Неуловимая керресь

01 ноября 1983 года, 00:00

Неуловимая керресь

Говорят: уронить можно не заметив, но, чтобы поднять, надо прежде увидеть. Справедливость этих слов я понял, когда руководил в Мончегорске школьным кружком художественного творчества. Ребята учились выпиливать, выжигать, расписывать, многие старались подражать мастерам народных промыслов, работая под Хохлому, Палех, грузинскую чеканку...

Однажды кто-то из кружковцев принес журнальную статью об особенностях якутской художественной резьбы по кости и дереву. На фотографиях были изображены предметы домашней утвари, покрытые богатой резьбой, а также вышитые шубы и торбаса.

— А у моей мамы бурки похожи на эти и тоже с узором, — проговорила одна девчушка, показывая на торбаса. — Только они не из Якутии, мама купила их у лопарей...
— Что за лопари?

Вопрос был уже обращен ко мне.
— Так раньше называли саамов, коренных жителей Кольского Севера. В старину они вели полукочевой образ жизни, и главным их занятием было, да и ныне остается, оленеводство. Сейчас саамы живут в самом центре Кольской тундры...

Я предложил ребятам заняться изучением народного творчества саамов.
Мы перерыли десятки книг, но о саамах нашли немногое. Наибольший интерес вызвала монография Н. Н. Харузина «Русские лопари», 1890 года издания. И все-таки ребята почувствовали, что искусство саамов им близко, но как подступиться к нему?

Как-то один из кружковцев принес на занятие самодельную грабилку — нечто вроде совка для сбора ягод. Грабилка была покрыта резьбой, в которой преобладали геометрические фигуры с неглубоким узором. Она отличалась от известной мне резьбы простотой исполнения.
— Откуда эта грабилка? — спросил я мальчика.
— Из Ловозера. Мри дедушка там живет.

О Ловозере мне приходилось слышать не раз, и давно уже я собирался там побывать. Еле дождался осенних каникул.

И вот за окнами автобуса бегут сопки, озера, разноцветные дома Мончегорска, города горняков и металлургов, постройки Оленьей — станции, выросшей в дикой тундре. И снова — сопки, покрытые багряно-золотистым осенним лесом, усыпанные снегом. Кажется, что лето, осень и зима назначили здесь в этот миг встречу...

Вскоре у подножия Хибин я заметил разбросанные среди одиноких деревьев деревянные домики. Около домов — оленьи нарты. На берегу небольшой речушки Вирмы — лодки. Лай собак будит утреннюю тишину, что стоит над старинным саамским селом Ловозеро.

Ближе к полудню я отправился в гости к Василию Николаевичу Голых.
Мастера-саама застал за работой. Он делал пуговицы для соединения отдельных элементов оленьей упряжи.
— Неужели на станке? — спросил я мастера, любуясь совершенством формы пуговицы.

Он, сдержанно улыбаясь, отрицательно покачал головой.
— Смотри. — И стал отрезать заготовку от рога, тут же поясняя: — Это рог самца, он более крепкий. Сначала размягчаю заготовку в кипятке, затем ножом придаю округлую форму, этим же ножом сверлю отверстие и туго насаживаю заготовку на березовый стержень. Теперь обрабатываю.

Он взял стержень в левую руку, нож — в правую и, прижав большим пальцем левой руки лезвие ножа к заготовке, стал вращать стержень по солнцу. Вскоре у него на ладони лежала пуговица.
— Вот и все.

Вышивка бисером — традиционное искусство саамов.Видя мое восхищение его нехитрой поделкой, мастер раздобрился.

— Вот посмотри, это по-саамски «нескемь», скобель для обработки шкур, еще дед делал, видишь — резной. А я «тохп» делаю — ножны из оленьего рога. Эта игольница вышита бисером, старинная. А вот это все, — и он показал снаряжение пастуха-оленевода: пимы, малицу, — работа жены. Она у меня мастерица, обшивает и меня и других, работает в мастерской по пошиву меховых изделий. Ведь из молодых сейчас мало кто может. Да и сам я не много что умею. Вот Коньков, он теперь на станции Пулозеро обосновался, тот все умеет. Ты к нему съезди.

