Кораллы Кайобланко

01 октября 1983 года, 00:00

Кораллы Кайобланко

Окончание. Начало в № 9/1983

Они сидели лицом друг к другу в мягких низких креслах, собранные, сосредоточенные. Игорь крутил в руках проволочную головоломку, но видно было, что мысли его заняты отнюдь не фигурками из колец. Чекерс с трудом сдерживал ярость: на лбу и щеках у него выступили красные пятна, маленькие глазки запали ещё глубже, чем обычно. Надя была расстроена и встревожена, но не столько пережитой опасностью, сколько предчувствием надвигающейся ссоры. Заметив, что пилот закусил пухлую нижнюю губу, Надя поняла, что сейчас он выскажет Игорю все накипевшее, и поспешила заговорить первой:

— Ребята, только давайте спокойно. Конечно, получилось не слишком удачно. Но обошлось же...
— Обошлось! — выкрикнул фальцетом Роберт. — Так что же мы? Давайте поблагодарим Краснова. За решительность, так сказать, в критической ситуации. Только вот кто эту критическую ситуацию создал?
— Ну, разве он? — вступилась Надя.— Кто мог знать...
— Ах не он! А дисколет кто утопил? Из-за безответственности своей, несерьезности утопил. А вопреки элементарному здравому смыслу кто нас на дне задержал? В чью голову, упрямую, как не знаю что, пришло взяться за исследования под водой, не имея на то ни специальной подготовки, ни оборудования? А станнер! Кто хвалился, что переделал станнер для подводной стрельбы?
— Ну, уж тут ты, Бобби, не прав. Станнер стрелял, я сама видела. Только почему-то плохо действовали стан-иглы.
— «Почему-то»! — фыркнул Чекерс. — Так надо было проверить.
— Игорь проверял, — не уступала Надя. — Просто барракуда оказалась такой... Такой толстокожей. Все же заснято, вот обработаем записи и увидим, что у нее не так.
— Это не у барракуды «не так». Это у него, — пилот указал пальцем на притихшего Игоря, — «не так». Вот кто действительно толстокожий. Ты помнишь, сколько раз я его предупреждал? Нет, ему все шуточки. Трагедией чуть не кончились его шуточки. Слава богу, барракуду хоть в последний момент ненадолго парализовало. А запоздай действие иглы на несколько секунд? Или очнись ваша барракуда на минуту раньше? Да не молчи ты, в конце концов! — не выдержав, крикнул он Краснову. Молчание эколога озадачивало его и еще больше выводило из себя, он был готов к чему угодно — спору, оправданиям, встречным упрекам, наконец, но такой покорной пассивности он не ждал.

Надя тоже обратила внимание на то, что Игорь как-то странно, необычно молчалив. Причем не подавлен или расстроен, а скорее печально сдержан, и это настолько не соответствовало моменту, что даже пугало.

— Правда, Игорь, — поддержала она на этот раз Роберта, — скажи что-нибудь. Ну виноват в чем-то — так не во всем. И потом, мы не ссориться здесь собрались, а проанализировать происшедшее и сделать практические выводы. Как ты думаешь: почему стан-иглы так плохо действовали?
Игорь сунул в карман головоломку, посмотрел не на Надю, а на Чекерса.
— Я не думаю, что стан-иглы действовали плохо,— бесцветным голосом произнес он.
— «Не думаю»! — передразнил Роберт. — Так, может, он, по-твоему, сработал безупречно?
— Нет. Он вообще не сработал.
— То есть как «вообще»? — удивилась Надя. — Я сама видела, как барракуду парализовало.
— Нет, это был не стан-паралич. Барракуду держало какое-то поле. А потом отпустило.
— Какое поле? — опешил Роберт.
— Не знаю какое. Но я сталкиваюсь с ним уже второй раз. Впервые это случилось вчера, когда мы возвращались на корабль. Я задержался, чтобы отломить коралл. Так вот, только я прикоснулся к нему, мне сковало руку. Это ощущение трудно передать. Руку не сжимало, не стискивало, она была такой же моей, как всегда, но при этом невозможно было даже пошевелить пальцем. Словно она очутилась в застывшей гипсовой массе. Но тогда я решил, что это от усталости.
— Ты считаешь, — прервал его пилот, — что...
— ...Что барракуду держала та же сила. Откуда это силовое поле берется, станет ясно, когда полностью расшифруют пленки, однако в его существовании я почти не сомневаюсь. Более того, предполагаю... — Игорь сделал паузу, будто раздумывая, поделиться ли еще одним невероятным выводом, — мне кажется, что поле это генерируют кораллы.
— Ну, знаешь... — с уважением протянул Чекерс, отдавая должное столь смелой фантазии. Гнев, переполнявший его минуту назад, исчез, сменившись чисто человеческой любознательностью. — И как, по-твоему, они его генерируют? И зачем?
— Трудно сказать. Возможно, они таким образом охотятся. Или защищаются. Ведь, собственно, что такое кораллы: примитивные кишечнополостные полипы. Всю свою короткую жизнь они занимаются лишь тем, что спешно пристраивают к родительскому дому собственный известковый мезонинчик, чтобы успеть дать потомство. Их скорлупа не очень-то надежная защита. Существует множество рыб, которые запросто лузгают их как семечки. А морские черви, а губки... И кораллы, естественно, как могут, защищаются. Пассивно — замуровывая себя в известковую трубку. И активно — у полипов есть клетки, которые вырабатывают весьма эффективное оружие — нематоциты, такие длинные, свернутые пружинкой жгутики, которые выстреливаются, обхватывают противника или жертву и впрыскивают яд...
— Знаю! — вспомнила Надя. — Однажды в Мексиканском заливе я прислонилась к такому. Местные ребята рассказывали, что «ядовитые» кораллы чуть светлее обычных, розовых, а я не верила, думала, нарочно пугают. Так потом целую неделю у меня бок был как ошпаренный.
— Вот видишь... Кто знает, какой способ обороны выработали в процессе эволюции здешние кораллы? Может быть, именно силовое поле — для крупной колонии оно, наверное, идеальный способ коллективной защиты. А наши агрессивные действия — вон мы их сколько накрошили, оглядитесь — могли вызвать оборонительную реакцию. Даже необязательно действия. Просто наши размеры, объем биомассы, могли показаться кораллам опасными...
— Но это не объясняет, почему кораллы «схватили» барракуду! — возразила Надя. Однако гипотеза Игоря уже покорила ее своей романтичностью: чего-то подобного она втайне и ждала от своей первой экспедиции. — Мы вдвоем обладали явно большей биомассой, нежели барракуда. А значит, по этой теории, представляли для кораллов и большую опасность.
— Слушайте внимательно, — горячо продолжал Игорь. — Кораллы сжали не нас, а барракуду. Причем в самый критический для нас момент, когда она была совсем близко. Такая избирательность в объектах и во времени... Конечно, возможно, что кораллы рефлекторно защищали себя от барракуды, но... — Игорь сделал паузу, чтобы собраться с духом и высказать мысль, еще час назад казавшуюся невероятной, но сейчас, в процессе разговора, окрепшую настолько, что он не смог промолчать, — кораллы сознательно спасали нас!

