Вкус осеннего шиповника

Вкус осеннего шиповника

Теперь когда я снова возвращаюсь в приморскую осень ушедшего года прежде всего вспоминаю залив Петра Великого, острова и незримое присутствие человека, которого тогда не знал, а лишь представлял по письму написанному искренне и с болью.

Этот человек — москвич Алексей Александрович Пономаренко. Письмо он написал, прочитав в журнале мой очерк о первом посещении Дальневосточного морского заповедника и его островов — Фуругельма и Большой Пелис.

«…Смотрю сейчас на карту напечатанную в журнале,— писал в редакцию Алексей Александрович,— и вижу вот причал вот дорога к нашему дому, вот тропинка на «точку», по которой по тревоге «Воздух» — граница была рядом — мы бежали на свои посты. Мы — молодые ребята образца 1917—1918 годов — делали все, чтобы к этим островам на самом деле было не так легко подступиться…»

Недавно я отыскал дом Алексея Александровича на Петрозаводской улице и повидался с ним. Небольшого роста, с живыми светлыми глазами, подвижный человек сразу же рассыпал на столе поблекшие от времени фотографии. Он перебирал их и, найдя одну, протянул мне.

— Это вы? — спросил я пытаясь найти в облике краснофлотца черты Алексея Александровича.

— Нет,— сказал он и положил передо мной следующую фотографию

И снова не свой снимок. Так Алексей Александрович все подкладывал и подкладывал фотографии своих товарищей, как вдруг я сам остановился на одной — той, в которой признал хозяина дома.

— Зачем я вам, такой малорослый. Вот какие ребята здесь есть настоящие великаны.

А я вглядывался в тусклый портрет паренька: худая шея, сосредоточенный взгляд, детский рот. На бескозырке блестит золотое тиснение — Тихоокеанский флот. Лет ему могло бы быть около семнадцати, а флотскую форму будто надел специально для фотографии, кончики ленточек с якорьками на гюйс выставил.

Алексей Александрович — видимо, сам понимая, что на фотографии он выглядит совсем мальчишкой,— сказал:

— Здесь я уже год отслужил, значит, мне двадцать один.

Я перевернул фотографию и прочитал «Владивосток, 1939 год».

Но это было потом. Собираясь снова в Приморье, я еще не был знаком с Пономаренко и, хотя не предполагал в этот раз попасть на заповедные острова, на всякий случай прихватил с собой письмо Алексея Александровича.

В заливе Петра Великого было тихо, и я, пристроившись в тесной рубке «Биолога» небольшого суденышка Института биологии моря ДВНЦ, рядом с капитаном Евгением Борисовичем Коваленко, ожидал появления из туманной дымки гряды знакомых островов. Но когда они появились — было впечатление, будто мы в заливе Находка или, по крайней мере, в той части океана, где идет большой промысел мы встретили такое количество судов что это озадачило не только меня, постороннего, но и капитана.

Ранее глядя на добродушное лицо Евгения Борисовича, я полагал, что, после того как он пришел на малый флот, жесткость приобретенная за долгие годы в море, исчезла — осталась только грусть по большому плаванию. Обычно прежде чем ответить на какой-нибудь вопрос, он улыбался. Но сейчас Коваленко напряженно вглядывался во встречные суда и свое недоумение высказал вслух:

— Странно. Что же делают эти рыббазы в акватории заповедника?

Один из ученых осторожно высказал соображение мол, скопление судов вызвано надвигающимся тайфуном «Орхидея». По синоптическим картам тайфун шел от Филиппин на север к Японскому морю.

— Нет. Тут что-то не так,— озабоченно возразил старый моряк,— если брать вашу версию, то эти суда должны скорее выйти в открытый океан, а здесь их может сорвать ветер и снести к опасным камням.

Капитан окинул взглядом тихий атласный залив словно хотел обратить наше внимание на крутые скальные берега близких островов Дурново, Матвеева, на торчащие из под воды острые окрашенные солнцем в красноватый гранит, высокие камни — кекуры. Вокруг них в бурунах угадывались подводные рифы.
— Нет, тут что-то не так,— сказал Евгений Борисович, будто поставил точку на только что принятом решении. — Держи на Пелис,— тихо бросил он рулевому.

