Экипаж Т-34

01 ноября 1983 года, 00:00

Экипаж Т-34

2 ноября 1943 года. В 20.00 командиров танков, взводов и рот вызвали в землянку командира батальона капитана Чумаченко Дмитрия Александровича. В землянке командиров встретили радушно, здоровались с каждым за руку. Начальник политотдела бригады подполковник Николай Васильевич Молоканов говорил о том, что весь мир смотрит в настоящее время на нас. Потом поздравил нас с предстоящим штурмом и пожелал успехов. Затем так же коротко поставил задачу командир батальона Чумаченко. В конце своего выступления он объявил о времени начала штурма и попросил сверить часы — время оказалось у всех одинаковым (часы у нас были танковые — командирские, и шли они с высокой точностью). С началом артиллерийской подготовки нам следовало завести двигатели и прогреть их, а затем вывести из окопов танки и построиться в боевую линию. По сигналу трех зеленых ракет мы должны были медленно, выдвигаясь, подойти к переднему краю наших стрелковых войск, находящихся в первой траншее, а затем уже — по сигналу трех красных ракет — совместно со стрелками атаковать передний край обороны противника. Уничтожая фашистов в лесу, к исходу дня выйти на южную опушку, то есть к совхозу «Большевик», и приступить к непосредственному штурму Киева. Начальник политотдела говорил нам, что коммунисты и комсомольцы, воины всего нашего 5-го гвардейского Сталинградского танкового корпуса на своих коротких собраниях и в письмах дают клятву: «7 ноября Красное знамя — символ Октября будет реять над Киевом!»

Расходились возбужденные, обсуждая детали взаимодействия в бою и способы уничтожения «тигров» групповым огнем взводов и самоходных установок, если они окажутся на нашем пути.

Прибыв в свой блиндаж, я довел до сведения экипажа поставленную перед нами задачу.

Надо сказать, что экипаж танка, который я принимал за несколько дней до наступления, встретил меня холодно — небритые, с цигарками в руках. И это было понятно: к ним направили неизвестного юнца, восемнадцатилетнего лейтенанта, и к тому же работника штаба бригады.

— Лейтенант Фадин! — приложив руку к пилотке, представился я. — О погибшем вашем командире слыхал много хорошего, а вот экипаж что-то на него непохож.

Мой решительный вид и уверенность подействовали: смотрю, ухмылка сошла с лиц.

Спрашиваю:
— Машина исправна?
— Да! — ответил механик-водитель Василий Семилетов. — Вот только электромотор поворота башни барахлит.
— Будем воевать на таком, раз вы, опытный механик-водитель, вывели из ремонта неисправный танк. Наши неудачи будут на вашей совести. У вас, наверное, есть семья, а у нас родные, — добавил я.
— У меня никого нет! Если остался кто-нибудь, то в Одессе, — подал голос радист Федор Вознюк.
— По машинам! — подаю команду.

Ее выполнили. Поднявшись в танк, сказал, что следуем на свое место, в боевой порядок, в роту старшего лейтенанта Аветисяна.

Вынув карту и ориентируясь по ней, я четко стал отдавать команды, направляя танк в деревню Валки. И тут обнаружил, что мой опыт двухмесячной работы в штабе нашей 22-й гвардейской танковой бригады мне много дал. Я уверенно ориентировался по карте и в лесу, и на открытой местности.

Когда мы вышли на северную окраину Новые Петровцы, противник, услышав шум мотора нашего танка, начал вести артиллерийский огонь, посылая то вперед, то вдогонку два-три снаряда. Я приказал механику поставить танк за каменную стену полуразвалившегося от бомбежки здания и ждать какой-нибудь отвлекающей бомбежки или темноты.

Когда танк встал за стену и мотор был заглушен, я объяснил экипажу, куда нам следует прибыть и цель моего маневра. И здесь заряжающий Голубенко заметил:
— Да, ты здорово ориентируешься по карте, лейтенант!
— Ив тактике, видимо, разбирается, — сказал Федор Вознюк.