Расстались мы с Василием Николаевичем друзьями.
Многими находками порадовало меня Ловозеро. Удалось найти несколько грабилок, которые различались по форме и рисунку резьбы. Одни были сделаны более полвека назад, другие — сравнительно недавно. Саамы превратили этот простой инструмент в настоящее произведение искусства. Почти на всех грабилках начиная с 30-х годов стояли инициалы мастера и год изготовления.

Посчастливилось мне обнаружить и прялку, причем складную. Своей конструкцией она сильно отличалась от виденных мной ранее. Резьба на ней ни в чем не уступала резьбе на грабилках, а в отдельных местах была даже сложнее и интереснее. Хотя общее в рисунке, безусловно, чувствовалось...

Надо ли говорить, что после моего возвращения из Ловозера занятия в кружке пошли по-другому.

Шло время...
Однажды летний отпуск привел меня на железнодорожный полустанок Пул-озеро. В то время я уже работал в Мурманском педагогическом институте.

Окраины Пулозера напомнили мне окраины Мончегорска. Несколько десятков домиков, разбросанных в живописном лесу. По обочинам узеньких тропинок кустятся заросли брусники, черники, голубики...
Мое внимание привлек дом, одиноко стоявший у дороги.
— Кто живет там? — спросил я первого встречного.
— Коньков, — услышал в ответ. Я обрадовался: именно об этом мастере говорил мне Голых из Аовозера.

Кнопки звонка не было. Вместо нее висел конец веревки. Я потянул за него, и в глубине дома раздался перезвон. Дверь открыл пожилой саам. Это и был Василий Прокофьевич Коньков.

Я сказал, что интересуюсь народным творчеством саамов и хотел бы познакомиться с его работами. Он молча кивнул и пригласил в дом. Идя по коридору, я заметил, что веревка звонка тянется к оленьим рогам с подвешенным на них колокольчиком. Такие колокольчики оленеводы вешали на шею оленям, чтобы легче было их искать.
— Вы делали?

Коньков еще раз молча кивнул.
В комнате было много поделок из рога. В основном это были изделия последних лет.

Разговор наш начинался нелегко, но постепенно хозяин оживился. Принес типичный саамский нож, о котором мне раньше приходилось только слышать. За века ничего в нем не изменилось: узкое лезвие, шириной не более сантиметра, символическое изображение цветка на торце рукоятки, выполненной из корня, знакомый рисунок орнамента на ножнах, сделанных из оленьего рога и обтянутых кожей. Да, орнамент был знаком. Но техника его исполнения... До сих пор я не видел у саамов тиснения на коже.

Коньков наблюдал за моей реакцией с явным интересом. Потом рассмеялся:
— Давайте покажу, как это делается.

По его просьбе жена принесла кусок сыромятной кожи, намочив его предварительно в воде. Василий Прокофьевич тем временем обстрогал небольшую палочку, придав ее концу четырехугольную форму. Затем положил перед собой кожу и быстрым движением сделал на ней отпечаток, затем еще и еще.
— Вот и все.

Когда кожа высохла, на ней отчетливо проступил элемент орнамента, в основе которого лежал четырехугольник.
— Так еще мой дед делал, — сказал Коньков.
Этот кусочек кожи я храню и по сей день, вспоминая свое знакомство с Василием Прокофьевичем.

При каждой нашей встрече этот человек открывал мне все новые секреты саамских мастеров. Как-то он протянул мне поплавок из крученой бересты. С хитрой усмешкой попросил сделать такой же. После долгих попыток я понял — не справлюсь. Вокруг глаз Конькова сбежались веселые лучики. Он взял у меня полоску бересты, подошел к печке и приблизил бересту к огню. В один миг она завилась в тугой поплавок.
— Вот и все, — промолвил Коньков свою любимую присказку.