«Биолог», сбавив ход, осторожно подходил к небольшому причалу у отвесного, буйно заросшего берега. Все здесь мне было знакомо, кроме красно-белого полосатого домика, прижатого к скале. На крыльцо вышел бородатый человек в вязаной безрукавке, надетой на голое загорелое тело. Постояв немного, стал спускаться по еле заметному в зелени деревянному трапу, прошел по узкому ракушечному пляжу и вдруг заторопился, как человек, признавший среди пришельцев знакомого.

Кое-кто на «Биологе» узнал в нем художника, другие называли чье-то имя. И тогда Евгений Борисович, как всегда спокойно, внес свою поправку. «Это начальник восточного сектора заповедника». «Биолог» легонько коснулся причала, и в человеке на берегу я узнал Игоря Сажина.

Меньше всего я здесь ожидал увидеть Игоря. В прошлую весну, когда эти острова еще были покрыты жухлой растительностью, а ветер при носил запахи тающих снегов, мы встретились с ним на охранном судне. Ходили от Владивостока до самого южного острова залива Петра Великого — Фуругельма. Тогда сотрудники заповедника только-только вступали в свои обязанности, и судно, на котором мы вышли патрулировать, тоже делало свои первые обходы. Робкими и скованными казались люди на судне. Сейчас же я прочел в искрящихся глазах Сажина, упругой и легкой его походке ощущение хозяина.

В это утро все на острове светилось свежестью, а когда мы с Игорем поднялись на площадку с деревянным настилом удивило и море внизу. Оно было настолько прозрачным, что я отчетливо видел линию киля нашего суденышка и дно из гравия под ним. На террасе стоял грубо сколоченный стол, отполированный локтями обитателей острова. Мы уселись вокруг него — от ветра нас защищали заросли шиповника. У ног извивались виноградные лозы, росли розовые кусты.

Игорь стал собирать на стол. Ушел в домик и вернулся с закопченным чайником и шипящей сковородой рыбы. Мимоходом пояснил, что свой домик они построили из досок, выброшенных морем.

— А красные полосы — чтобы его было видно издалека.

— Это настоящий кордон,— подхватил подошедший Евгений Борисович, — а не какая-нибудь избушка. Ты лучше скажи,— обратился он к Игорю,— что эти суда делали в акватории заповедника?

— Ну, тут целая история получилась... За ними приходили,— Игорь показал на сковороду, в которой ровными рядами лежали в жиру сочнотелые тушки рыбешек.— Я не сразу сообразил, что они зашли на иваси, думал, собирают свой флот на путину... Я сейчас,— вдруг он вскочил и снова скрылся в домике.

Постепенно в поле нашего зрения стали попадаться и остальные обитатели острова. Подошел катер и встал рядом с «Биологом». Внизу около кустов черемухи, у печки, сложенной из кирпича, копошились две женщины. Евгений Борисович сообщил, что они из Москвы, ученые из Главного ботанического сада.

Вернулся Игорь с толстой тетрадкой и, отыскивая в ней нужную страницу, стал пояснять: сюда он заносит фенологические наблюдения, состояние погоды, птиц, цветение растений, появление дельфинов, акул, переписывает рефераты, связанные с экологией...

— Так вот,— глядя в тетрадку, сказал он,— третьего дня поднимаюсь, как обычно, утром на маяк — и сразу же обнаруживаю одиннадцать рыболовных сейнеров мористее острова, примерно в шести милях. И тут меня осенило: вспомнил об иваси. В прошлом году сюда заходило много косяков этой сельди. Сорок лет их не было у наших берегов. А в этом году они опять появились... Спустился вниз, передал радиограмму на Старк, начальнику охраны, что в акватории заповедника творится неладное, возможно вторжение рыбаков... И в самом деле, в ту же ночь зашли еще несколько сейнеров, встали за островом Де-Ливрона...