Наступила тишина.
— Гипотеза авантюрная, — наконец сказал Чекерс. — И вся в твоем духе. Впрочем, я не ученый, мне трудно судить. Если ты вдруг окажешься прав, Игорь, то ты открыл такое... Кайобланко станет самой известной после Земли планетой. А ты на правах первооткрывателя сможешь бывать тут когда захочешь. Или возглавишь экологический центр. А может быть, и войдешь в комиссию по Контакту... Но это потом. А нам надо трогаться. Надеюсь, ты не потребуешь задержаться еще? Что мы сумеем тут сделать нашими силами?
— Ты прав, Боб, — сказал Игорь. — Здесь нужна специальная научная экспедиция, чтобы все досконально выяснить и проверить. И ты прав, необходимо, не теряя времени, доставить домой информацию. Может быть, даже не залетая на Кайонерго. Но...
— Что «но»? Что ты все не договариваешь?
— Ответь мне еще раз, Роберт, в состоянии ли мы подняться — хотя бы до поверхности — без ущерба для Рифа?
— Пропеллеры искорежены, и их не исправить. Стартовать можно только на ионной тяге.
— А кораллы! — даже не вскрикнула, выдохнула сдавленно Надя. — Как же кораллы? Мы же... их... УБЬЕМ!!!

«Что же будет? — подумала Надя.— Что будет теперь, когда встала дилемма: «Мы или они»? Не взлетать? Запаса автономии хватит на несколько месяцев. А потом что? Все тот же выбор: остаться под водой навсегда, похоронить себя заживо или взлететь и в пламени реактивных дюз спалить колонию кораллов. А может... не кораллов?»

Надя подошла к столу, взяла в руки тяжелую ветвь, преподнесенную Игорем.

Коралл на первый взгляд ничем не отличался от «оленьих рогов» земных тропических морей: шершавое, покрытое кружевной резьбой деревце с хрупкими побегами, сверкающими стерильной белизной. После автоклава и химической обработки на коралле не осталось ни единой органической клеточки.

Наде вспомнилась старая легенда. Кораллы, говорилось в ней, были цветами, которые заколдовала скупая морская ведьма. Чтобы скрыть от людей их красоту, она превратила цветы в камни и спрятала на морском дне. Но от людей трудно что-либо утаить. Разглядев красоту подводных садов, они оценили эти каменные цветы, и слава о них пошла по всему миру.

Потом настали бурные прагматические времена, когда кто-то подсчитал, что из кораллов выйдет отличный и дешевый материал для строительства дорог. И закрутились, перемалывая подводные цветы в тонны извести, кораллодробилки... Вот когда, должно быть, потирала довольно руки старая морская ведьма!

Надя поднесла коралл ближе к глазам, вглядываясь в пустые теперь ажурные домики. Кто же жил в них? Обыкновенные коралловые полипы, такие же примитивные, как их аналоги в земных морях? Или...

Но, в конце концов, что такое одна ветка? Не может высокоорганизованное живое существо, тем более коллективное, слишком зависеть от малой своей части. Муравейник, даже если его на две трети разрушить, все равно восстанавливается. А тут всего одна ветка...

Надя вдруг опять словно услышала, как хрустело у них с Игорем под ногами, когда они вышли из шлюза. А до того по дну еще ходили Игорь и Роберт. Плюс четыре посадочные амортизаторные лапы, каждая метр в диаметре. Нет, не одна ветка — дно вокруг дисколета было уже усеяно свежими обломками кораллов. Наде стало страшно — за себя, за ответственность, непрошено опустившуюся на весь экипаж.

