Показать вам Пацкуаро?

01 октября 1983 года, 00:00

Показать вам Пацкуаро?

Меня зовут Серхио Тапия Сепеда, к-вашим-услугам. Я здешний, из Пацкуаро, и живу тут с мамой, сестрами и братьями — Росалиндой, Иоландой, Сильвией, Фернандо и Луисом Альберто; пятеро и я — шесть. Росалинда самая старшая и самая добрая. Ей скоро восемнадцать; она учится на медсестру в Морелии, кажется, в больнице Сан-Николас, а может, и не там; она учится потому, что мама хочет, чтобы мы все чему-нибудь научились, и, значит, теперь, когда я закончил четвертый, мама сказала, чтобы я ехал в Морелию или Веракрус. Я почти совсем не знаю те края, зато хорошо знаю Апацинган, Санта-Клару-дель-Кобре, Цинцунцан, Чупикуаро, Ханицио, ну и Текуэну, Енуэн, Ла-Панкаду. Немножно знаю и Кирогу. Мне уже десять лет, а когда вырасту, я хочу стать инженером по нефти. Ачу говорит, что они получают по тыще песо в день. Неправда ведь. А вы верите? Ну все равно, чтобы стать инженером, надо много учиться. И я стараюсь учиться; в нашем классе я на третьем месте, сразу же за Эрнестиной, которая всегда на первом месте, и за Тоньей, которая занимает второе. Я учусь, а в субботу и воскресенье показываю город туристам, которые приезжают в Пацкуаро. Деньгами, которые они мне дают, я помогаю маме, чтобы она могла платить налог и покупать все, что требуется, ну, значит, еду и всякое такое. Я очень люблю Пацкуаро, и мне нравится быть гидом у туристов. Я знаю все, что надо посмотреть здесь. Я хороший гид. Вот увидите. Ну, спросите что-нибудь.

Как-то в субботу мама подняла нас совсем рано, чтобы мы отправились за дровами. Мне совсем не хотелось вставать, потому что близко дрова рубить не дают, но мне все-таки не дали поспать. Мы были с братом Фернандо, с тем самым, у которого случаются припадки и с которым мы рубим дрова уже две субботы. Мы вернулись, чтобы позавтракать нашей обычной чашкой кофе, а потом я ушел к шоссе у въезда в город. Это там, где я поджидаю туристов, у будки. Я не люблю ждать на Большой площади или в соборе, потому что там нужна сила, чтобы драться за туристов с другими гидами, которые старше меня и любят поважничать.

Когда я подошел к будке, там уже были Патросиньо, Торомболо, Рафаэль Крус, Анхелино — тот самый, который научил меня работать гидом, — и кто-то еще, точно не помню. Они говорили о том, что господин из туристского бюро дал взбучку кому-то из гидов. Мы не любим этих господ из бюро, они не хотят, чтобы мы водили туристов. Бог его знает, почему.

Пока мы болтали об этом, вдруг, бац, появляется «опель». Когда я его заметил, то шепнул Патросиньо: «Смотри, какая развалюха!» В машине была супружеская пара, а они всегда платят лучше, чем большие семейства, особенно если они не гринго (Гринго (исп.) — презрительная кличка иностранцев в Латинской Америке. Здесь и далее примеч. перев.). Гринго дают мало, они хитрые... Патросиньо бросился к «опелю», но я тоже бегу и обогнал его.
— Показать вам Пацкуаро?

Тогда господин сказал мне: «Садись, поехали!» И я сел в «опель», а когда мы тронулись, оглянулся, чтобы посмотреть на зеленое от зависти лицо Патросиньо. Я про себя засмеялся.