Игорь помолчал, будто что-то вспомнив, оглянулся и, увидев у причала только что подошедший катер, сказал:
— В тот день катер не ходил, ремонтировался. Так что мне пришлось смотреть на море и кусать локти... Но об этом я тоже сообщил в радиограмме, просил прислать вертолет. Вертолет появился, но не тот. Он пролетел над нами и ушел в залив, видимо, искал косяки рыб. А к нам пришел только мотобот. На следующее утро, поднявшись наверх, я ахнул: подошли еще четыре базы и пятнадцать сейнеров, причем один из них на моих глазах сделал первый замет. Мы решили сходить на одну из рыббаз. Идем и вдруг видим еще сейнер с сетями — он сливался окраской с нашим берегом. Подошли. Оказалось, он поднял уже тысячу центнеров и ждет перегрузчиков, чтобы отдать улов базе. Зашел на борт. Представился. Капитан сказал, что у него разрешение на лов в этой зоне есть...

Евгений Борисович, до сих пор не выдававший своего особенного внимания к рассказу Сажина, вдруг вмешался:
— Надо в таких случаях смотреть на штурманскую карту.

— Я сообразил... В лоции, которая печатается «Дальрыбой», ограничений на лов не оказалось, но что самое интересное, на карте не было координат заповедника. Я провел на их карте линии — наши границы. Конечно, ориентировочно, с мыса Гамова до мыса Телчковского, включая острова Римского-Корсакова. Обвел красным карандашом, предъявил документы и составил акт.

— А как отнесся капитан? — спросил Евгений Борисович.

— Легко... Принес он документы, я выписал данные, поблагодарил за тактичный прием, и мы разошлись.
— Да,— сказал Евгений Борисович,— рыбаки народ самоуверенный, у них есть прикрытие — начальство сказало, и все...

— Ну а дальше мы сразу направились на одну из баз. Поднялись на эту громадину, с трудом нашли каюту капитана. Принял любезно. Вызвал буфетчицу. Коньяк на стол, создал такой интим, что я растерялся сначала. Но, видимо, почувствовав мое смущение, он перешел к делу: «Да, заповедники надо охранять,— сказал капитан,— что же мы делаем... нашим потомкам ничего не останется». Я говорю: давайте обозначим координаты заповедника и передадим в ваш штаб. А он в ответ: «Сам сделаю»,— и быстро, по-морскому, написал радиограмму, вызвал радиста. Потом наливает рюмку коньяка. Я отказываюсь, но он — мол, не по-флотски получается, не выпущу из каюты. В общем, расстались с ним друзьями... Радиограмму на самом деле приняли...

— Кто? — спросил Евгений Борисович.

— Начальник экспедиции,— ответил Сажин и посмотрел на часы.— Мне надо сейчас выйти на связь с институтом. Алексей Викторович Жирмунский, директор института, должен знать, что у нас здесь все в порядке.— Игорь встал и, прихватив остывший чайник, снова скрылся в полосатом домике.

Казалось, в Сажине все еще бродило возбуждение. Заново переживая события прошлых дней, останавливаясь на подробностях, вроде бы необязательных, он словно проверял, хотел убедиться в правильности своих действий.

Вернувшись к столу, Сажин подтвердил мою догадку и продолжил разговор с той же детальностью, но уже о том, чему не был свидетелем. То, что произошло в его отсутствие, как бы являлось продолжением его действий.

— Пока мы ходили за продуктами,— Игорь опять заглянул в тетрадку,— пришел на «Аметисте», новом охранном судне, заведующий заповедником Юрий Дмитриевич Чугунов... Юрий Дмитриевич тут погонял рыбаков, составил два акта, дал радиограммы в «Дальрыбу» и крайком партии... И еще заставил рыбаков спустить шлюпки и очистить залив от мусора, бочек, которые они выбрасывали за борт. «Аметист» ушел, а на следующее утро пришли еще суда, но они уже знали о наших действиях. Это я понял, как только поднялся на борт рыбообрабатывающей базы «Шалва Надибаидзе», где находился сам начальник экспедиции. Он-то мне и сказал» что у них запломбирована фановая система, запрещен выброс мусора за борт... Кстати, как ни странно, именно начальник экспедиции и дал нам нужные, более точные адреса и имена в крайкоме, «Дальрыбе»... В общем, вчера к вечеру суда ушли отсюда,— поставил точку Сажин.— А те, что вы встретили по пути, обещали сегодня утром покинуть наши воды.