«Нет, не может быть, чтобы мы его убили, — подумала Надя о кораллах уже как о Мозге. — Он умеет защищаться. У него есть поле, он им мог нас блокировать. Или даже уничтожить. А раз он этого не сделал — значит, он не видит для себя никакой опасности, не боится потерять десяток-другой ветвей. А что, если он выше нас по разуму и не ставит свою жизнь выше жизни других разумных существ?»

Надя попыталась представить, как будет проходить их старт. Они усядутся в мягкие удобные кресла. «Готовы?» — спросит Роберт. «Готовы!» — ответит она. Игорь молча кивнет. И Роберт нажмет кнопку пуска. Из реактивных сопел ударят оранжевые струи. Дисколет приподнимется, подожмет плоскостопые лапы и гигантским жуком рванется вверх, сквозь воду, сквозь безоблачное кайобланковское небо, туда, где на орбите ждет их грузовой прицеп. А внизу останется безжизненное дно, залитое стекловидным сплавом. И на краях седловины, на тех дальних откосах, где они с Игорем видели совсем редкие, чахлые каменные кустики, будут корчиться в агонии последние обожженные кораллы...

«Нет, нельзя этого допустить! — мысленно закричала Надя. — Мы же люди! Уж лучше... самим...»

И тут же возбужденное воображение нарисовало новую картину. Словно заглянув в возможное будущее, Надя увидела салон дисколета с едва мерцающим освещением; превращенного голодом в живой скелет Игоря; Чекерса, без сил лежащего на полу и судорожно ловящего бескровными губами застоялый затхлый воздух... Надя сама вдруг почувствовала приступ удушья, повернула регулятор кондиционера. В каюту хлынул поток свежего, прохладного и вкусного, как родниковая вода, воздуха. И сразу стало легче.

«О чем это я? — недоуменно спрашивала себя Надя, освобождаясь от кошмарного наваждения. — Какой разум, какой мозг? Несколько странных происшествий — и уже мерещится инопланетный интеллект. Чушь какая. А я-то хороша: начинающий ученый, биохимик со специальной подготовкой — а впечатлительна, как девчонка. Это же надо такого нафантазировать: добровольно обречь себя на гибель, отдать свою жизнь! Единственную жизнь — и не увидеть больше Землю, днепровские закаты в черешневых садах... Навсегда, навечно отказаться от любимого дела, от молодости, только-только осознанной и потому ставшей великой ценностью, не познать большой, настоящей любви, не испытать материнства... И ради кого? Ради полипов каких-то, почти что амеб, наверняка не уникальных в океане Кайобланко. Нет, какая же я дура, просто невероятная дура!»

Надя окончательно успокоилась. Вот так из мухи делают слона, из кишечно-полостного полипа — гиганта мысли. К чему усложнять, когда все достаточно просто?

И поморщилась, ощутив слабый и в то же время неприятно болезненный укол от еще раз затухающим бликом мелькнувшей мысли: «А вдруг все и в самом деле не так просто?»