Первое, о чем они меня спросили,— о гостиницах, это как обычно. Я начал с самых лучших, тех, что на шоссе Америк, по пути к озеру: гостиница «Толиман» — комната на двоих за 75 песо, без питания; «Постоялый двор Дона Васко», где комнаты европейского типа; я объяснил сеньоре, что даже довольно скромные комнаты там стоят 100 или 125 на двоих. А с питанием они стоят 195 песо. Потом я назвал гостиницы в самом Пацкуаро: «Долатри» — комнаты на двоих от 35 песо и гостиница «Постоялый двор у Собора», очень милая и с белой рыбой, которую там очень вкусно готовят: 70 песо на двоих, без питания. А еще гостиница «У Цитадели», которая вам обойдется в 45 песо за комнату, где две кровати, горячая вода, телефон и где мне платят комиссионные за туристов, которых я туда провожу. Этого, понятно, я им не говорю, но гостиница, точно, неплохая. Конечно, они очень, значит, поразились, какая у меня хорошая память, но только получилось не так уж хорошо, потому что отправились они все-таки в «Дон Васко», а там мне не дают комиссионных.

Пока они заказывали комнату, относили чемоданы и все такое, я ждал у входа, играл мячиком.

Скоро сеньор и сеньора вышли из гостиницы. Теперь сеньора была в брюках и спросила, как меня зовут, я ответил, что Серхио. Я показал, как ехать к музею народного искусства. Пока мы ехали, сеньора снова задавала мне вопросы обо мне и о моей семье. Понятно, чтобы они расчувствовались и дали потом побольше сентаво (Сентаво — мелкая монета, сотая часть песо.), я сказал, что мы бедные, такие бедные, что иногда нам и поесть нечего, так я им сказал. У моей мамы есть место на площади Оан-Агустин, ее еще называют Малой площадью, где мама продает игрушки да старые газеты, которые я уже все прочитал и которые почти никто не покупает, потому что место это неудачное. Я не стал говорить им, что мой папа не живет с нами, а живет в Арио-де-Росалес. Я сказал только: у моего отца больное сердце, он не может работать, и поэтому у мамы не хватает денег, чтобы накормить нас и чтобы занять получше место на площади. Когда мы подъехали к музею, я слышал, как сеньора, повернувшись к сеньору, тихо сказала: «Они настоящие бедняки».

Управляющий музеем сеньор Вега опередил меня, начав рассказывать то, что я уже давно выдолбил наизусть: что это было здание школы, самой первой на всем Американском континенте, которая носила имя Сан Николас Обиспо и была основана в 1540 году доном Васко де Кирога, который был первым архиепископом Мичоакана. В 1580 году школа была переведена в Морелию, а теперь этот огромный дом превращен в музей, где со всей округи собраны образцы ремесленного искусства, старинные и современные: коврики, пальмовые фигурки из Цинцунцана, глиняные куклы из Тангансикуаро, фаянсовая посуда из Кукумичу... За два песо можно осмотреть шесть залов, правда, фотографировать не разрешается.

Все это дон Хесус Вега сказал, пока супруги обходили музей, и теперь он пытался объяснить, каково ему с ремонтом здания:
— Обратите внимание на самые старые стены, они слеплены из грязи и навоза.
— Из навоза? — спросила сеньора.
— Из навоза и грязи, — ответил ей дон Хесус, отвесив мне хороший подзатыльник за то, что, подумаешь тоже, я непочтительно обошелся с цветочками в газоне.

Видимо, музей супругам не очень понравился. Когда они вышли оттуда, то говорили о нем бог знает что: он будто очень запущен и что смотреть будто там нечего. Тогда я им сказал то, что как-то в школе нам объяснил Пузатик, то есть, я хотел сказать, учитель Рейес: что почти все произведения народного искусства перевезли в Морелию и в разные другие музеи. А супруги в ответ — ни слова. Тут я испугался, что Пацкуаро им не понравился, и не видеть мне моих сентаво.

Из музея мы двинулись к Дому Одиннадцати Дворов, хотя теперь-то их семь, потому что, когда расширяли улицу Лерин, четыре снесли. Я снова повторил, что раньше это был монастырь святой Марты, а теперь здесь ткацкая фабрика. Уж здесь-то им понравилось. Сеньор сказал, что это архитектура в типично колониальном стиле, и, пока он заглядывал во все закоулки, сеньора направилась прямо туда, где стояли ткацкие станки. Она купила прекрасные коврики по восемь песо за метр (шириной 80 сантиметров) и по 35 песо за метр (шириной два десять). А я там получил свои комиссионные. Потом на улице я показал им то, что, по-моему, и есть тот самый знаменитый источник дона Васко.