Молчал только Василий Семилетов. Но я понял, что холодный прием остался позади. В меня поверили.

Как только начало темнеть, мы снова двинулись и вскоре, преследуемые артиллерийским и минометным огнем противника, прибыли на место.

Танк пришлось поставить в саду одного из крайних домов в расчете на то, что деревья будут какой-то защитой от прямого попадания артиллерийского снаряда. Здесь я был принят друзьями: командирами взводов лейтенантами Ванюшей Абашиным и Костей Гроздевым. Чуть позже подошел и сам командир роты старший лейтенант Аветисян.

Он указал мне место моего танка в боевом порядке роты. Этого места я не забуду никогда. Оно было выбрано под большой яблоней в ста метрах юго-западнее последнего дома деревни Валки. Слева от меня в двухстах метрах круто поворачивало шоссе, идущее из деревни в Вышгород. И что удивительно, за время нашей подготовки к штурму Киева, длившейся две недели, дом этот, несмотря на артиллерийские налеты противника, почти не пострадал, если не считать того, что один из снарядов отбил угол у боковой стены. Хозяин — человек лет 65—70 — не покидал своего дома и после каждого налета откуда-то вылезал, хозяйским взглядом осматривал дом, укоризненно покачивал головой, глядя в сторону противника.

Это место — оно было ближе всех к противнику — являлось острием угла боевого порядка роты. Нам необходимо было оборудовать окоп для танка, и такой, чтобы он позволил полностью разместиться машине, в то же время давал возможность вести огонь по противнику из пушки и пулемета.

В течение всей октябрьской ночи мы попарно, сменяя друг друга, двумя лопатами вырыли такой окоп. Однако поставить в него танк оказалось не так просто. Видимо, гитлеровцы очень внимательно следили за подготовкой наших войск к решительным действиям и держали свои дежурные огневые средства наготове. Как только механик-водитель Семилетов завел двигатель и начал выводить танк к нашему окопу, шквальный огонь артиллерии обрушился на нас. И только еще не рассеявшаяся темнота не позволила вести им прицельный огонь...

Подготовка наших войск к штурму Киева в эти дни шла полным ходом. О скором наступлении говорило многое. И то, что в течение двух дней людей отводили в тыл бригады, где они мылись в оборудованных банях, получали новое зимнее обмундирование. И выдача свежего продовольственного неприкосновенного запаса в танки. И усиление нас батареей 152-миллиметровых самоходно-артиллерийских установок. Мы знали, что снаряд, выпущенный из такой самоходки, срывал башню даже танка Т-6 «тиф». Поэтому их появление в нашем боевом порядке очень обрадовало нас.

Время больших событий приближалось. Видимо, это чувствовали и фашисты, ибо они периодически осуществляли мощные огневые налеты по нашим позициям.

Ночь на 3 ноября все, за исключением дежурных наблюдателей, спали крепко. В 6 часов 30 минут нас позвали получать завтрак. И здесь, как случается иногда, наш экипаж допустил оплошность. Получив завтрак, мы решили съесть его не в блиндаже, а на свежем воздухе. Расположились недалеко от нашей батальонной кухни, над которой в холодном воздухе поднимался густой пар. Этого, по-видимому, не мог не заметить противник.

Едва мы поднесли ложки ко рту, как противник открыл по нашему расположению артиллерийский огонь. Я успел только крикнуть: «Ложись!» Думаю, что это был единственный случай за время войны, когда один из снарядов упал сзади нас метрах в семи-десяти и своими осколками никого из нас не задел. Другой снаряд ударился метрах в десяти от нас справа и, не разорвавшись, кувыркаясь, как колесо, смел на своем пути зазевавшегося солдата, затем, задев за колесо кухни, оторвал его, опрокинул кухню навзничь вместе с поваром, раздававшим пищу.

Сбросив оцепенение, мы кинулись в землянку. Выпустив еще несколько снарядов, противник успокоился. Далее нам было уже не до завтрака. Собрав свои пожитки, мы перебрались в танк в ожидании штурма.

