Дважды встретивший зарю

01 апреля 1981 года, 01:00

Дважды встретивший зарю

Придет день, и посланец Земли проложит курс к Венере. Ступит на Марс. Увидит в иллюминатор космического корабля и другие планеты.

Но какие бы маршруты ни прокладывали штурманы Вселенной, в их благодарной памяти вечно будет жить великий пример первого звездного пилота человечества — Юрия Алексеевича Гагарина.

Мы, его современники, даже через двадцать лет воспринимаем рывок за пределы Земли так, словно он состоялся вчера. О том, как начиналась эра пилотируемых полетов, сегодня рассказывает ведущий конструктор корабля «Восток», которому посчастливилось работать под руководством Сергея Павловича Королева и последним провожать Юрия Гагарина в полет.

На космодроме в это апрельское утро обстановка не побуждала к необычному восприятию происходящего. Восторг, изумление, гордость — все пришло потом, позже. А пока мы просто работали.

Весь расчет «верхнего мостика» (как официально называлась наша группа, которой надлежало провести заключительные операции по подготовке корабля) как-то не отметил в своем сознании момент, когда кончилось 11 апреля и началось 12-е. Забот там, на самом верху, на сорокаметровой высоте, на «семи ветрах» степных, было предостаточно. Забот регламентированных, предусмотренных сухими параграфами технических документов. Но, помимо строго предписанных обязанностей, всегда ведь есть еще и обыкновенные человеческие чувства, от которых тоже никуда не денешься. Мы любили наш «Восток», как любят давно желанное, выстраданное произведение, с которым предстоит неизбежное расставание. Чувствовали всем сердцем, как приближается этот миг. И всем существом стремились затянуть оставшиеся минуты. А строгий регламент требовал точного соблюдения графика...

Три часа ночи. На мостике холодно. Все проверки систем закончены. Корабль молчит. Ни один механизм, ни один прибор не работает. Все, что сейчас закрыто красным щитком там, внутри кабины, знакомо до мелочей, до каждого прибора. Знакомо, как обстановка в давно обжитой квартире. Но как хочется отодвинуть этот щиток, еще и еще раз забраться внутрь и вновь взглянуть, снова потрогать... Да, мы любили свой «Восток».

Но однолюбами ли мы были? Конечно, нет. В эти весенние дни в наши сердца, в сознание вошло еще одно, совершенно новое чувство. Любовь к русскому парню — к Юрию; реже — Юрию Алексеевичу, еще реже — Гагарину. Официально к этому человеку обращались по званию, фамилии, а для нас он был не кем иным, как Юрой, Юриком.

Что особенного ему предстояло совершить? Сесть в корабль, такой, как уже летавшие несколько раз? Выдержать давящие при взлете и посадке перегрузки, вибрацию? Почувствовать впервые человеческим естеством, что такое неведомая пока никому из землян невесомость — не на минуту, на полтора часа? Только это? Да, и это. Но ему предстояло и нечто иное. Гораздо большее. Ему предстояло осуществить мечту. Мечту всей жизни другого человека — Главного конструктора. Мечту, вобравшую в себя помыслы и дерзания многих землян прошедших лет и веков.

Как в калейдоскопе, в памяти проскакивают кадры исторических этих последних перед стартом часов, минут, секунд. И вот...

— Ключ на старт!

И как эхо ответ оператора у пускового пульта:

— Есть ключ на старт.

— Протяжка один!

— Есть протяжка один.

— Продувка!

— Есть продувка.

— Ключ на дренаж!

— Есть ключ на дренаж. Есть дренаж!

— Зажигание!

— «Кедр»! Я— «Заря-один». Зажигание! — это Королев.

Из динамика доносится голос Гагарина:

— Понял вас, дается зажигание...

— Предварительная!

— Есть предварительная.

— Промежуточная!.. ГЛАВНАЯ!! ПОДЪЕМ!!!

И тут же голос хронометриста:

— Одна... две... три... Это секунды.

И вдруг сквозь шорох помех и доносящийся снаружи обвальный грохот двигателей голос Юрия:

— ПОЕХАЛИ-И!!!

И голос Королева: «Желаю вам доброго полета-а-а!»

Это было 12 апреля 1961 года в 9 часов 7 минут.

А за два часа до этого...

Автобус подошел почти к самой ракете. Из передней двери в ярко-оранжевом скафандре показался Гагарин. Несколько чуть неуклюжих шагов, и он, вскинув руку к гермошлему, докладывает.

— Товарищ председатель Государственной комиссии, летчик-космонавт старший лейтенант Гагарин к полету на первом космическом корабле-спутнике «Восток» готов!


