки. Затем Беркли осторожно отодвигает тайпана в сторону, ибо в зубах змеи мог остаться яд, а он хочет сохранить его как можно дольше.

Когда мы спускаемся к берегу, чтобы сесть в ялик, Беркли рассказывает о вакцине:
— Я отправлю яд в лабораторию в Кэрнсе, где его высушивают до кристаллического состояния и отправляют в Институт вакцины в Мельбурне. За грамм высушенного яда мне платят 120 фунтов. Яд впрыскивают лошадям, увеличивая постоянно дозы. Когда у лошадей вырабатывается иммунитет, из их крови приготовляют сыворотку. За последние три-четыре года она спасла сотни людей в Австралии.
— Как тебе пришло в голову стать сборщиком яда?
— Я вырос на полуострове Йорк. Это дикая местность огромных размеров, а все население — горстка скотоводов и немножко охотников за крокодилами, да еще проживают тысячи две аборигенов. Они превосходные охотники на тайпанов, потому что жареные тайпаны и черепашьи потроха для них лучшее лакомство. Это они научили меня охотиться за тайпанами и находить места, где они водятся. Первое время я относился к этому занятию, как к приработку, а года четыре назад оно стало моим главным делом. У него есть по крайней мере одно преимущество: немного найдется людей, кто пожелал бы отбить у меня хлеб.

Команда «Сонгтона»

Постепенно я знакомлюсь с членами команды «Сонгтона». У Кенаи Уорриора, нашего лоцмана, проводника и кока на шхуне кожа темно-серого цвета. Родом он с острова Мабуиаг, куда его дед бежал с острова Гоарибари после того, как в 1901 году на пасху участвовал в убийстве двух миссионеров.

Этим фактом Кенаи, наряду с другими жителями островов Торресова пролива весьма гордится, ифо он служит доказательством того, что они принадлежат к воинственному и мощному племени, не побоявшемуся белых.

Жители Гоарибари дорого заплатили за это. Губернатор Британской Новой Гвинеи сэр Джордж Ле Хаит снарядил на остров карательную экспедицию, которая уничтожила двадцать четыре человека. Его преемник, Крис С. Робинсон, в 1904 году направил новую экспедицию. С губернаторского судна «Мерри Ингленд» по острову Гоарибари открыли огонь, уложив с полсотни островитян. Губернатор Робинсон лично принимал участие в расправе. Позднее в оправдание своего поведения он заявил, что гоарибарийцы вряд ли могут считаться людьми. Однако нападение встретило резкое осуждение как в Сиднее, так и в Лондоне. Но туземцы острова Гоарибари по-прежнему испытывали страх перед белыми людьми, и многие воины бежали на отдаленные острова архипелага. Среди них был дед Кенаи Уорриора.

В облике Кенаи есть что-то от Дон-Кихота; к тому же, подобно герою испанского романа, он также считает себя дворянином, но справедливость требует отметить, что по сравнению с испанским идальго наш герой несколько простоват.

Кенаи происходит из могущественного воинственного племени, но не живет больше на своем далеком острове. Он любит называть себя «джентльменом из города»; городом здесь называют колонию на острове Четверга, куда съехалось большинство мужчин с островов Торресова пролива. Кроме того, он делает самое вкусное на острове красное вино. Это приносит ему неплохой доход, поскольку спиртное местным жителям не продается. Ночи Кенаи проводит в сарае из листов гофрированного железа.

Кенаи — непревзойденный лоцман; шкипер-метис Альфред Миллз отнюдь не преувеличивает, когда утверждает, что Кенаи может «почуять» песчаную косу на расстоянии ста метров. Когда «Сонгтон» пробирается между островами, а белая пена захлестывает поручни с подветренной стороны, на форштевне маячит темно-серая фигура Кенаи и время от времени доносится жалобное «оиййи-оиййи». Альфред Миллз уже знает, что прямо по курсу песчаная отмель, и во весь голос подает команду мотористу Тино Майо. Цвет кожи моториста мне так и не удалось определить, ибо с головы до ног он постоянно вымазан нефтью.