А вскоре мощная артиллерийская, а затем и авиационная канонада слилась в сплошной гул. Я подал команду. «Заводи». Танк сразу почему-то не завелся. Не завелся и со второго раза. Я занервничал и крикнул обидное слово механику Семилетову, к счастью, он его не слышал, ибо у меня не было включено переговорное устройство. Видимо, еще сказывался шок, полученный на завтраке. Когда мы выехали из окопа, я увидел, что другие танки уже давно вышли из своих укрытий. В воздух взвились три зеленые ракеты. Подаю команду:
— Вперед!
— Куда вперед? — кричит в ответ водитель Василий Семилетов.

Я понял, что из-за плохой видимости вынужден буду управлять танком, ведя наблюдение из открытого люка, иначе потеряем свою пехоту, да и врезаться можно в соседний танк. Состояние неуверенное, впереди в километре сплошной дым и вспышки от снарядов артиллерии. Видны взрывы и от ответного огня фашистов.

Танки из нашей боевой линии начали уже вести огонь. Понял: не выдержали нервы, ибо это огонь в никуда. Затем увидел траншею и лица стрелков, ожидавших нашего подхода. Танк сильно дернулся, и я почувствовал, что прихожу в себя, это мы прошли первую траншею. Неожиданно обнаружил справа и слева от себя стреляющих на ходу наших бойцов. Взглянул вверх, никаких красных ракет не видно. Видимо, я их просмотрел. Идущие справа и слева танки ведут огонь с ходу. Опускаюсь к прицелу, не вижу никакого противника, кроме наваленных деревьев. Даю команду заряжающему:
— Осколочным заряжай!
— Есть осколочным, — четко ответил Голубенко.

Делаю первый выстрел по наваленным бревнам, догадавшись, что это первая траншея противника. Наблюдаю за своим разрывом, успокаиваюсь совсем: как на полигоне, когда стреляешь по мишеням. А вот и бегущие мышиные фигуры, стреляю из пушки по фашистам. Увлекаюсь огнем, даю команду:
— Увеличить скорость!

Вот и лес. Семилетов резко замедлил ход.
— Не останавливайся! — кричу я.
— Куда ехать? — спрашивает Семилетов.

Отвечаю:
— Вперед, и только вперед!

Давим одно дерево, второе... Старый двигатель хрипит, но танк идет. Оглянулся — справа от меня танк Ванюши Абашина, моего командира взвода, он тоже ломает дерево, двигается вперед. Выглянул из люка: передо мной небольшая просека, идущая в глубь леса. Направляю танк по ней. Впереди слева слышен сильный огонь из танковых пушек и ответный тявкающий огонь противотанковых пушек фашистов.

Справа слышен только шум танковых моторов, но самих танков не видно. Думаю, не зевай, и даю попеременно вдоль просеки огонь из пушки и пулемета. В лесу становится светлее, и вдруг — поляна, а на ней мечущиеся гитлеровцы. Даю выстрел. И тут же вижу, что на опушке за поляной ведется сильный пулеметный и автоматный огонь. Мелькнула между холмиками группа людей — и вспышка. Понял: это противотанковая пушка. Дал длинную очередь из пулемета и крикнул заряжающему:
— Осколочным заряжай!

А затем почувствовал удар, и танк, как будто наскочив на серьезную преграду, на мгновение остановился и снова пошел вперед, резко сдавая в левую сторону. И здесь я снова, как на полигоне, отыскал группу снующих около орудия фашистов, теперь уже они отчетливо были видны все, и дал по ним выстрел. Услышал громкий голос Феди Вознюка — радиста-стрелка:
— Есть прямое попадание, и орудие, и его прислуга в щепки разлетелись.
— Командир, у нас перебита левая гусеница, — докладывает механик Семилетов.
— Выйти из танка с Вознюком через люк в днище! — приказал я. — Мы с Голубенке вас прикроем огнем из пушки и пулемета.