Они обнимаются по-мужски, крепко. Потом — с Сергеем Павловичем, генералом Каманиным. Сергей Павлович смотрит на Юрия ласково и спокойно. Отец, провожающий в трудный и опасный путь сына, ни взглядом, ни словом не открывающий свое волнение и тревогу.

— Ну, Юрий Алексеевич, пора. Нужно садиться!

Обнялись в последний раз. Юрий отходит от провожающих. Я поддерживаю его под руку. Поднимаемся на пятнадцать ступеней лестницы к дверке лифта. Здесь, на площадке, он чуть задержался, повернулся к провожающим, поднял руки в приветствии: «До свидания, Земля, до свидания, друзья!»

Вот мы в кабине лифта. Две минуты подъема — и верхняя площадка. Подходим к открытому люку кабины. Юрий осматривается и, улыбнувшись нашим монтажникам, спрашивает:


— Ну как?

— Все в порядке, «первый» сорт, — как Сергей Павлович скажет, — отвечает ему Володя Морозов.

— Раз все, в порядке — садимся.

Федор Анатольевич, мой коллега по смежной организации, с одной стороны, я с другой, помогаем Юрию подняться, закинуть ноги за обрез люка и лечь в кресло. Почти сразу он начинает проверку систем кабинного хозяйства — кресла прежде всего. Хорошо слышны его ответы на вопросы «Земли». Проверка идет без осложнений. Все в порядке. Словно по-другому и быть не может, не должно. Минут пятнадцать пролетают как одна. Уже восемь часов. Тут же слышу голос Юрия:

— Вас понял, объявлена часовая готовность. Все в порядке, самочувствие хорошее, настроение бодрое!

Ну а нам теперь предстоит самое последнее и по-человечески самое трудное: проститься с Юрием и закрыть люк.

Мгновение — тяжелая крышка поднята на руки. Протискиваюсь в кабину, Юрий улыбается, подмигивает. Обнимаю его, крепко жму руку и, похлопав по шлему, выбираюсь, чуть отхожу в сторону. Что-то хочется еще сказать, но что? Все сказано, все ему известно. Крышка накинута на замки. Руки, словно автоматы, перехватывая пальцами, быстро навинчивают гайки замков. Морозов тут же подтягивает их специальным ключом.

Тревожный, настойчивый зуммер телефона, взволнованный голос:

— Почему не докладываете? Как дела у вас?

— Сергей Павлович, полминуты назад закончили установку крышки.

— Правильно ли все установлено? Нет ли перекоса?

— Правильно, Сергей Павлович. Все нормально.

— Вот в том-то и дело, что ненормально! Нет КП-3!

Я похолодел КП-3 — это контакт, сигнализирующий, что крышка люка установлена правильно.

— Что можете сделать для проверки контакта? Успеете снять и снова установить крышку?

— Успеем, Сергей Павлович, только передайте Гагарину, что будем открывать люк!

Никогда не забуду я эти минуты, никогда не исчезнет из памяти спокойный, с хитринкой взгляд Гагарина, когда мы сняли крышку, и тихонечко насвистываемый им мотив любимой песни «Родина слышит, Родина знает, где в облаках ее сын пролетает...»

Право, слова Сергея Павловича о полном порядке с этим злополучным КП-3 теперь воспринялись как нечто совсем уже несущественное.

Калейдоскоп воспоминаний поворачивается еще раз. Когда это было? В помещении нового светлого и чистого, как операционная, цеха главной сборки вдоль стен на ажурных подставках — части приборных отсеков кораблей. Рядом несколько массивных, шершавых, покрытых толстым слоем теплоизоляции шаров. Это спускаемые аппараты. Около них монтажники в белых халатах. Чуть в стороне, на высокой подставке с кольцевым помостом вокруг, собранный корабль.


Мы готовились к примерке специального кресла — рабочего места космонавта в корабле. И вот, помню, в этот памятный день к нам впервые приехали будущие космонавты. Они пришли в цех вместе с Королевым. А перед этим, как мне тут же рассказал начальник Центра подготовки Евгений Анатольевич Карпов, они побывали у Сергея Павловича в кабинете. Интересный там состоялся разговор. Речь шла и о ближайших задачах, и завтрашнем дне космонавтики, о тяжелых кораблях будущего, об орбитальных станциях, оборудованных для длительной жизни и работы в космосе, о планетолетах.