— Игорь, — пилот сидел в кресле напротив Краснова, — давай еще раз попытаемся разобраться. Скажи как эколог, хотя бы теоретически это возможно — чтобы кораллы развились до уровня интеллекта?
— Ты же знаешь, Боб: почти все верят в существование разумной жизни в других мирах, но пока разума нигде не обнаружили. А теоретически... Чего-чего, а теорий хватает. Однако что считать интеллектом? О критериях разума существует много спорных точек зрения. Одни философы считают, что разум — это умение трансформировать окружающую среду в собственных интересах, например, добывать полезные ископаемые или строить города. Но ведь бактерии-металлофаги куда раньше людей начали добывать из почвы и морской воды чистые металлы, а обладатель прекрасно развитых конечностей — осьминог — живет порой в собственно можно, так сказать, построенных поселениях. Интеллект, утверждают другие, проявляется прежде всего в употреблении обширного числа речевых символов, в способности к абстрактному мышлению и анализу, в умении решать математические задачи. Многие в интеллекте видят способность понимать и контролировать взаимосвязи. А есть и совсем широкая формулировка, по которой разум начинается с осознания себя. Ну, по этому определению на практике судить вообще о разуме невозможно. Стоит себе, скажем, баобаб тысячу лет, и кто его знает: вдруг он давно уже осознал и себя, и собственное место в мироздании, вполне ими удовлетворен и философски!
— Но разработаны же специальные системы для определения интеллекта, тесты, шкалы...
— Однако единой системы нет. Наверное, все-таки невозможно провести четкую линию между разумом и неразумом. И судить, что отнести по эту сторону, а что по ту...
— Вот видишь: судить невозможно, а мы судим. Каждый день судим, каждую минуту, на каждом шагу уничтожая какую-то жизнь — бактерии, насекомых, скот, баобаб твой, насчет которого ты сейчас острил. А вдруг он и в самом деле разумен? Или есть гарантия, что нет?
— Абсолютной, стопроцентной гарантии дать невозможно, Боб,— пока чал головой Краснов. — Существует определенная вероятность, что это баобаб окажется как-то по-своему разумен. Но с позиции всего человеческого опыта вероятность подобная ничтожна.
— И потому сбрасывается со счетов.
— Сбрасывается. Органическая жизнь зиждется на движении из одной формы в другую. Иначе не было бы эволюции.
— Так уж бы и не было? — усомнился в категоричности последнего утверждения Чекерс.
— Скорее всего не было бы, — поправился Игорь. — Я все же считаю, что разумная жизнь должна уметь влиять на окружающую среду для достижения отдаленных, несиюминутных целей, значит, при необходимости и видоизменять гетерогенную органику.
— Выходит, что Человек — единственное явно разумное существо и потому имеет право другие существа «при необходимости видоизменять». Так что же нам мешает «видоизменить» горстку кораллов? Или, раз тебе показалось, что они тоже умеют воздействовать на среду, их можно считать разумными? — Ты же сам спросил меня про теорию, Боб. Теоретически колония коралловых полипов могла эволюционировать до образования интеллекта, как любое другое живое существо. Тем более на незнакомой нам планете.
— Не вижу последовательности, Игорь. Кораллы воздействуют на твою руку, на угрожающую тебе барракуду — и ты предполагаешь в них разум и готов поступиться ради них жизнью. Но вот на тебя пытается воздействовать барракуда — и ты объявляешь ее хищником и палишь из станнера, чтобы убить ее. Где логика?
— Я человек, Роберт, и сужу человеческими мерками. Когда на тебя мчатся с разинутой пастью, трудно в этом усмотреть попытку к контакту. Скорее всего это обычные действия крупной хищной рыбы, типичные для любой открытой экосистемы, где идет борьба за выживание. А вот кораллы проявили себя нетипично.
— Перечисли эти нетипичные проявления, если тебе нетрудно, — Черкерс приготовился загибать пальцы. Или, вернее, отгибать, подумал Игорь: сам он, когда вел счет на пальцах, всегда раскрывал ладонь и начинал загибать пальцы с мизинца, — Роберт же выставлял сжатый кулак и на счет «раз» выпрямлял большой палец...
— Фактов немного, — сказал Игорь. — Первое. Ночью, в белом свете, кораллы дают розовые оттенки, а под прожектором и даже после его выключения наблюдается сложное цветное свечение, в котором может заключаться информация. Второй факт. Вчера, когда я хотел отломить коралловую ветвь — не нечаянно, как во время ходьбы по дну, а специально, — то мне на мгновение сковало руку, словно кто-то невидимый пытался попросить не делать ему больно. И, в-третьих, эпизод с барракудой. Она была блокирована при таких обстоятельствах, что я усматриваю в этом лишь одну цель — дать нам с Надей уйти...
— Хорошо. Теперь давай я объясню эти факты по-своему. Начнем со свечения.— Роберт вернул в кулак один из трех отогнутых пальцев.— Не мне тебе рассказывать, сколько в природе люминесцирующих животных. Какими только цветами они не светятся: кто белым, кто желтым, кто багрово-красным. Пойдем дальше, насчет «скованной» руки. Ты сам говорил, что руку тебе могло свести просто от усталости. Могло ведь?
— Могло.
— Вот видишь. И последнее. Вовсе не обязательно, что барракуду кто-то держал, не пускал к вам. Почему бы не предположить, что на нее так странно подействовал станнер?
— Я расшифровал кое-что из записей на лабораторном компьютере, — возразил эколог. — Эта барракуда невосприимчива к станнеру. У нее четыре моторнодвигательных центра, дублирующих друг друга: невероятный запас жизнестойкости. Дать импульс, способный перекрыть диапазон всех четырех центров, наша стан-игла не может. В лучшем случае парализуются два, но барракуда этого даже не почувствует.
— Вот как? Но даже если допустить, что некое силовое поле возникает и генерируют его кораллы, то оба случая могли все-таки быть проявлением элементарного защитного инстинкта. Морской угорь, например, генерирует для защиты электрический заряд. Или актинии. Наше силовое поле может оказаться чем-то наподобие их стрекательных нитей. Нагнулся ты за веткой — щелк, включился блок защиты, агрессор остановлен. Разогналась барракуда в атаке, приблизилась к коралловому кусту, тут-то и включилось силовое поле. Вы-то стояли тихо, не шевелясь.

К удивлению Чекерса, Игорь не стал спорить.
— Да, ты прав, — сказал он, — это не более чем догадка. И собственными силами нам не разобраться. Но все же... Кораллы существуют колониями, а разговоры по поводу «коллективных интеллектов» давно ведутся на Земле. И мне, как человеку с Земли, легче допустить, что мириады разрозненных полипов связались в сложную единую структуру. И предположить, что у этой структуры вероятность разумности больше, чем у любого баобаба. И если, прилетев домой, мы выясним, что кораллы были разумными... Слышишь, Боб, я говорю «были»!