В этот миг я увидел несколько танков нашего батальона, они шли по другим просекам. Выскочили на опушку наши стрелки и цепью пошли вперед.

На ремонт гусеницы ушло около часа. Но, как говорится, беда не приходит одна: при вращении танка на одной гусенице его засосало в болотистую почву, а впереди метрах в десяти оказалось минное поле, поставленное фашистами на большом сухом участке поляны. Поэтому выбираться танку нужно было только назад. А на это ушло немало времени. В дальнейшем мне пришлось догонять своих по следу наших танков, а заодно и уничтожать отходивших гитлеровцев.

Добраться до своего батальона удалось только с наступлением темноты. Гитлеровцы, использовав лесные завалы и минно-взрывные заграждения, остановили наши подразделения перед вторым оборонительным рубежом. В течение ночи с 3 на 4 ноября мы осуществили дозаправку машин горючесмазочными материалами, боеприпасами и немного отдохнули. На рассвете 4 ноября командир батальона, собрав нас, командиров танков, взводов, рот и офицеров-самоходчиков, вывел нас на первую линию наших стрелков. И показал:
— Вот видите, впереди нас в трехстах метрах устроены сплошные лесные завалы из бревен? За этими завалами и сидит противник, он и не дает подняться нашим стрелкам.

Меня до сих пор удивляет, почему фашисты не обстреляли нас тогда, ведь мы же стояли во весь рост, одетые в форму танкистов...

Я оглянулся на товарищей и тут только заметил, что нас осталось 9 командиров из 13, из тех, что собирались 2 ноября в землянке командира батальона перед наступлением. А значит, осталось и 9 танков. Но самоходных орудий по-прежнему было три.

Чумаченко продолжал:
— Сейчас же выдвигайтесь на эту поляну, развернитесь в линию и атакуйте противника.

Такая постановка задач в годы войны практиковалась часто, и она себя зачастую оправдывала, мы наглядно видели противника и хорошо усваивали задачу.

Мы вышли на опушку, фашисты дали нам спокойно развернуться, а затем открыли бешеный огонь из-за бревен. Мы же огнем с места, короткими остановками начали расстреливать завал бронебойными и осколочными снарядами. Конечно же, нам, командирам танков, в этой обстановке лесного боя пришлось в основном ориентироваться, высовываясь из командирского люка. В один из таких моментов на моих глазах от разрыва вражеского снаряда был тяжело ранен в голову мой товарищ по 2-му Горьковскому танковому училищу лейтенант Василий Смирнов.

В курсантской роте, да и не только в роте, а и во всем училище я был самый младший по возрасту. Василий же Смирнов уже до войны работал два года директором средней школы. Поэтому я всегда внимательно прислушивался к его советам. В пылу боя я не видел, как его вынесли из танка и как увезли, но мы считали его погибшим.

К моей большой радости, в январе 1952 года на Ярославском вокзале, в воинском зале, я увидел очень знакомого мне пожилого офицера войск МВД. Остановился, вгляделся, узнал и окликнул его: «Вася!» Он обернулся ко мне, и мы расцеловались...

А в тот день нам все-таки удалось разбросать бревна в обороне гитлеровцев и, преследуя их по просекам и лесной чащобе, еще засветло выйти на опушку леса к совхозу «Виноградарь». А дальше дела пошли хуже. Противник обрушил на наш боевой порядок шквальный огонь артиллерии и под его прикрытием, развернув в боевой порядок до 30—35 танков, бросил их в контратаку. Силы были неравны. Проведя напряженный лесной бой и вырвавшись первыми на опушку леса, откуда нам стала видна северная окраина Киева — Приорка, мы, ведя ответный огонь, используя выгодный рельеф местности и лесной массив, отошли в глубь леса и организовали круговую оборону.

Противник, подойдя к лесному массиву, выдвинул вперед подразделения охранения, состоящие из трех средних танков, а главными силами, построившись в две походные колонны, двинулся в лес.