— Ты знаешь, мне запомнились его слова «До войны ученые считали, да и конструкторы тоже, что не хватит жизни, чтобы пробиться к звездам. Мы, правда, верили, что все же проникнем в космос. Но вот когда? В начале пятидесятых годов стало ясно путь к звездам будет открыт в ближайшее десятилетие. И, как видите, мы не ошиблись. Мне кажется, в Сергее Павловиче удивительно сочетаются реальность и фантастика. Он так частенько и говаривал ребятам: «Давайте помечтаем, я люблю мечтать. Без этого, знаете ли, я не представляю своей работы!»

Да, Сергей Павлович был мечтателем. Но не праздным, и не только мечтателем. Вот судите сами. Несколько строчек из его письма Якову Исидоровичу Перельману в апреле 1935 года. 1935-го! «...что, собственно, можно сказать рядовому инженеру о своей личной работе... Я лично работаю главным образом над полетом человека, о чем 2 марта с. г. делал доклад на первой Всесоюзной конференции по применению ракетных аппаратов для исследования стратосферы... Будет и то время, когда первый земной корабль впервые покинет Землю. Пусть мы не доживем до этого, пусть нам суждено копошиться глубоко внизу — все равно, только на этой почве будут возможны успехи».

Сергей Павлович, не сворачивая ни на шаг в сторону, шел к этой дерзкой цели всей своей жизни. Прежде всего его настойчивостью и упорством космический корабль для полета человека был создан в 1961 году. Именно в 1961-м, а не позже, хотя было немало сторонников отложить это событие на более отдаленные времена.

Он не побоялся взять на себя перед партией, перед правительством, перед советским народом ответственность за создание корабля и полет человека в нем. И оправдал доверие, оказанное ему. Он смог.

Но человек, которому предстоит взлететь в это неизведанное космическое пространство, кто он? Кто из людей сможет? Человек в первых полетах в космос окажется в одиночестве. Значит, он должен быть универсалом — и летчиком, и штурманом, и связистом, и инженером. Кто ко всему этому лучше подготовлен? Двух мнений быть не могло — летчик современной истребительной авиации. Он летает в стратосфере на одноместном скоростном самолете, а потому в авиационном смысле «и швец, и жнец, и на дуде игрец». Это слова Сергея Павловича.

Летчик современной истребительной авиации. Но кто из тысяч? ...Вот он, мальчишка в коротких штанишках, что есть духу мчится к речке... Вот он среди школьных товарищей, веселый паренек со светлой вихрастой головой. Индустриальный техникум... Выпуск... Юноша на крыле самолета. Он хочет стать летчиком, этот упрямый парень, комсомолец... «Прошу партийную организацию принять меня в члены КПСС... Хочу быть членом КПСС, активно участвовать в жизни страны и укреплении Вооруженных Сил СССР». Один из миллионов.

Да, двадцать лет назад Юрий Гагарин был одним из миллионов. И не героем, нет, рядовым летчиком современной истребительной авиации. Таким вот в группе своих товарищей и пришел он в тот памятный день в наш цех. Сергей Павлович тогда подробно рассказал им об устройстве космического корабля. Затем, как бы предупреждая многочисленные и обязательные в таких случаях вопросы, предложил.

— А сейчас, я думаю, никто не откажется из вас посидеть в корабле. Давайте отойдем на минутку. Товарищи поставят в корабль кресло. Это ваше рабочее место в полете. Учтите!

Через десять минут кресло было на месте. Первым поднялся старший лейтенант Гагарин. Сняв ботинки, в носках, ловко подтянувшись за кромку люка, опустился в кресло Молча. Сосредоточенно. Думал ли он в тот день, что ему придется вот почти так же, только уже в скафандре и снимая не обувь, а чехлы со специальных космических ботинок, садиться в легендарный «Восток»?

«Восток»… Более всего корабль помнится отработками, испытаниями, проверками и опять испытаниями. Еще и еще. Десятки раз. Нельзя перенести испытания в первый полет, в космос. Обнаружив какую-либо неполадку при выводе на орбиту, не посадишь на космодром только что взлетевшую ракету — это не самолет. Не развернешься, не скользнешь «на крыло»! Первые космические корабли создавались не для испытаний и доводки на орбите, а только для гарантированного, успешного полета человека. Космическая техника должна была принять в «свои руки» человека, а не человек технику.

«Восток». А сколько было споров сколько вариантов проекта, сколько рухнувших идей!