Чекерс посмотрел Игорю прямо в глаза:
— Что ты предлагаешь?
— Уничтожать колонию кораллов нельзя!
— То есть нельзя взлетать?
— Ты представляешь, какие будут последствия взлета? На самой малой ионной тяге средняя температура воды в радиусе шестьдесят метров вокруг дисколета поднимется до восьмидесяти градусов по Цельсию. Рыбы погибнут все. А кораллов в лучшем случае уцелеет процентов десять-пятнадцать.
— Слушай, Игорь, — непривычно тихо и как-то просяще обратился Роберт к экологу, — а может, колония выживет, восстановится? Ведь за века существования у нее должна была выработаться жизнестойкость. Как у той барракуды.
— Возможно, если это колония обыкновенных кораллов. Тогда и разговор вести не о чем. А если предположить, что это мыслящая структура, то на восстановление рассчитывать не приходится. Чем сложнее мозг, тем чувствительнее он к обширным травмам. К тому же кораллы живут в идеальной экосистеме, они неуязвимы, давно уже неуязвимы, а потому не готовы к таким неведомым катаклизмам, как тепловой удар. Это будет конец.
— Короче говоря, — задумчиво протянул Чекерс, — есть два варианта: либо взлетать, либо не взлетать. Первый мы обсудили — колония при взлете, по всей видимости, будет уничтожена. Результат нежелательный...
— Недопустимый, Боб.
— А если мы останемся... — Пилот пробежал пальцами по клавиатуре компьютера и прочитал ответ. — Система жизнеобеспечения дисколета отдельно от прицепа сможет нормально функционировать 108,72 суток. Выходит, мы можем отсидеть на дне еще сотню дней, наблюдая кораллы, а потом все равно придется стартовать. Что это даст?
— Нет, Боб, сидеть нет смысла, — покачал головой Игорь. — За три месяца установить контакт или доказать, что они определенно лишены интеллекта, мы не сумеем — нам это не по силам... Скажи, Боб, есть шанс, что за это время нас успеют найти и поднять без вреда для кораллов?
— Помощь не поспеет, абсолютно точно.
— И сигнал никак не дать, — с досадой сказал Игорь. — Это же надо — не оборудовать дисколет передатчиком!
— Ты не прав, Игорь. Аппаратура сверхдальней связи весит достаточно много, и она есть на прицепе. Зачем перегружать дисколет? Автономно он действует недолго и абсолютно надежен. Конструкторы предусмотрели все, чтобы дисколет к прицепу мог всегда вернуться. Они не предусмотрели только, что экипаж не захочет взлетать.

...В ту ночь кораллы светились сами по себе, без прожектора. Цвета пестрыми волнами перекатывались по рифу, взлетали на утесы и вдруг наверху тускнели. Время от времени беспорядочные узоры начинали складываться во что-то напоминающее геометрические фигуры, но сходство было отдаленным, почти неуловимым, и его вполне можно было приписать игре собственного воображения. Несколько раз напротив окна эколога гирлянды превращались в написанное радужными буквами слово «Надежда». И это было странно, даже чудовищно: на дне инопланетного океана читать обычное имя земной девушки. Но Игорь, помня, как накануне сам выводил эти буквы лучом прожектора из кают-компании, понимал, что объяснить явление можно чем угодно: остаточной флуоресценцией, например, и что любое самое фантастическое объяснение будет куда правдоподобней, нежели видеть в переливах осмысленные сигналы.

Чекерс включил бортжурнал на запись, кашлянул и начал сухо, почти официально:
— Решение, которое предстоит нам сейчас принять, человеку выпадает раз в жизни. Явление, с которым мы столкнулись, каждый из нас имеет право и основание толковать по-своему. Перед нами альтернатива: или гибель всех нас, трех разумных представителей планеты Земля, или гибель коралловой колонии, в которой мы допускаем носителя разума планеты Кайобланко. В общем, надо решать. — Чекерс обвел товарищей взглядом. — Мы голосуем.
Игорь помедлил, побарабанил пальцами по столу.
— Я за то, чтобы остаться.
— А ты? — повернулся Чекерс к девушке.
Не поднимая глаз, Надя чуть слышно проговорила:
— Я считаю, мы должны лететь.
— Значит, я... — Пилот засунул руки в карманы. Помолчал секунду: он так не хотел, чтобы его слово стало решающим. — Мое мнение — надо взлетать. Таким образом, принимается резолюция: взлетать. — Чекерс выключил бортжурнал. — Но мы не должны пренебрегать даже самой малой надеждой на нейтральное решение...
— А что, есть какая-то надежда? — не выдержала Надя.
— Я провел некоторые расчеты. Если мы стартуем не со дна, а с уровня поверхности, температура воды в придонном слое повысится до плюс пятидесяти. У рифа появляются шансы выжить.
— Но как нам подняться? Разве пропеллеры не поломаны?
— Поломаны. У верхнего винта отбиты две лопасти. И починить его нельзя. Но мы можем отрезать две симметричные лопасти у нижнего. И если нам удастся оба винта ненадолго синхронизировать, то, может быть, мы поднимемся до самой поверхности.
— А если мы не сумеем их... синхронизировать? — запнувшись, спросила девушка.
— Тогда от вибрации может разладиться основной двигатель, а это, сами понимаете, что означает для нас. Как только вибрация приблизится к критической, я включаю реактор. Будем надеяться, что до этого успеем подняться до поверхности воды.

Игорь с сомнением покачал головой:
— Надежда совсем слабая, Боб. Рифовые кораллы живут при температуре от восемнадцати до тридцати пяти градусов. Любые отклонения вверх или вниз их убивают.
— Это на Земле...
— Внешне они почти неотличимы от земных. И пределов жизнестойкости кораллов Кайобланко мы не знаем.