Даже дождь не мешает Кенаи почувствовать, что впереди отмель. Он утверждает, что если песчаная банка расположена не глубже, чем в полуметре от поверхности, то дождь усиливает запах песка. Другое дело коралловые рифы — определить их по запаху гораздо труднее.

На берегу Кенаи слывет превосходным следопытом, сохранившим тесный контакт первобытного человека с природой. Если поблизости находятся дикие кабаны или крокодилы, он тотчас их обнаруживает.

Свое искусство он обещает мне показать на берегу. Пока же наша шхуна нигде не бросает якоря. Мы спешим: в устье реки Эйланден на побережье Казуарин нас обещали встретить охотники за крокодилами.

Гости в каноэ

У острова Колепом шхуна бросает якорь в ожидании охотника на крокодилов Ванусса, его людей и добычи. Сейчас они где-то в районе болот Мавекере и, верно, доставят на борт солидный груз маленьких пукпуков — крокодилят. Никто, однако, не знает, когда их можно ждать. Мы идем немного вглубь по узкому проливу между островами Коморам и Колепом. Я спрашиваю, нельзя ли спустить ялик и двух членов экипажа в придачу, чтобы высадить меня на берег. В ответ раздается громкий хохот.

Видя мое недоумение, Беркли поясняет:
— Остров Колепом — сплошное болото. Без проводника, знающего дорогу, ты в нем просто утонешь. Тебе когда-нибудь доводилось слышать про зыбучие пески? Так вот, болота побережья Казуарин еще хуже. Несчастного, который ступит на эту землю, болото засосет за несколько минут.
— Чем же тут живут люди, если кругом болота?
— В глубине острова растут саговые пальмы. В основном местные жители питаются только их сердцевиной...

Вечером я сижу на палубе и не свожу глаз с берега. Идет дождь, неторопливый поток из глубины незнакомого острова выносит мангровые корни. Запах моря смешивается со зловонием гниющих растений, которым тянет с суши. Внезапно из тумана возникают фигуры. Словно едва заметные темные статуи, стоят они в длинном, выдолбленном из ствола дерева каноэ. Впрочем, быть может, они и не гребут, а предоставляют себя воле течения. Молча, казалось бы, почти не двигаясь, они неумолимо приближаются к судну.

Это моя первая встреча с жителями побережья Казуарин, и я пребываю в нерешительности, не зная, как быть. В каноэ, насколько я успел заметить, девять человек, в руках у каждого, помимо весла, лук и связка стрел. Каноэ вплотную приблизилось к шхуне, поручни которой так нависли над водой, что мне видны головы и плечи гребцов. Стоит сделать два-три шага вперед, и я смогу дотронуться до них. Чтобы окончательно убедиться в реальности происходящего, я бросаю в темноту по-английски:
— Что вам здесь нужно?

Но люди в лодке, видимо, по-прежнему меня не замечают, так как взоры их устремлены в небо.

Только теперь до моего слуха доносится какой-то странный щелкающий звук. Он становится все громче и поначалу напоминает стук копыт скачущей вдалеке лошади, но вот уже это не одна, а несколько лошадей. Их топот слышится все ближе, ближе. И тут до меня доходит, что звуки эти мне знакомы по ковбойским фильмам далекого детства. Люди, вначале один, а за ним остальные, щелкают языком. Оказывается, таким способом жители Казуарина уведомляют о своем присутствии — своеобразная аналогия нашему стуку в дверь.

Как только Альфред Миллз, Кенаи и остальные члены команды услышали эти звуки, они тут же пригласили пришельцев на палубу шхуны. Оружие островитяне оставили в лодке, там же остался молодой гребец, почти мальчик, в обязанности которого входило также присматривать за тем, чтобы лодка не стукнулась о борт шхуны. Один из наших матросов, которого все почему-то зовут Велосипедистом и который должен потом сопровождать нас по рекам, немного говорит на местном наречии и понимает, о чем толкуют островитяне. По его словам, они нуждаются в соли, и если ее получат, взамен сообщат кое-что интересное для нас.