— В этом месте дон Васко, — сказал я им, — однажды ударил оземь своим посохом, опечаленный тем, что у людей не было чистой воды, и пили они воду из озера и поэтому болели. Только ударил дон Васко посохом о землю, как тут же начала бить вода, да такая чистая и полезная, что люди и по сей день пьют ее.

Рассказал я им это, и господин сделал снимок.
— Настоящий источник дона Васко, — услышал я позади себя знакомый голос, — это тот, что у самого музея, болван!

Это был Патросиньо. С неба он, что ли, упал?! Вот помог. Вот так приятель.
Ну ладно, я этого не знал, ну, спутал и все, и бог с ним.

Уж где я ничего не спутал, тут я уверен, это возле источника Торито. Эта история очень понравилась сеньоре. Она так весело смеялась, когда я сказал, что раньше источник был не на том месте, где он сейчас, в углу Малой площади, а был у стены на другой стороне. Но потом его перенесли, было это давным-давно, когда одному сеньору, которого, закусив удила, понесла лошадь, не повезло, и он столкнулся с каменной чашей, куда стекала вода. Бедняга так и не смог подняться. Тогда родные покойного обратились к властям и затеяли судебный процесс против источника. Источник проиграл этот процесс, и, чтобы наказать его и чтобы он больше никому не угрожал, его перенесли в другое место, туда, где он сейчас и находится.

Сеньора никак не хотела мне верить и спросила:
— Кто тебе это сказал?

А я, потому что я-то уверен, что это чистая правда, потому что в Пацкуаро все об этом знают, сказал ей, что так написано в путеводителе. Ну, точно, так написано, я же сам читал.

Мы зашли в собор поглядеть на его пять-нефов-в-форме-распростертой-десницы. Зашли в библиотеку имени Гертруды Боканегра, где раньше была церковь Сан-Агустин, ну а теперь библиотека. Когда мы вошли, там не было ни души, только эти росписи, громадные и красивые, в которых рассказана вся история Пацкуаро, которые сделал один сеньор, которого, это нам сказал Пузатик, когда водил нас смотреть библиотеку, зовут О'Гордан, или О'Горман... Ну, что-то в этом роде.

Мы там пробыли совсем недолго, прошли сразу от входа к выходу, и я повел их в «Урани атари», магазинчик, где продаются расписные сосуды, сделанные из тыквы, хозяйка которого сеньора Сара Анхель, такая добрая и смешная, говорит в конце слов «у» вместо «о». Она скажет:
— Эту очень тонкая работа, эту искусству теперь утрачену.

Сеньора Сарита рассказала им о производстве лаковых рисунков. Она объяснила, что «урани атари» на языке тараско называют тех, кто расписывает тыквенные сосуды. Что «эту искусству» в их семье передается по наследству и она овладела им, когда ей было еще пятнадцать лет. Что рисунки наносят деревянной палочкой, для изготовления которой нужно особое дерево, в котором не должно быть смолы. Берут сосуд, сделанный из высушенной тыквы, и наносят на него рисунок красками, которые дает земля, животные и растения, смешанными с гипсом, и в которые добавлено льняное масло, чтобы рисунок впитался в стенку сосуда и не стерся. Еще сеньора Сарита сказала им, что «эту искусству» утрачивается потому, что вон в Кироге, например, продают тыквенные сосуды с росписями, «да эту совсем не ту, краски у них из магазина, а поэтому совсем непохоже на эту прекрасное искусству».

Они пробыли у сеньоры Сариты довольно долго, но ничего не купили. Тут я остался без комиссионных.