Деталь оленьей упряжки.Жену Конькова зовут Мария Антоновна. В традициях женщин — шитье и вышивка бисером. В вышивке сконцентрирована вся орнаментика саами. Это сокровищница национального рисунка.

Как каждый мастер, гордящийся своим умением, Мария Антоновна не торопясь взяла в руки нитку бисера...

Перед ней не было никаких разметок, никаких образцов — саамские вышивальщицы работают сразу набело.

Начала с центра. Ловко закрепила четыре белые бисеринки свободным стежком — и на красном сукне ожила сердцевина распустившегося цветка... Потом уже, вышивая узор, мастерица традиционно прихватывала плотным стежком расстояние между каждой бисеринкой, причем не просто к сукну, но и к твердой войлочной основе.

Я стал внимательно рассматривать образцы вышивок, принесенные Марией Антоновной. Меня поразила геометрическая точность исполнения многообразных фигур: ромба, квадрата, овала и даже многоугольника.
— Как получается такая точность? — решился спросить я.
— Очень просто. Зная, сколько бисеринок на каждой нитке, высчитываю, сколько их должно быть на повороте, загибе или переходе.
— А почему в узоре нет черного цвета?
— Говорят, предки наложили на этот мрачный цвет запрет. Белый, голубой и желтый — любимые цвета саамов.

Действительно, в узорах преобладали именно эти цвета, и лишь иногда встречались синий, перламутровый, зеленый. Видимо, красота северного сияния сказалась на цветовой гамме орнамента.
Попытался я расшифровать и детали узора.
— Что означает эта волнистая линия?
— Это море, а это «манпель»,— показала мастерица на полукруг. «Манпель», или «пельман», на языке саамов означает полумесяц.
— А этот треугольник с петлями на углах?
— Птица...

Похоже, бисерная вышивка саамов аналогична орнаментам других народов, в основе которых лежат геометризованные изображения птиц, животных, растений.

Интересно в саамской вышивке достигается эффект глубины. Трехрядное оформление строится так: с внешней стороны — крупный бисер, в середине — средний, а на внутренний ряд идет мелкий. И словно объемным становится мир, переданный художницами: звездный купол, сопки, лисий след — петля, столь характерная для саамской вышивки.

Маршруты поиска свели меня, помимо Коньковой, с Прасковьей Петровной Захаровой, с Эмилией Константиновной Добрыниной, у которой собрана одна из богатейших коллекций вышивки, и с Марией Алексеевной Поповой. Они живут в Ловозере, пропагандируют как могут творчество саами, но, может быть, стоило бы подумать о художественном училище народного мастерства?..

Мне твердили и не раз: того, кто сумеет сделать керёжу (керресь), лодку-сани для езды на одном олене, вам не найти. Старые люди сокрушенно качали головами, говоря об этом, и с юношеским запалом объясняли ее удивительные качества. Меня поражало, с какой гордостью звучало в устах саами название «керресь»...

Очередной маршрут привел меня июньским полярным днем в поселок Мурмаши, вблизи Мурманска. Вдоль дороги разбросаны поросшие мхом валуны, покрытые кое-где талым снегом. На сопках еще лежит снег, слышится журчание ручейков, на одних деревьях набухают почки, на других — уже зеленеет листва. Горячее солнце сменяется холодным ветром, мокрыми снежными хлопьями. Наше северное лето...

Узнав в поселке, где живут саамы, я направился к одному из них.
— Осипов, — представился новый знакомый.

Был он немногословен. На вопрос, что умеет делать, ответил коротко:
— Все умею.

И действительно, он плел корзины, сети, арканы, делал лодки. Осипов вдруг вспомнил:
— Кережу делал.
— Кережу?!

Трудно было поверить. Впрочем, тут же появилось сомнение: последний раз Осипов делал кережу в юности, сейчас ему было семьдесят лет.

Я попросил мастера сделать модель. Он, смущаясь, показал покалеченную кисть правой руки. И тихо, будто оправдываясь, проговорил:
— Фашист проклятый… но я эту «кукушку» все-таки выследил и... Ну да ты сам делай, а я тебе помогу.