На «Сонгтоне» соль хранится в небольших холщовых мешках весом с полкилограмма. Капитан Миллз велит принести один мешочек, полагая, что этого довольно. Не тут-то было. Один из гребцов, надо полагать вожак, качает головой и поднимает правую руку, вытянув все пять пальцев.
— Пять мешков соли! Совсем рехнулись! — негодует Миллз. — Послушай, Велосипедист, попытайся разузнать, что они хотели нам рассказать. Верно, про Ванусса. Попробуй вытянуть из них хоть что-нибудь.

Матрос, к которому он обращается, коротышка с желтоватым цветом кожи. Несведущему человеку может показаться, что он болен желтухой, но все гораздо проще: он родом с островов Кей в море Банда; для уроженцев тамошних мест желтый цвет кожи обычный. Сейчас щеки Велосипедиста покраснели от возбуждения, и лицо стало желто-красно-желтое.
— Ты думаешь, у них можно что-то выведать? Сам попробуй! — кричит он.

Человеку несведущему такая внезапная вспышка ярости может показаться странной, но дело в том, что охотники на крокодилов знают, что здешний воин не терпит отказа. В итоге воин в каноэ получает желанные пять мешочков соли безо всякой компенсации.

Я же посчитал, что он вполне заслужил свою добычу: ведь он рассказал, что чуть выше по реке Бетс встретил Ванусса; там нас ожидают со своим грузом охотники за крокодилами. Если пустить нашу посудину полным ходом, то за сутки туда можно добраться.

Вверх по реке Бетс

...С первыми признаками занимающегося дня Ванусс готовится покинуть лагерь. Я всеми силами стараюсь оттянуть минуту, когда придется выбраться из гамака, ибо именно в этот скоротечный промежуток времени между ночью и днем лучше всего думается.
Большой деревянной ложкой Ванусс бьет по чугунной крышке.
— С первыми лучами солнца все в лодку! — кричит он. — На завтрак остановимся, когда станет теплее.

Лагерь метрах в пятидесяти от реки Бетс. Неделю тому назад, когда мы покинули шхуну «Сонгтон», она была широкой и полноводной. Теперь берега ее сузились, в воде все чаще попадаются деревья и островки травы. Мы уже настолько поднялись вверх по течению, что, казалось, река с трудом пробивает себе дорогу сквозь нависшие деревья. Над нашими головами плотный зеленый полог, но временами солнце, набирая силу, пронзает его своими острыми лучами. Со сводов этого туннеля свисают кусты и лианы. На первый взгляд раздвинуть их нетрудно — стоит подняться, схватить одну из ветвей и потянуть. Но я уже научился воздерживаться от подобных глупостей, ибо многие растения сгнили. Дотронься до них — и на тебя обрушится каскад лиан, колючих веток, мокрых листьев, майских жуков величиной с яйцо, ящериц всех цветов и размеров, древесных клопов, которые накрепко присасываются к телу, а то и змей. Они извиваются на дне лодки, пока кто-нибудь не прикончит их веслом или палкой.
— Ну-ка, все поторапливайтесь! Тюваи, прикрой свертки брезентом! Через пять минут отплываем!

Еще не очнувшись хорошенько ото сна и тревожных мыслей, я направляюсь к берегу, где в молочном тумане как бы парят каноэ. Где-то над головой кричат белые какаду и огненно-красные ястребы, а над рекой и джунглями стоит приторно-зловонный запах ила и гниющих растений. Я делаю шаг в сторону, но один из островитян хватает меня за руку и качает головой.
— Нет, таубада, нет,— говорит он решительно.