От «Урани атари», который находится на улице Косе, мы поехали к смотровой площадке, которая называется Стремя. Я тоже живу на улице Косе, но только гораздо дальше, где она становится каменистой и круто идет вверх, так круто, что некоторые из тех — только не я,— кто живет там, наверху, скатываются по улице на доске. Но это очень опасно: однажды Херамиас едва не расшиб себе башку, когда мчался на доске вниз, и то ли он соскользнул с доски, то ли доска зацепилась за камень, только Херамиас долбанулся со всего маху. Не скажу, чтобы я переживал из-за этого. Я не вожусь с этим горлопаном, и он это заслужил: он уже большой, а все время задирает малышей, нет бы кого-нибудь своего роста. Чтобы похвастаться силой, он задирает даже моего брата Луиса Альберто. Чтобы заступиться за брата, мне пришлось драться с Херамиасом на палках, с этим богатым хвастуном: его отец — хозяин ранчо, и иногда дает ему белую лошадь, чтоб он повоображал перед нами. Ну, дрались мы на палках, а Херамиас схватил железяку и рассек мне лицо, вот тут, возле рта, где у меня рубец. Ух и крови было. Кто-то сказал об этом моей маме, и они с сестрой примчались ко мне. Меня привели в больницу, но кровь никак не останавливалась: монашка только все молилась, и тогда моя сестра Росалинда, я говорил, она учится на медсестру, спросила у монашки, где лежат всякие эти штуки для лечения, монашка показала, и моя сестра Росалинда меня вылечила.

Я вспомнил об этом потому, что я живу на улице Косе, номер 46А, в одной-единственной комнате, где все мы спим, сжавшись как сельди в бочке. Мы не доехали до нашего дома, когда направились на смотровую площадку Стремя.

А перед этим, совсем забыл, я показал им церковь, которая раньше была первым собором Пацкуаро и основана в 1545 году. Часы, что на башне, сказал я им, это очень старые часы, те самые, которые дон Васко привез из Испании.
— Ах! — сказала сеньора.

Мы приехали, наконец, на смотровую площадку Стремя. Они остались в беседке, откуда прекрасно видно все озеро с его пятью островами индейцев тараско. Они вовсе не горели желанием подниматься по 417 ступеням, которые начинались оттуда и доходили до самой вершины горы, где стоит одинокий крест, сооруженный, как сказал мне как-то Торомболо, по приказу дона Ласаро Карденаса (Ласаро Карденас — президент Мексики в 1934—1940 годах.)

Я уже порядком проголодался, когда мы вернулись со Стремени, но я, конечно, об этом и не заикался. На мое счастье, сеньор и сеньора тоже проголодались. Я привел их в ресторан «Толстяк», который знаменит тем, что в нем подают лучшую в Пацкуаро, да и во всем мире, белую рыбу, где они заказали рыбный бульон, белую рыбу, сеньор — запеченную в тесте, а сеньора — натуральную и фасоль с жареным сыром. Я заказал то же, что и сеньор, и мы с удовольствием поели. Потом сеньора спросила у Толстяка, как он готовит такой вкусный бульон из рыбы, а Толстяк ответил, что это очень просто: ставят варить головы белой рыбы; отдельно варят овощи — хитомате, ксаконокстле, морковь, картошку, тыкву чайоте — нарезанные ломтиками, а потом в них выливают отвар из голов, пропустив его предварительно через сито. В конце добавляются кусочки хорошо прожаренной белой рыбы. Толстяк особенно упирал на то, что для того, чтобы вкусно приготовить белую рыбу, как это делают в Пацкуаро, главное не надо мудрить: поджарить ее и подавать как есть с солью и лимоном или в крайнем случае запеченную в тесте. Можно откушать ее и с соусом из хитомате, лука и зеленого перца.

Я сто лет так не ел. Мне начинали нравиться эти супруги. Не все туристы приглашают поесть; большинство во время обеда оставляют нас на улице караулить машину, и хоть бы кусочек хлеба вынесли. Как тот разодетый сеньор, что прикатил со своим семейством на «шевроле» и хвастал, что он хозяин ресторана в Мехико, у которого все стены из стекла,— неужто такие бывают? Он все старался показать, что у него куча денег, ну, а когда я провозил их целый день по городу, дал мне каких-то пять песо, и хотя бы для смеху предложил мне поесть. А эта пара из «опеля» — вот это да. Поэтому они мне начинали нравиться.