Выложив все это, Игорь хорошо и свободно вздохнул, как человек, оставивший все неприятности позади. Он принес горячий, еще с дрожащей от кипения крышкой чайник.

— Пейте!— почти крикнул он.— Чай особый, с шиповником.— Но вдруг на его лице проявилась неуловимая усталость. Видимо, поняв, что это не ускользнуло от нашего внимания. Игорь сдался: — Да нет, ребята... все в порядке. Просто с этим шиповником у меня тоже случилось небольшое приключение.

После тающих во рту нежных иваси — правда, слегка пересоленных — мы пили терпкий обжигающий чай, а Игорь рассказывал нам еще об одном случае, связанном с буднями человека, который призван охранять природу. Я хорошо представлял, как он каждое утро поднимается на высоту, к маяку, и с биноклем в руке разглядывает безграничное пространство воды. Представлял, потому что в прошлом году, как только мы ступили на этот остров, он поволок меня сквозь колючее поле кустов, по скалам мы взбирались на верхотуру, чтобы, уходя, унести с собой полноту ощущений от этих мест. И на сей раз он, поднявшись, как обычно, утром, в бинокль увидел три судна и людей на своем берегу. Два ведра и в них что-то красное — шиповник нарвали. Он бегом пустился вниз, конфисковал собранные плоды, потребовал документы. Хорошо, опять оказались нормальные люди. Подошел с одного судна капитан на помощь своим. Игорь, воспользовавшись ботом моряков, вышел в залив и выпроводил непрошеных гостей. Моряки извинились и даже на прощание дали три свежевыпеченные буханки хлеба... Кто ел на судах хлеб, тот знает, какой он вкусный.

Я сказал Игорю, что, судя по этим происшествиям, многие моряки не знают о существовании морского заповедника в заливе Петра Великого, хотя он официально создан около двух лет назад...

— У владивостокских моряков, акватория заповедника на картах обведена красными чернилами,— пояснил Игорь,— а вот находкинские, видимо, ничего не знают о нас. Тут летом находились студентки Московского университета, они пожалели моряков: мол, симпатичные ребята, надо бы вернуть шиповник. А я им говорю, не волнуйтесь, они сыты, чего только у них на судне нет... Мне даже неудобно было с конфискованным шиповником садиться за обеденный стол — заставили! Навалили в борщ мяса, дали оладьи с творогом и вареньем, напоили чаем... А насчет шиповника... Этика этикой, но ради принципа — тем более что сами не едим — поддерживаем красоту.

Я сознался Игорю, что хотел напоследок сорвать несколько спелых плодов.

— Хорошо, что не сорвал. — Игорь сильно смутился и умолк.

Евгений Борисович, видимо, желая прервать затянувшуюся паузу, не без язвинки спросил:

— А куда же ты дел два ведра конфискованного шиповника?

— Немного оставил для чая,— простодушно ответил Игорь,— а остальные отдал птицам. На крышу высыпал.— Он кивнул в сторону кордона...— А вообще-то существование здесь, на островах, полыни — это антропогенный фактор,— как бы невзначай проронил он.

— Объясни,— потребовал Евгений Борисович и глянул на меня, предлагая себя в союзники.

— То есть выгорали леса, а это признак давления человека на природу... говорит о том, что здесь были люди. И во время войны на островах находились военные... Люди топили свои жилища, бани. То, что мы видим,— это уже вторичный лес...