Подошедший Ванусс поясняет:
— Здесь вокруг сплошная трясина. Стоит сделать шаг, и утонешь. Это как зыбучий песок.

Я, признаться, начинаю раскаиваться в том, что отправился в этот край нескончаемых болот с компанией охотников за крокодилами.

...И все-таки жизнь прекрасна, думаю я через несколько минут, когда занимаю свое место в лодке. Да и Ванусс отличный парень, такой обходительный и простой! Мы путешествуем по земле асматов, для меня это единственный способ попасть в самые нетронутые края Новой Гвинеи. За минувшую неделю Ванусс не раз оказывал мне всяческую помощь. Чем больше я размышляю, тем веселее становится у меня на душе. Наше путешествие представляется теперь в розовом свете.

Свое знание людей Ванусс приобрел не из учебника психологии, он выработал необходимый опыт в процессе богатой событиями жизни, в последние годы — в качестве охотника на крокодилов.

Охотники на крокодилов

К вечеру мы приближаемся к месту охоты. Перед заходом солнца эти болотистые места оказываются во власти москитов. И хотя их нашествие повторяется из вечера в вечер, всякий раз при виде этой «пятой колонны» я испытываю шоковое состояние. Днем считается, что человек — властелин животного мира. Но вот из болот и мангровых зарослей появляется многомиллионный рой кровососущих тварей и накидывается на все живое. Они носятся взад-вперед темными облаками и как по сигналу устремляются к своей жертве, стоит им ее обнаружить. Но если с моря дует бриз, то каким бы слабым ни был ветерок, насекомые его чувствуют и пребывают в покое.

Для Ванусса и его помощников папуасов ночной ветерок означает, что можно начинать работу. Если повезет, за одну ночь они набьют в мешки столько крокодильчиков, что смогут повернуть свои лодки к берегу и ожидать прибытия «Сонгтона». По пукпукам — крокодилам (Имеется в виду исчезающий вид — «новогвинейский крокодил». Он занесен в «Красную книгу», однако это не мешает местным охотникам заниматься его добычей. Примеч. ред.) — они стреляют только в целях самообороны и ловят «пукпук-пиканинни», которым всего два месяца от роду. Слово «пиканинни» на местном наречии означает «дитя». Добычу в некоем подобии садка отправляют на крокодилью ферму в Порт-Морсби или в Сингапур.

Отлов молоди лишен драматизма, но опасен. Ванусс и один из его помощников, Джек-с-Кейп-Йорка, крадучись, пробираются в темноте к берегу, вооруженные палкой, мешком и карманным фонарем. Дождя больше нет. Луна прикрыта тяжелыми облаками, и это хорошо — в полнолуние ловить пукпуков невозможно. Я пробираюсь на ощупь, и мои неуклюжие шаги вызывают вполне понятное раздражение Ванусса: он убежден, что я перебужу всех животных на милю вокруг.

Наконец мы достигаем берега; еще несколько часов назад я видел здесь множество крокодилов, которые нежились на солнышке на песчаных отмелях в лагуне. Сейчас кромешная тьма. Мы осторожно входим в илистую воду.
— Почему пукпуки не живут среди мангров? — спрашиваю я.
— Они и там живут, — шепчет Ванусс. — Только помолчи, не то спугнешь добычу!

Мы молча стоим в грязи. Проходит, кажется, вечность. Я не смею сделать ни шага в сторону, опасаясь провалиться в бездонную трясину. Внезапно слышится всплеск. Ванусс тотчас зажигает карманный фонарь и направляет луч туда, откуда донесся звук. В нескольких метрах от нас видна широко разинутая пасть огромного крокодила. Я с трудом удерживаюсь от крика, но Джек без промедления ударяет по воде палкой, и чудовищная рептилия, шлепнув по воде хвостом, скрывается.
— Если бы крокодил был голоден, он кинулся бы на нас?
— Да, только сделал бы это чуть пораньше, — отвечает Ванусс.