После обеда я показал им поселок Сайта-Клара-дель-Кобре, который сейчас называется Вйлья-Эскаланте, но мы, как и все, продолжаем называть его Санта-Клара-дель-Кобре.

Там мы подъехали к дому сеньора Пуреко, и он показал свою мастерскую, и супруги посмотрели, как делают медные блюда, тазы и кастрюли: бьют и бьют деревянным молотком, без всяких шаблонов, пока не получится нужная форма. Сеньор Пуреко сказал им, что изделия из меди производят в Санта-Кларе давным-давно, а заказы на них идут не только из Мехико, но и Ларедо и Сан-Антонио в Техасе.

Сеньоре очень понравились кастрюльки, и она купила две штуки по двадцать пять песо. У выхода я чуть задержался, чтобы получить от сеньоры Пуреко свои комиссионные — пять песо, но она сказала, что у нее нет мелких.

Мы вернулись в Пацкуаро. Проехав по городу, остановились на Малой площади, где я вышел. Место моей мамы на площади было уже пусто. Я обещал ждать их у гостиницы завтра утром, пораньше.

На другой день чуть свет я был у гостиницы. Им очень захотелось проплыть по озеру на лодке и посетить Ханицио. Понятно, здесь это самое лучшее путешествие: такое прекрасное озеро, с его рыбаками, забрасывающими и тянущими свои сети, которые похожи на крылья стрекоз. Эти сети жители Ханицио называют тируспетакаус: ими ловят небольших рыб тирус и чегуас. Ловят еще и другими сетями, широкими и длинными, очень длинными — гуаракуас, и совсем узкими — чиримикуас. Гуаракуас и чиримикуас служат для ловли белой рыбы. В озере есть и другая рыба, говорят, карп или форель, которую завезли в 1929 году вроде бы для того, чтобы сделать озеро богаче.

Ну, по правде говоря, я не знал всего этого. И услышал это от Антонио, рыбака из Ханицио, который долго беседовал с сеньором и сеньорой. А я слушал. Антонио сказал еще, что жители Ханицио сами плетут сети и даже продают их на другие острова.

Сеньору и сеньоре очень понравилась поездка на моторной лодке, и дома, и мощеные улочки поселка, которые идут то вверх, то вниз, то вдруг поворачивают, то снова поднимаются и опускаются. Ханицио показался им «очень типичным», как сказала сеньора, в то время как сеньор все не хотел верить своим глазам и старался поговорить с каждым встречным, хотя не все с ним хотели говорить, потому что такие уж они, эти жители Ханицио, скрытные.

Увидят незнакомого человека, посмотрят на него, да и отвернутся и начнут болтать между собой на своем тараско. Но сеньору все-таки удалось побеседовать с Антонио, с тем рыбаком, с его сынишкой Гило, который спел нам на тараско песенку про Люпиту и еще про Тата Ласаро (они всегда их поют для туристов, чтобы получить несколько монет).

Мы поднялись до самой верхней точки Ханицио, туда, где стоит эта громадина, монумент Морелоса (Морелос Хосе Мария — национальный герой Мексики, руководитель освободительной борьбы мексиканского народа против испанских колонизаторов в 1811—1815 годах.). Туда можно зайти и по лестницам добраться до самого кулака Морелоса, поднятого над головой. На стенах — разные рисунки, которые рассказывают о героических подвигах великого генерала. Честно говоря, монумент-то порядком запущен, ну значит, грязный очень: все росписи исцарапаны гвоздями и, исписаны всякими «Луис + Ана = любовь» и разными пакостями.

Сеньоре, я так и знал, там не понравилось, и она поскорее вышла. Перед тем как снова сесть в лодку, мы съели по нескольку кусочков хорошо прожаренной рыбы с солью и лимоном, совсем недорого, по шестьдесят сентаво кусочек, да еще каких вкусных! В той же лодке мы объехали и остальные острова, но уже не сходили на берег, осмотрели их только издали. Я объяснял:
— Это Харакуаро, что значит «появившееся место», это Ла-Панкада, что значит «место, где они остановились», это Енуэн, что значит «кривой», а это Текуэна, что значит «мед».
— И что значит Ханицио? — спросила сеньора.
— А! Одни говорят, что это «место, где идут дожди», другие — что это «кукурузные рыльца». Имейте в виду,— сказал я,— очень немногие гиды знают, что означают названия островов. И я из этих немногих.
Сеньор и сеньора засмеялись.