Я слушал Игоря и думал уже о других временах и других хранителях этих островов, вспомнил письмо Алексея Александровича, достал его и выборочно стал читать те места, которые считал нужными: «...На остров Фуругельма я попал в сентябре 1939 года. Был солнечный день, когда нас на барже из Владивостока притащил небольшой катер, не было причала, был пустынный берег безлюдного острова, не было жилья, не было ничего, кроме первозданной природы. В этот же день соорудили причал из камней, которые таскали руками и укладывали на берегу или в море по шею в воде, с большим трудом разгрузили технику, походную кухню... При укреплении этих островов задача была поставлена государственной важности... Только что отгремел Хасан. Были примеры героизма. Были первые герои. Других средств охраны тогда не знали...

Спать ложились в колючей траве. Чайки,  потревоженные, летали над нами. В ноябре и декабре мы еще жили в палатках, холода подступали быстро, штормовые ветры срывали палатки, одеяло за ночь покрывалось инеем. Шло время, мы обживались. С 1939 по 1946 год — немалый срок... Топор да лопата, а надо было построить жилье, баню... Остров стал нашим домом. На баню шли липы, пробковое или бархатное дерево (за название пород не ручаюсь)... Да, это были жемчужины первозданной природы: и море, и суша, и воздух. Дикие, непролазные заросли, змеи, свернувшись в клубок, грелись на солнце, ползали по траве; чайки, бакланы, утки гнездились на скалах, дикий виноград рос в зарослях. Змей мы ненавидели, убивали их десятками. Нужны были свежие продукты — мы собирали яйца чаек, они неслись, как куры. Весной и осенью к острову Большой Пелис подходил окунь, мы ловили его неводом. Сажали табак... Я не знаю, думал ли кто из нас тогда о научном названии змей, чаек, лиан, шиповника, о планктоне и рачках в море,— нам надо было выжить, надо было сохранить острова, и не нанести природе ущерба было невозможно...

Граница была рядом. Японские самолеты летали над нашей территорией, все время приходилось быть начеку. Особенно нас донимали парусные шхуны. В тумане они заходили в наши воды и, когда туман рассеивался, стояли на виду или же лениво уходили восвояси, а конфликты тогда были не в почете...

Землянки на сопках, в которых мы жили, несли «готовность один». Наверное, тропинки и дорожки уже заросли. Может, змеи расплодились снова, и чайки вернулись...»

— Что же он так,— немного помедлив, сказал Игорь,— люди здесь были и до них и после, на Пелисе рыбкомбинат был...

— Это надо понимать не так односложно… они провели на островах лучшие годы своей жизни, — задумчиво произнес Евгений Борисович.

В подтверждение его слов я прочел еще несколько строк: «...Покидая острова, я уже не встречал змей, чайки перестали гнездиться... Хорошо бы было, чтобы раны, нанесенные островам за долгие годы, заросли. Мы отдали им молодые годы, и все это живо в памяти. Были суровые зимы, катера и корабли не могли пробиться к нам, и каково же было наше горе, когда самолеты сбрасывали мешок с почтой, а ветер относил его в море. Мы любили и ненавидели эти острова...»

— На острове прекрасная биомасса, то есть корм,— говорил Игорь так, будто я должен буду при встрече с Алексеем Александровичем все это ему передать.— И отсюда полевые мыши, змеи, птицы... Вообще Пелису повезло, он очень удобен для гнездования птиц и перелета. Орнитолог Назаров, ты с ним знаком по прошлому году, зафиксировал здесь не одну сотню видов перелетных птиц. Он сидит здесь, на Пелисе, с 1952 года... А сколько чаек на Фуругельма, ты видел сам.

Игорь Сажин рассказывал о том, как восстанавливается теперь природа — фауна и флора — и островная и морская. Он говорил, что на островах много лечебных трав. Перечислял виды кустарников и деревьев, таких, как диморфант, элеутерококк, тис, граб, дуб, дикий виноград... А я снова, но уже про себя, читал письмо солдата: «Помню, шли на катере с мыса Клерка на Пелис. Катер был плохой, старый, везли картошку. Погода изменилась, поднялся шторм, катер стало заливать, и, чтобы дойти, выбросили почти всю картошку за борт, а нас ждало много ртов. Пришлось сажать картошку на острове, может, немало погибло полезных редких трав, да простят нам это ученые сегодняшних дней...