Он гасит фонарь, и мы снова оказываемся во власти тьмы. Густой, как овсяная каша, ил мне по колено. Время от времени я чувствую, как он слегка колышется. Что, если это крокодил в глубине? Я боюсь тронуться с места и молю лишь о том, чтобы крокодил (если это он) не принял мои ноги за корни мангров и не пожелал познакомиться с ними поближе.

Но вот яркий луч фонаря, направленный к берегу, ослепил маленького крокодила длиной не более тридцати сантиметров. Ванусс бросается туда, держа в одной руке фонарь, а другой хватая детеныша. Подошедший Джек затягивает вокруг пасти крокодильчика петлю. Крепко связанное животное запихивает в мешок.
— Ослепленный детеныш пукпука не в состоянии шевелиться, — поясняет Ванусс. — Но более взрослый крокодил может с такой силой хлопнуть хвостом по воде, что забрызгает фонарь и погасит его. В темноте крокодил устремится в атаку, если только мы не успеем ударить по воде палкой.
— А не лучше ли охотиться вооруженным?
— Стрелять во взрослого пукпука, чтобы убить его с расстояния в несколько метров, бессмысленно. Хоть шесть-семь раз стреляй, редко, когда пробьешь кожу и убьешь крокодила. Вот почему палка надежнее.

Отлов крокодилов длится всю ночь. На рассвете в садке, который на буксире движется за лодкой, находятся двадцать два детеныша.

Нашему предводителю лет тридцать. Он пропитан запахом крокодилов, как, впрочем, и все вокруг: каноэ, палатка, даже кастрюли.

Асматская резьба — ценный экспонат музеев всего мира. Сами резчики об этом не подозревают. Для них это прежде всего священные предметы. Резьбой занимаются только в мужском доме.

Мужской дом

Наступил день, когда наши запасы провианта подошли к концу. Ванусс предложил купить саго в папуасском поселке, который, по его расчетам, должен находиться выше по реке. И в самом деле, в полдень мы подплываем к берегу, где над десятком небольших хижин возвышается «йеу» — мужской дом асматов. На заболоченном берегу валяются деревья, и, чтобы добраться до хижин, приходится выйти из лодки и балансировать на грязных, скользких стволах. Едва асматы появляются на берегу с длинными деревянными копьями в руках, мои спутники достают большие камни и, подняв руки над головой, принимаются бить камнем о камень.

На земле асматов нет камней, поэтому трудно найти лучший товар для торговли. Всякий раз, когда «Сонгтон» проходит мимо каменистых берегов, команду посылают за камнями для балласта. Потом, когда Ванусс и другие охотники на крокодилов помещают в трюм в садках свою добычу, камни переносят в лодку и затем доставляют по рекам к жителям болотистых мест. Таким путем Ванусс переправил в деревни не одну тонну камней. Местные жители делают из них мотыги, дубинки, наконечники копий. Мелкие камушки ходят разменной монетой, в других местах на Новой Гвинее деньгами служат ракушки-каури. Камни символизируют также положение в общине. У датчан есть такое выражение: «каменно богат». Асматы вполне могли бы его понять, поскольку на их земле тот, у кого больше камней, считается человеком зажиточным и пользуется уважением. Женщины не могут владеть камнями. Впрочем, здесь они вообще ничем не могут владеть.

Слово «асмат» означает «истинный человек». Асматы считают себя единственными настоящими людьми на земле. Это не мешает местному вождю разрешить пришельцам ступить на его землю, чтобы начать торговлю с жителями после церемонии «йеуе».

Два воина-асмата кладут копья на землю, подходят к лодке, где разместились Ванусс, Велосипедист и я, и помогают нам перебраться на берег. Переправа проходит в полном молчании — ни приветственного жеста, ни дружеского слова. Вид у асматов такой, словно они собрались на похороны. Обеспокоенный, я обращаюсь к Вануссу за разъяснением.
— Видишь ли, пока они не могут с нами говорить, — отвечает он. — Мы для них всего лишь вещи. Чтобы стать настоящими людьми или хотя бы похожими на людей, необходимо пройти через, йеуе. Они весьма вежливы, потому молчат.