Теперь оставалось показать им в Пацкуаро то, что они еще не видели. Ну какой интерес им смотреть вокзал, церкви, монумент, в котором запечат-лен-непреклонный-Тангауан-Второй-последний-царь-тарасков-посланный-убивать-на-берега-Лермы-по-приказу-тщеславного-и-кровожадного-Нуньо-де-Гусмана-в-1530-году.

И я упомянул еще один вид ремесленного искусства, которым известен Пацкуаро,— это серебряные ожерелья, точь-в-точь — так рассказывают — какие дарили женщинам тараско в день их свадьбы. Сеньоре захотелось купить такое ожерелье, и я привел их сперва в дом Серды (где мне дают комиссионные) и в дом Салинас (где комиссионные не дают), но сеньоре показалось слишком дорого платить 160 песо, которые запросили за ожерелье, и тогда я привел их к тому, кто их делает, к самому дону Хесусу Касаресу. Мастерская у сеньора Касареса на улице Обрегон, а сам он большой любитель поговорить. Только заговорили с ним, как он распустил язык и тут же пересказал им всю свою жизнь: что прожил пятьдесят лет, нажил одиннадцать детей, и что уже четыре года, как бедный сеньор Касарес овдовел; всю жизнь торчит как привязанный в своей мастерской, работает, работает, чтобы дети могли учиться; двое уже стали учителями, а остальные еще совсем мальчишки, и им очень нужна мать, а она умерла, и он не может, значит, заменить ее. «Лучше бы я сам помер»,— сказал сеньор Касарес. И еще сказал, что он беден, что всего богатства в доме — швейная машинка и что он с самого рождения обрабатывает серебро. Он очень любит это искусство — выделывать ожерелья, да понятное дело, этим себя не обеспечишь, хоть ему и удается продать свои поделки в лавку редкостей в Пацкуаро и даже в Мехико или тем, кто заходит прямо к нему, как пришли сеньор и сеньора.

Он рассказал еще о многих вещах из своей жизни, пока заканчивал полировать серьги, сделанные в том же стиле, что и ожерелье. Ожерелье, которое у Серды и у Салинаса им предлагали за 160 песо, здесь им стоило всего 85. Да двадцать песо за серьги.

Сеньор и сеньора остались очень довольны доном Хесусом и мной тоже. Сеньор достал бумажку, такого, я вам скажу, достоинства, и бац — дает ее мне.

Я так перепугался, что, кажется, и спасибо не сказал. И помчался прямо домой, созывая всех моих приятелей — и Патросиньо, и Торомболо, и Ачу — посмотреть на такую бумажку. Прибежал и Херамиас, зеленый от зависти. Повыскакивали даже из магазина, только я снова бросился бежать и с ходу влетел в нашу комнату, где мама накрывала на стол, за которым сидел Луис Альберто. Я и сказать ничего не мог, а только прямо от дверей показал им бумажку, растянув ее в руках; потом, когда мама спросила, где я нашел это, я ответил, что я это не нашел, а что я это заработал.
— Я получил это от той супружеской пары, которой показывал Пацкуаро целых два дня, — сказал я.

И уж как она обрадовалась, и как все радовались! А я больше всех.
Сейчас я снова стою против будки вместе с Рафаэлем Крус, Анхелино, Патросиньо в ожидании туристов. Вон показался автомобиль, какой-то «фиат». Посмотрим, повезет ли мне, как в прошлую субботу.
Я перекрестился и побежал, чтобы Патросиньо не опередил меня. Подскочив к машине, я повис на дверце:
— Показать вам Пацкуаро?

Висенте Ленеро, мексиканский писатель | Рисунок Г. Новожилова | Перевел с испанского В. Шинкаренко

Рубрика: Рассказ
Просмотров: 5359