«Так узнай!» — чуть не сорвалось с языка у Роберта, но он вовремя осекся: конечно же, Игорь не может экспериментировать на организмах, в которых предполагается разум...
— И все же это единственный шанс, — сказал Чекерс. Потом добавил: — Наш и их.

Вдвоем Игорь и Роберт вытащили из кладовой покалеченные винты, подравняли огрызки лопастей у верхнего пропеллера, срезали две лопасти у нижнего. Получилась пара пропеллеров довольно жалкого вида.

Потом они влезли в скафандры, выплыли наружу. Быстро закрепили винты на оси, стараясь не разговаривать и избегая смотреть по сторонам, словно что-то стыдное и недостойное готовилось их руками...

В половине четвертого по бортовому времени Чекерс приказал занять места и приготовиться к старту. В кабине пилот сидел один: Игорь устроился в нижнем отсеке, чтобы наблюдать кораллы до последнего момента. Надя осталась в лаборатории следить за показаниями биоаппаратуры.
— Внимание! Включаю вертолетный режим,— сообщил Роберт.

По тому, как бросились врассыпную рыбешки, как нырнул под обломками рак-отшельник, Игорь определил, что винты начали проворачиваться. Над дном вспучилось облако мути и стало расти. В нем уже исчезали кораллы, муть закрывала смотровой сегмент... Дисколет качнулся, и почти сразу Игорь почувствовал вибрацию. Она застучала медными молоточками в корпус, заставляя дисколет вздрагивать короткими, судорожными рывками.

— Плохо дело? — спросил Игорь.
— Терпимо! — обнадеживающе крикнул Чекерс. — Мы поднимаемся. Лишь бы вибрация не усиливалась...

Не успел он договорить, как молоточки превратились в глухо звенящий будильник, а рывки слились в неровную, лихорадочную дрожь.

Облако мути росло, расползалось, застилая колонию. Водная толща между ней и дисколетом постепенно увеличивалась.
— На сколько поднялись? — раздался голос Нади.
— Прошли двадцать, — отозвался пилот. — Вибрация нарастает.
— А если сбросить обороты? — предложил Краснов.
— Нельзя. И так идем на самых малых. Чуть сбавить — опустимся обратно.
— Голова... Болит голова! — вскрикнула Надя.

Удивиться, как в такой момент можно говорить о головной боли, Игорь не успел. Будто разъяренный шмель ворвался к нему в мозг. Эколог сдавленно замычал, сжимая виски.
— Терпите, ребята, это от вибрации, — бормотал Чекерс. По голосу чувствовалось, что и ему несладко.

Тридцать метров до поверхности. Пройдена только половина. Поднимутся ли они, продержатся еще полпути?
— Все, — объявил пилот, — вибрация подходит к критической. Пускаю реактор на холостой.
— Нет! Только не сейчас, хотя бы еще десяток метров! — закричал Игорь. — Прошу тебя, Боб, подожди. Если ты запустишь реактор на этой высоте, у них нет шансов...
— Если я промедлю еще минуту, — тяжело дыша, откликнулся пилот, — дисколет может развалиться.
— Боб! Держись, держись до последнего. Пусть они обычные кораллы. Но мы же люди! Держись до последнего!
— Не могу, — прохрипел Чекерс. — Больше не могу, ребята... Сейчас буду давать газ...

Игорь закрыл глаза, вжался в пол. Все его существо будто слилось с дрожащим корпусом дисколета. Он буквально чувствовал беспредельную боль корабельных мышц, рвущиеся нервы приборов, хрустящие кости переборок. Дисколет, построенный для космических путешествий, из последних сил сопротивлялся разрушительной, всепроникающей силе вибрации, и все же Игорь, стиснув зубы, мысленно уговаривал его не сдаваться, приподняться еще, ну хоть на метр еще...

Чекерс выключил пропеллеры, и тут же навалилась какая-то странная, гудящая, сверлящая мозг тишина. Краснов вздрогнул, услышав легкое ворчание набирающего мощь реактора… Все! И никаких шансов на выживание кораллам! Да и какие могут быть шансы, когда от кораллов до дюз всего тридцать шесть метров, подъем прекращен, а раскаленная струя ударит ровно через три секунды...

...Он совершенно отчетливо помнил каждый шаг своей жизни.
Вначале было Младенчество, которого он, конечно, помнить не мог, но, познав ход событий, представлял так ясно, словно все произошло только вчера.

Оно началось, когда завершилось седьмое Великое обледенение. Собственно, обледенение не кончилось тогда, а достигло своей высшей точки, апогея: лед покрывал половину планеты. Но уже не наступал.

Почему он родился именно в то обледенение, а не раньше? Скорее всего потому, что седьмое обледенение было самым мощным. Оно забрало бесчисленные массы воды, и подводное плоскогорье, которому было суждено стать его родиной, всегда находившееся на безжизненной глубине, очутилось вдруг в каких-то полутора десятках метров от поверхности. Это был один из немногих свободных ото льда участков океана, и прежде всего там начало сказываться действие солнца и вулканов: температура воды над плато стала подниматься. Она повышалась медленно, почти неощутимо, на доли градуса в столетие, но этого оказалось достаточно.