Мне было приказано своим танком перекрыть центральную просеку. Справа и чуть сзади встал танк Ванюши Абашина, а слева меня уже прикрывала самоходная установка ИСУ-152. Начало быстро темнеть. Подходили главные силы гитлеровцев. По шуму моторов было ясно: впереди шел тяжелый танк «тигр».

Слышу голос командира роты старшего лейтенанта Аветисяна: «По танкам противника огонь!» Приказываю Семилетову:
— Вася, на малых оборотах чуть дай вперед, а то мне мешает дерево.
— Есть чуть вперед на малых! — ответил Семилетов.

За сутки боя мы с экипажем окончательно сработались, и он понимал меня с полуслова. Улучшив позицию, я сразу увидел надвигавшуюся на меня колонну противника. На этот раз гитлеровцы изменили своему принципу и двигались без света, делая подсветки с задних машин.

Не дожидаясь, когда механик-водитель окончательно установит танк, я дал первый выстрел по головному танку, который от меня уже находился метрах в пятидесяти. Мгновенная вспышка на лобовой части фашистского танка: он загорелся, освещая всю колонну.
— Подкалиберным готово! — докладывает заряжающий Голубенко без моей команды на это.

Вторым выстрелом в упор мы расстреляли выходящий из-за первого горящего танка второй. Он также вспыхнул. В лесу стало светло как днем. А в это время слышу выстрелы танка Ванюши Абашина. Слева — глухой и долгий выстрел нашей самоходки. А у нас в прицеле уже несколько снопов горящих танков. Кричу механику Семилетову, чтобы он подошел ближе. Фашисты начали отходить, пятясь задом. Подойдя почти вплотную к первому горящему танку, вижу за его правым бортом следующую живую цель (как оказалось впоследствии, это была крупнокалиберная самоходная пушка противника «фердинанд»). Прицеливаюсь и даю выстрел — и сразу горящий факел. Мы преследуем противника и овладеваем совхозом «Виноградарь». Стало быстро светать. Противник усилил огонь с позиций, оборудованных севернее района Приорка.

Нам же требовалось привести себя в порядок и подготовиться непосредственно к штурму города. Мы уже видели его окраины и купола церквей в центре. Подъехавший вслед за нами исполняющий обязанности замполита батальона капитан Иван Герасимович Елисеев сообщил нам, что в ночном бою мы уничтожили семь фашистских танков и три самоходных орудия. И добавил, что фашисты, охваченные паникой, оставили на лесных дорогах много убитых, а также и раненых...

Здесь, в совхозе, мы заправились, готовясь к решающему штурму. Мне было видно в прицеле, как к северной окраине города медленно, но настойчиво продвигаются наши стрелки-пехотинцы. Здесь я впервые увидел вышедших справа воинов-добровольцев чехословацкой бригады с их командиром, в то время подполковником Свободой. Они шли на трех танках Т-34 и двух легких Т-70.

В 11.00 5 ноября 1943 года в наше расположение приехали командир бригады полковник Николай Васильевич Кошелев и начальник политотдела подполковник Николай Васильевич Молоканов. Нас быстро собрали. Я недосчитал еще двух командиров танков. Все самоходчики были по-прежнему с нами.

Командир бригады обратился к нам по-отечески. Будучи офицером связи в штабе бригады и часто встречаясь с ним, я знал, что это большой души человек. Сейчас он был очень взволнован, даже начал заикаться. «Танкисты,— сказал он,— перед вами город Киев, мы его видим. Нам поставлена задача войти в город». Далее он конкретно указал нам маршрут наступления и добавил: «Вашему батальону предоставляется возможность первому прокладывать путь к центру города».

И вот минут тридцать спустя, построившись в боевую линию, наши танкисты устремились в атаку. Мы очень быстро овладели южной окраиной Пущи-Водицы, с ходу пересекли железную дорогу, идущую из Киева в Коростень, а затем и шоссе Киев — Житомир. Здесь на шоссе я увидел щит, на котором было написано крупными буквами по-немецки — Киев. Сердце невольно защемило. Было видно, что на окраине города с запада уже завязали бои наши стрелковые части. Противник отвечал из пригородов сильным артиллерийским огнем.