Игорь увлекся и, заговорив о природе и обитателях островов, забыл все свои дела. Когда он стал описывать красноклювую птицу, прилетевшую на Пелис из северной Индии,— название он никак не мог вспомнить,— его прервал Евгений Борисович:

— Игорь, мне кажется, твои ученые нервничают,— он метнул взгляд на женщин, которые в полной экспедиционной экипировке расхаживали недалеко от нас, пытаясь обратить на себя внимание Сажина.

— Да, совсем забыл,— поднялся Игорь,— я должен наших москвичей и студентов проводить на остров Де-Ливрона. Им надо картировать флору и фауну и сделать видовые описания для Института биологии моря...

— А где же студенты? — спросил я, когда он повел меня взглянуть на свое жилье.

— Наверное, на боте ждут. А вообще я их прогнал отсюда подальше, на косу. У них до ночи бренчит музыка, а мне нужен сон короткий, но крепкий. Надо быть всегда в форме. Приходится рисковать, выходить в море почти в любую погоду, в шторм, туман. Идти на перехват браконьеров...

Я был рад видеть Игоря Сажина таким увлеченным и в хорошей форме. Ведь с людьми, со знакомыми нас связывают не просто праздные встречи, а что-то другое, существенное, человеческая суть, общение. До того как мы познакомились, Игорь испробовал много дел: был инженером, путешествовал по Северу, оказался на Дальнем Востоке, в Приморье, отсюда ушел на промысел; вернулся и, когда открыли морской заповедник, пришел сюда.

Игорь пригласил войти в полосатый дом. В его половине стояла жесткая лавка, убранная солдатским одеялом. Книги по биологии моря, рюкзак, гидрокостюм, грузы, ласты.

— Вот этими вещами и обхожусь,— сказал Сажин.

Внизу у причальчика, прощаясь с Игорем, Евгений Борисович попросил его не задерживаться на Де-Ливрона, напомнил о штормовом предупреждении на грядущую ночь, о тайфуне «Орхидея».

Пока мы проходили острова Матвеева, Дурново, Гильдебрандта, Де-Ливрона и, конечно же, Большой Пелис, так похожие в зелени и скалах друг на друга, поворачивали головы, не зная, на котором из островов остановить внимание, они отдалились, остались лишь их силуэты. Но когда перед нами вырос остров Стенина, стоящий в стороне, эти остальные, в пелене отдаленности, на какое-то мгновение стали казаться плывущими стогами сена, а потом и вовсе исчезли.

Около шестидесяти миль небольшой «Биолог» шел спокойно. Только на подходе к Золотому Рогу, к Владивостоку, мы почувствовали наступающее дыхание обещанного тайфуна. И лишь ночью в гостинице все затряслось звенели рамы окон, стекла, выл ветер, и в номере блуждали блики света от молний, качающихся на столбах и проводах фонарей. В эту тревожную ночь, кажется, никто не спал. Но утром солнце светило спокойно и небо оказалось глубоким. Я сходил в пароходство к синоптикам, узнал, что тайфун «Орхидея» прошел стороной от наших островов, хотя они достаточно почувствовали его ход. Сравнивая те ощущения что мы испытали, находясь в каменной гостинице, в городе, с тем, что могли испытать и пережить люди на островах — странно, но я позавидовал им. Тому, что они могли слиться с природой, почувствовать ее всем своим существом до конца.

И все же прекрасно, когда в бесконечном водном пространстве встречаешь знакомого. Или знакомые острова, хорошо исхоженный тобой берег, а то и просто где-то прочитанный и забытый мыс, полуостров с высокой «туманной горой». Узнав его, теплеешь кажется, видел его однажды и помнил всегда. Но лучше, если встречаешь человека. Познакомившись, уходя, ты снова оставляешь частицу себя — хочешь ты этого или нет. А если он, этот человек, окажется и еще тем парнем, который в годы войны охранял острова, то расстояние от твоего дома до этого открытого океана на самой юго-восточной окраине сократится.

Надир Сафиев, наш спец. корр.
Владивосток — залив Петра Великого

ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