Наложились друг на друга, перехлестнулись, сплелись воедино тысячи случайных факторов и невероятным и все же неизбежным образом создали ту самую единственную комбинацию.

На свет появился он — крохотный полип с венчиком тонких щупалец над ротовым отверстием. Жадно загоняй микроскопический корм в полость желудка, он спешил вырасти. Когда пришла пора, на вытянутом трубчатом тельце набухла почка. Не отделившись, почка превратилась в самостоятельный организм, но тем не менее это одновременно был и он сам: их стало двое. А потом еще больше, и еще, и еще...

Мыслей в тот период не было, был лишь великий, всепобеждающий инстинкт размножения. Этот же инстинкт осознал, или угадал, или понял, что незащищенные полипы слишком легкая добыча, что основная часть новых организмов обречена на гибель, не успев отпочковаться, и принялся искать путь к самосохранению. Такой путь нашелся: чтобы выжить, пришлось научиться извлекать из воды кальций, перерабатывать его и откладывать известковым панцирем на нежную эпидерму.

Решение оказалось верным. Громоздясь друг на друга, замуровывая под собой мертвых сородичей, возводя над их опустевшими жилищами очередные этажи каменных келий, недосягаемые теперь для большинства врагов, коралловые полипы стали разрастаться в колонию. Хорошо прогреваемая вода, небольшая глубина, обилие солнечного света, а значит, и пищи — это были идеальные условия для размножения. Высовывая из окошек ловчие усики, хватая добычу и пряча их при малейшей опасности обратно, кораллы слой за слоем доросли почти до поверхности, но там и остановились — отливы регулярно обнажали верхнюю часть колонии, и полипы без воды гибли.
Кораллы устремились вширь, за несколько сот лет заполонили все мелководье и поползли по подводным склонам вниз. Однако тепла и света хватало лишь на сравнительно небольших глубинах, ниже было голодно, и удержаться там удавалось лишь благодаря нитям-арканам, которые научились вырабатывать в себе полипы. Но глубже двухсот метров и нити не помогали, прокормиться там оказалось вообще невозможно.

Популяционный взрыв кончился. Бурная, бездумная репродукция натолкнулась на преграду.

И тогда, зайдя в тупик количественного роста, питаемая первичными, краеугольными инстинктами органической жизни, эволюция повернула в сторону качества.
И родилась первая протомысль.

До той поры каждый отдельный полип выращивал почку лишь в ту сторону, где будущему потомку будет проще выжить и прокормиться, — законы сохранения рода и не допускают ничего другого. Колония сумела переступить через слепые законы и заставить, где нужно, кораллы почковаться вниз, тем самым обрекая потомство на скорую гибель, но надстраивая их скелетами откосы и увеличивая таким образом площадь для новых, полноценных полипов. Это была грандиозная победа — победа интересов всей колонии над интересами составляющих ее отдельных особей.

Снова появилась возможность для развития — отнюдь не та среда, где могла бы разгореться едва затеплившаяся искорка мысли. И потянулись века того сонного, сытого существования, из которого бы так и не удалось выйти, если бы не началось отступление ледников.

От мощного ледяного покрова, голубой эмалью залившего континенты и моря Кайобланко, стали откалываться куски. Ветры и волны носили их, размывая и растапливая, ударяя о берега и сталкивая друг с другом. И когда такой айсберг проходил над Атоллом — а это теперь был атолл, классический кольцевой коралловый риф с лагуной посередине, — разрушения были страшные. Некоторые айсберги цеплялись за плато и надолго застревали на нем, и тогда падала освещенность, резко снижалась температура воды.

Численность колонии сократилась в несколько раз, возникла реальная угроза полного вымирания, но кораллы не сдавались и, борясь за жизнь, лихорадочно мутировали. Так крошечные разобщенные полипы сперва почувствовали своих ближайших соседей, потом установили взаимные связи со всеми остальными полипами в Атолле. Началось бессознательное, инстинктивное объединение живых примитивных организмов, и оно дало результат: каким-то непостижимым образом кораллы научились складывать свои ничтожные в отдельности биомагнитные потенциалы в мощное силовое поле — то самое оружие, которое можно было теперь противопоставить бездушным ледяным «монстрам».

Сначала Атоллу удавалось останавливать лишь небольшие льдинки в миллиметрах от живой поверхности, позже пришло умение удерживать на безопасном расстоянии и отводить в сторону большие айсберги. Это был успех, но еще не триумф. Самые крупные айсберги прорвались через защиту и наносили большой урон. К тому же еще началось активное таяние ледников, и уровень океана стал быстро повышаться. Появилась опасность опять оказаться на той глубине, где никакое поле не поможет сохранить жизнь.

Колонию коралловых полипов ждала бы неминуемая гибель, но колонии уже не было — был он, Атолл, еще не разум, но животное с достаточно высокой организацией, умеющее приспособиться к природным и климатическим невзгодам.

Кораллы начали контролировать свой рост, активизируя почкование в верхней части, заполняя борозды, прорезанные льдинами, новыми полипами, стремясь угнаться за прибывающей водой и удержаться на прежнем уровне от поверхности.

И наступило Детство.
Атолл осознал себя. И среду, его окружающую. И факторы, воздействующие на эту среду. И приемы, которыми можно отгородить себя от нежелательных воздействий. Атолл стал достаточно умным, чтобы понять свою силу и разработать тактику и стратегию самосохранения.