Тем временем на берегу появились женщины и дети, и мы впервые услышали местную речь. Высокий широкоплечий мужчина — в носу у него продета какая-то палочка, а на лбу повязка из коры, и это все его одеяние — выкрикивает что-то вроде «йоу-йоу», и женщины выстраиваются коридором от берега до мужского дома.

— Вот, пожалуйста, нас приглашают, — говорит Ванусс.
— Куда?
— В йеуе! Тебе придется проползти по этому коридору до самого мужского дома. Только тогда тебя в какой-то степени признают, во всяком случае, перестанешь быть просто вещью, а приблизишься к настоящему человеку, хотя, разумеется, не достигнешь высокого статуса самих асматов.

Поддерживаемый двумя воинами, я схожу на берег. Это не суша, а сплошное месиво из глины и ила.

Подняться в мужской дом — задача тоже не из легких. Туда ведет так называемая лестница — бревно с несколькими зарубками. Но меня мигом окружают воины и, подтолкнув сзади, буквально впихивают в узкое отверстие — вход в мужской дом. Там же оказываются Ванусс и его помощники. Асматы вдруг заговорили хором. Кажется, слова доносятся из глубины живота. И хотя мы не понимаем ни единого слова и не можем им ответить, они продолжают говорить.
— Так всегда, — замечает Ванусс. — Теперь, по их убеждению, мы тоже наполовину асматы, и они уверены, что мы не можем их не понять.

Я осматриваюсь. Мужской дом — довольно большая хижина метров тридцать в длину, с полом, настланным из тонких бамбуковых палок. В хижине установлены шесть опор, украшенных довольно изящной резьбой. Это «юре-су». Тут собираются духи предков, и мужчины могут с ними побеседовать. По-моему, Ванусс произвел на воинов благоприятное впечатление, положив три камня перед одной из опор. Мужчины и подростки — женщинам доступ в мужской дом категорически запрещен — спят на голом бамбуке без всяких подстилок. На теле у них множество ран, но чем вызваны эти раны — острым бамбуком или соприкосновением с горячим очагом, — я затрудняюсь сказать. В каждой хижине имеется очаг — «йовсе», грубая чаша из затвердевшей глины, в которой поддерживают огонь. По ночам здесь бывает холодно, и когда старики и юноши близко придвигаются к очагу, угли нередко попадают на тело. Глиняной посуды асматы не знают, пищу жарят на углях.

В мужском доме мы сидим не менее часа. Я о многом хотел бы расспросить мужчин, но нет переводчика. К тому же я боюсь неловким словом или жестом напортить Вануссу и лишить его возможности вернуться в эти края. Он уже успел обменять камни на такое количество саго и бананов, что провизии хватит на неделю.
— Самое трудное впереди, — говорит Ванусс, глядя, как из лодок носят камни. — Самое трудное — уйти из деревни.
— По-твоему, они не захотят нас отпустить?
— Сам увидишь.

Когда, закончив обмен, мы собираемся прощаться, один из мужчин, очевидно вождь, загораживает нам выход. На лице его не видно улыбки, но нет и недовольства или гнева. Кто знает, может, он из вежливости не хочет, чтобы мы уезжали.
— Сними рубашку и подари ему, — шепчет Ванусс. Получив в подарок рубашку сингапурского производства, вождь отступает в сторону. — Покажи, что ты воспитанный человек! — кричит Ванусс. — Ты вернешься к себе в Европу, а мне до конца дней придется покупать здесь саго. Так что постарайся помочь мне.

Час спустя мы на пути из мужского дома к лодке.
Путь в страну асматов был открыт.

Окончание следует

Арне Фальк-Рённе, датский путешественник | Перевел с датского Вл. Якуб

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 7640