Борис Викторович Раушенбах, один из ближайших помощников Сергея Павловича в те годы, в своих воспоминаниях писал:

«В нашем деле часто бывает так: ставится задача, казалось бы, самая немыслимая. И начинается массовая генерация идей думающих, как мы говорим, инженеров. Первая их реакция обычно такова: «Чушь, ерунда, сделать невозможно». Через день кто-то говорит: «Почему же, сделать можно, только все равно ничего не получится». Следующий этап: имеется двадцать предложений, причем самых диких, основанных на невероятных предположениях. Например: «Вот я слышал, будто в одном институте в Ленинграде есть один человек, который эту вещь видел или что-то про нее читал...» Начинаются споры, взаимные упреки, часто авторы сами хохочут вместе с оппонентами над собственными рухнувшими идеями. В конце концов остаются два варианта конструкции. Их долго и упорно разрабатывают, рассчитывают, вычерчивают. Потом остается один. А потом выясняется, что и это не тот вариант, который нужен. И все начинается сначала, пока не получится оптимальное решение, отвечающее задаче.

Эти творческие поиски лишь начало работы. А дальше неизбежный процесс доводки отдельных элементов конструкции, разработка документации — то, что называется черновой работой. В ряде случаев она заставляет пересмотреть и первоначальные идеи. Тогда разработчики злятся и проклинают тот день и час, когда они связались с космосом. Но не верьте им. Они любят свое дело так, что их до ночи не прогонишь со своего рабочего места…»

Да, то было время проектирования. Потом чертежи, потом металл. И вот наконец в цехе, огромном, светлом, на подставке цвета слоновой кости «Восток» во всем его величии... И опять испытания, испытания, испытания. День и ночь, ночь и день. И лишь когда все отлажено, проверено и перепроверено столько раз, сколько предусматривали разработанные и мучительно согласованные документы (ибо ничего не было бесспорного, все создавалось впервые), только тогда «Восток» покинул цех завода.

Аэродром, большущий новый Ан, часа четыре полета — и космодром. В монтажно-испытательном корпусе, очень похожем на наш цех главной сборки, опять «повторение пройденного» Снова проверки и испытания. Автономные — это когда каждая система, каждый прибор проверяется отдельно, потом комплексные.

Испытатели-комплексники, как дирижеры оркестра, глядя в партитуру — альбомы специальных инструкций, то жестом, то по телефону дают указания тем или иным «службам» вступить в общий строй ансамбля
— Включить систему ориентации! — Команда ведущего испытания. Взвывает и тут же переходит на монотонный высокий звук преобразователь электрического тока. Вспыхивают и гаснут транспаранты на пультах. Команда, и в помещение врывается новый звук: резкий, свистящий, короткими всплесками — пст-пст-пст. Это заработала пневмосистема ориентации — маленькие газовые сопла. На них укреплены легкие шелковые красные ленточки. В момент срабатывания сопла ленточка вздрагивает и на мгновение вытягивается в струнку, трепещет, словно живая, в струе тугого воздуха и тут же сникает. Идут комплексные испытания.

За несколько дней до старта Сергей Павлович решил предоставить космонавтам возможность еще раз «обжить» кабину корабля. На легком, установленном в зале лифте, одетые уже не так, как тогда на заводе, а в настоящие летные скафандры, к люку «Востока» поднялись Гагарин и за ним Титов. Поочередно поработав в кабине, они высказали нам несколько пожеланий: что и как лучше разместить из того оборудования, которое космонавт возьмет с собой.

Внимательно понаблюдав за тем, как они подходили к кораблю, садились в кабину, я понял, что скафандр все-таки здорово стесняет движения, мешает порой ногу закинуть через борт люка, руку повернуть. Мелькнула, помню, мысль: надо все это самому проверить на себе. Тогда поймешь, как лучше помочь при посадке в корабль. Для этого нужно было лишь одно: надеть скафандр и поработать в нем. Как только этот план созрел, за бока был взят ведущий конструктор смежной фирмы — хозяин этих самых скафандров. Я поймал его где-то неподалеку от зала.
— Федя, Федор Анатольевич! Знаешь, о чем я очень хотел попросить? — взмолился я, налегая на слово «очень».— Мне бы надеть скафандр и хоть на минутку себя представить...
— Космонавтом, что ли? Ну нет, брат, не верю. Говори, чего задумал.