Он принял решение основную массу полипов сконцентрировать у себя в средней части, а вокруг нее надстроить уступы, через которые не прорвутся никакие айсберги. В лагуне Атолл на некоторое время замедлил темп роста, дождался, когда над центральной частью стало шестьдесят метров воды, все прибывающей от таяния льдов, и определил себе эту глубину как оптимальную: она обеспечивала безопасность и гарантировала обилие пищи в лагуне.

Атолл дифференцировал функции различных своих участков, сосредоточив мыслительные процессы в центре, а на периферию вынеся обязанности в основном рецепторные и силовые.

Он окружил себя идеальным, самостоятельно отлаженным микромиром и установил с ним гармоничные отношения. Можно было теперь бесконечно и бесконечно, пока существует океан, совершенствоваться, но...
Атолл вдруг почувствовал одиночество.

И с этого началась Зрелость.
Атолл предполагал, что в океане возможны и другие мыслящие коралловые образования помимо него, он мечтал о них, он даже бредил ими, рисуя в воображении прекрасные, уютные лагуны, где в таком же одиночестве растут и мыслят его братья. Но проверить, существуют они на самом деле или нет, никак не удавалось.

Будь океан помельче, он мог бы засеять дно полипами и проложить к соседям живую коралловую дорогу, но его плоскогорье окружали тысячные глубины. Он пробовал делать упряжки, прикрепляя к рыбам полиповые блоки, достаточно крупные для сбора и хранения информации, но ни один из таких «разведчиков» обратно не вернулся.

Атолл проанализировал неудачу и пришел к выводу, что от рыб не будет толку, пока они не обретут хотя бы минимальный интеллект. И этот интеллект дать им сумеет только он сам.

Он создал теорию генетики, разработал технику генной инженерии с помощью силового поля и модифицированных полиповых щупалец, начал процесс выведения требуемой породы рыб. На это могли уйти тысячелетия, и результат невозможно было гарантировать, но Атолл работал.

И втайне от себя мечтательно надеялся, что, прежде чем он отправит своих посланцев на поиски братьев по разуму, братья сами найдут его. Вовсе не обязательно, чтобы они тоже оказались кораллами. Вполне возможно, они будут похожи на те странные существа, что летают над поверхностью моря. Или на сухопутные создания с материков — их мертвые тела в шторм иногда заносит к нему на рифы. А может быть, явится искусственно созданный посредник, что-нибудь наподобие его сверхрыбы. Неважно, какая у него форма и вид. Главное и обязательное — это будет органическое, живое существо, одаренное способностью мыслить, и оно придет к нему как друг.

Когда огромный металлический «краб» опустился четырьмя лапами прямо ему в середину, Атолл вздрогнул от боли. Но боль была ничто по сравнению с томительно-сладостным предчувствием: свершилось! Толстый панцирь «краба» не давал понять, есть ли внутри жизнь, но, когда из его брюха вышли существа с четырьмя конечностями, Атолл понял сразу и непоколебимо: это они.

Атолл предполагал, что понять друг друга будет не просто, но раз они пришли, они рассчитывают найти с ним общий язык. А он им в этом поможет. Стараясь не причинить пришельцам вреда, он время от времени демонстрировал себя, «проявлял», но, поскольку он понятия не имел, как это лучше делать, ему казалось, что попытки его весьма неуклюжи. Но пришельцы, судя по всему, испытывали то же самое: в их передвижениях, довольно ощутимых для его тела, Атолл пока не видел системы или определенной цели. Но информация постепенно накапливалась, и он надеялся ее в конце концов расшифровать.

Наметились определенные сдвиги: Атолл начал улавливать биополя пришельцев, ему стал различим цвет их эмоций. Найдя нужный диапазон, Атолл теперь продолжал вслушиваться в пришельцев, даже когда те забрались в своего «краба». Как ему хотелось понять их, узнать, что знают они, и поделиться тем, что есть у него! Но все это будет, обязательно будет, раз встреча произошла...

Когда Чекерс остановил пропеллеры и включил тягу, Игорь затаил дыхание, готовясь к резкому падению: пока двигатель не заработает, не поддерживаемый больше винтами дисколет упадет на несколько метров, «провалится»...

Но падения... не было.
Срезонировав с бьющимся в отчаянии, захлебывающимся стыдом бессилия и все же несдающимся разумом Человека, чужой, но нечуждый Разум напряг свои невидимые мышцы и, словно арбузную косточку, выщелкнул дисколет на поверхность.

Включился двигатель, гул реактивных струй слился с шипением испаряющейся воды. Дисколет взлетел вверх и исчез, растаял в небе планеты, уходя к грузовой станции на орбите.

А внизу, на планете со звучным названием Кайобланко, в маленькой подводной колонии кораллов, недоуменно вспыхивали цветные огоньки. Атолл, пытаясь разобраться в происшедшем, снова и снова прослеживал события последних дней. На его коралловых склонах загорались непонятные ему, но явно что-то означающие символы, в которых он все-таки пытался распознать по-русски написанное имя «Надежда».

Впрочем, Атоллу было ясно одно значение этого символа. Он понимал, что пришельцы обязательно вернутся.

Григорий Темкин | Рисунки А. Гусева

Просмотров: 4980