Мы вышли с ним на улицу, прихватив с собой ножовку и нож. Обходя двор в поисках бросового материала для модели, он рассказывал:
— Трудно было в старину передвигаться саамам зимой. И задумал однажды мастер-саам сделать лодку, плавающую по заснеженной лесотундре. Так появилась на свет керресь. Она сильно нагибалась на поворотах, но не перевертывалась. И хорошо маневрировала между деревьями, потому что длина и ширина ее соответствовали средним размерам оленя...

Я поднял в углу двора ветку рябины и достал нож.
Федот Семенович покачал головой:
— Э! Такая не годится. Нужна с изгибом.

Он выбрал плавно загибающуюся на конце ветку и протянул ее мне, насмешливо заметив при этом, что для игрушки и рябина сойдет, а для настоящего полоза нужна только береза.
— А теперь послушай, как мы это делали. Долго искали ствол березы с изгибом, рубили и тесали с двух сторон до толщины ладони, постепенно сужая и утолщая к носу, и обтесывали в передней части комель. У торца полоз срезали по кромке.

То же самое, обстругивая ножом заготовку, проделал и я с веткой — и получился маленький полоз, по форме напоминающий трапецию. Федот Семенович внимательно следил за моей работой, постоянно вскакивал: «Нет, не так, дай я!» Временами он одобрительно кивал: «Во-во, молодец!»
— А шпангоуты гнутые видел? — хитро улыбнувшись, спросил он. — Для них готовых веток не найдем, самим гнуть надо. Это труднее. Раньше мы брали для шпангоутов березовые ветки и обтесывали их вот так. — И он показал пальцами толщину примерно в пять миллиметров. — По длине они разные, от наибольшей сзади к наименьшей впереди. Сначала неделю-две держали их в воде, в озере или речке. Но твои можно распарить и в кипятке, — махнул он рукой в сторону будущей модели.
— А как же гнуть? — нетерпеливо спросил я.
— Вымоченные в воде заготовки гнут вокруг бревна-кругляка. Концы связывают веревкой, чтобы получился полукруг. Расстояние между концами должно быть меньше средней ширины оленя. И оставляют так на несколько дней.
— А какими гвоздями крепить будем? — пытался выяснить я.

Возмущенно посмотрев на меня, мастер небрежно бросил:
— Какие гвозди, просто клинышки.

Поместив свои мини-заготовки шпангоутов в воду, я стал расспрашивать дальше. Выяснилось, что задник полукруглой формы, самую толстую деревянную часть кережи, изготовляли из цельной доски. Я же его вырезал из дощечки.

Оказалось, что самое трудное — это прикрепить борта, сделанные из досок-горбылей, к шпангоутам. По кромке делались срезы для того, чтобы доски заходили друг на друга. Доски располагались по длине кережи, постепенно сгибаясь и сужаясь к носу.

На верхней части бортов делали несколько отверстий, через которые, как выяснилось позже, продевался кожаный плетеный ремень — им ездок привязывался к кереже, чтобы не выпасть во время езды.

Через два дня модель была готова. Радости моей не было границ — спасибо мастеру!

Так я путешествовал несколько лет и, когда почувствовал, что мне есть что сказать студентам, начал проводить с ними занятия в краеведческом Музее. Поручал делать зарисовки экспонатов: оленя, кережи, саамской и русской поморской вышивки и составлять комментарии к ним.

В процессе работы возникало множество вопросов.
— Неужели они каждую бисеринку пришивали?
— Да.
— А бисерная нитка какая?
— Из оленьих спинных сухожилий.
— А как ориентировались вышивальщицы в орнаменте без образца?

Я терпеливо и подробно отвечал и одновременно наблюдал, как вслед за удивлением появлялось восхищение, уважение к труду народных мастеров. Теперь я был уверен, что мои студенты, будущие учителя, смогут сберечь и развить национальную культуру нашего края.

Мурманская область

Виктор Плюхин | Фото автора, В. Антонова и В. Орлова

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 7392