Пришлось открыться. Договорились мы довольно скоро. Правда, как на грех, Федор Анатольевич не привез с собой скафандров на большой рост, но не это, в конце концов, было главным. Запершись в маленькой комнатке в глубине коридора (подальше от случайных глаз), Федор Анатольевич с двумя помощниками облачили меня в космические доспехи и «по технологии» заставили провести все положенные в этом случае проверки систем самого скафандра. В ответ на мои умоляющие призывы сократить объем мучений, они лишь ухмылялись: назвался груздем — полезай в кузов! Меня заставили и поприседать, и походить, и загерметизироваться, надев перчатки и опустив «забрало» шлема. Потом подхватили под руки и под ноги, водрузили в запасное кресло и подключили к магистрали высокого давления. Скафандр раздулся, уши заложило. Минут через десять «работы» я был мокрый как мышь и с большим удовольствием ощутил холодок свежего воздуха, как только меня извлекли из космических доспехов... Понял я эти самые «некоторые» трудности.

Комплексные испытания «Востока» заканчивались. И вот почти самое последнее — стыковка с носителем, тоже проверенным и испытанным самым тщательным образом. 10 апреля было назначено заседание Государственной комиссии. Предстояло рассмотреть результаты испытаний корабля, ракеты и готовность космодрома к пуску. Это традиционно. Это при каждом космическом старте. Но в повестке дня был и другой вопрос, которого еще не обсуждали нигде и никогда. Кому будет предоставлено право открыть дорогу в космос. Кто первый?

В небольшом конференц-зале на верхнем этаже монтажного корпуса собрались все члены Государственной комиссии, Главные конструкторы, медики, испытатели, наши инженеры. Столы поставлены буквой П. Рядом с председателем Королев, Келдыш. Чуть дальше конструкторы, инженеры, а напротив летчики-космонавты во главе с начальником Центра подготовки Евгением Анатольевичем Карповым. Рядом генерал Каманин.
— Товарищи,— поднялся председатель,— разрешите открыть заседание Государственной комиссии. Слово для доклада о готовности ракеты-носителя и космического корабля «Восток» имеет Главный конструктор академик Сергей Павлович Королев.

Взгляды присутствующих устремились на этого человека. Внешне он был спокоен. Но глаза... глаза выдавали. Он медленно поднялся и, как всегда, негромко, без пафоса, быть может, вопреки ожиданию многих произнес:
— Ракета-носитель и космический корабль «Восток» прошли полный цикл испытаний на заводе-изготовителе и на космодроме. Замечаний по работе отдельных систем как ракеты, так и корабля нет. Прошу Государственную комиссию разрешить вывоз ракеты с кораблем на стартовую позицию для продолжения подготовки и пуска 12 апреля в 9 часов 07 минут по московскому времени.

И он сел. Так лаконично был подведен итог гигантской работе. А сколько стояло за ними, за этими словами' Вся история нашей космической техники, мечты Константина Эдуардовича Циолковского, энтузиазм гирдовцев, ракеты пятидесятых годов, первая межконтинентальная, первый спутник...

Столько труда, споров, расчетов и проектов, столько сосредоточенной в одном направлении феноменальной энергии вот этого человека, который только что сел, устало положив голову на согнутую руку...

И все доверительно отдавалось сейчас ЕМУ, Первому, имя которого пока еще неизвестно миру. Его ста восьми минутам полета вокруг света.
— Для доклада о готовности космонавтов слово предоставляется генералу Каманину Николаю Петровичу.
— Трудно из шести выделить кого-либо одного, но решение нужно принимать. Рекомендуется первым для выполнения космического полета назначить старшего лейтенанта Гагарина Юрия Алексеевича. Запасным пилотом назначить Титова Германа Степановича,

В волнении тех минут память не сохранила всех слое, которые тогда были произнесены. Уже позже удалось познакомиться с записями выступлений на памятном заседании. Вот что говорил председатель Государственной комиссии:
— Товарищи. Партия и правительство направляли всю нашу работу по подготовке первого полета человека в космос. Ученые, инженеры, конструкторы и рабочие немало потрудились над созданием космического корабля «Восток». Сегодня этот корабль на старте... Мы все уверены — полет подготовлен хорошо и будет успешно выполнен.

А потом настало утро 12 апреля. Незабываемое. Неповторимое. Старт «Востока», нашего творения земного, несшего внутри себя человека, живое человеческое сердце; творения, сломавшего границы времени. Взлетев утром 12 апреля, через полчаса корабль вернулся во вчера, в ночь 11 апреля, промчался через «вчера» и, обогнув планету, выйдя из тени Земли, второй раз встретил зарю — восход солнца!

1961 год. 12 апреля. 9 часов 07 минут по московскому времени. Можно ли забыть это?

Теперь не сто восемь минут космического полета удивляют мир. Не удивляют уже и сто восемьдесят суток! И это за те так быстро промчавшиеся двадцать лет. Только двадцать.

А. Иванов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6332