Кратковременная остановка. Командир батальона выстраивает нас в походную колонну. На головной танк он сажает группу разведчиков, среди которых запомнились мне сержанты Жорж Ивановский, Мугалим Тарубаев и недавно назначенный (вместо погибшего младшего лейтенанта Себянина) командир взвода разведки старшина Никифор Никитович Шолуденко. За разведчиками шел танк лейтенанта Ивана Абашина, затем экипаж командира роты старшего лейтенанта Аветисяна, мы и далее в последовательности взводов. Помню, что в колонне за нами были танки лейтенантов Гроздева, Панкина, Голубева... Мы понимали, что обходим город с запада. Преодолели большой ров. Но мой танк застрял в нем. Чтобы усилить тяговое усилие, я приказал механику Семилетову преодолеть ров задним ходом. Так оно и вышло. Ко мне подбежал командир батальона капитан Чумаченко Дмитрий Александрович и спросил: «В чем дело?» И разобравшись, сказал: «Молодец, правильно! Не отставай». Вскоре, обогнав наших стрелков-пехотинцев, мы ворвались на улицу Борщаговскую. Город горел, и особенно его центр. Гитлеровцы вели беспорядочный огонь из-за домов, из дворов. Высунувшись из командирского люка, я вел огонь, периодически опускаясь к педали привода танковой пушки или пулемета. А вот и Т-образный перекресток. Вижу, как головной танк, идущий с разведчиками впереди нас в двухстах метрах, достиг этого перекрестка и вдруг, объятый всплеском пламени, свернул вправо и врезался в один из угловых домов. Разведчики, находящиеся на нем, были с танка сброшены. Лейтенант Абашин и я открыли огонь по стремительно удиравшей самоходной установке врага.

Сгущалась темнота. Подбежавший к нам командир батальона назначает головным танк лейтенанта Абашина, остальная колонна осталась в прежнем порядке. Абашину, Аветисяну и мне, как первым, он дал по одному человеку, проводнику, знающему город, и приказал с зажженными фарами, включив сирены, с максимальным огнем, быстро выйти в центр города и овладеть площадью (ныне площадь имени М. И. Калинина).

По сигналу мы решительно двинулись, завернули на улицу Красноармейскую и, на стремительном ходу ведя огонь по отступающим в беспорядке гитлеровцам, вышли на Крещатик. Эта улица вызвала у меня чувство горечи. Ни одного сохранившегося здания. Сплошные развалины и обломки. Причем эти развалины даже не горели. Горели близлежащие улицы. Они-то и освещали мертвые обломки Крещатика. Вскоре перед нами открылась небольшая площадь с полуразрушенным старинным зданием в центре. От него расходились, подобно радиусам, семь ровных улиц. Танк командира роты Аветисяна остановился на площади, а мы каждый со своим танком ушли занимать эти улицы.

На долю нашего экипажа досталась улица Калинина. Остановившись в начале створа улицы, мы огляделись. Противника не видно. Открываю свой люк. Вижу, робко вглядываясь в нас, из подъездов выходят две женщины, идут к нашему танку. За ними потянулись другие, и вскоре нас окружило много людей. Подошла автомашина, из которой вышел заместитель командира батальона по политической части капитан Иван Герасимович Елисеев (кстати, он и сейчас проживает в Киеве). Он поздравил нас и всех собравшихся киевлян с победой. А потом Елисеев сообщил нам, что старшина Никифор Шолуденко, находившийся с группой разведчиков на головном танке, при повороте на Красноармейскую улицу погиб геройски. Позже мы узнали, что ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Постепенно подходили танки нашего гвардейского корпуса, стрелковые части 38-й армии...

Утром мы получили приказ выйти из города и выступить навстречу большой танковой группировке врага.

Александр Фадин, участник освобождения Киева, полковник, кандидат военных наук

Просмотров: 6868