Институт в бухте Оскара

На этот раз дорога в Дальние Зеленцы, поселок Мурманского морского биологического института (ММБИ), заняла у меня… ровно год.

В декабре восемьдесят первого побережье одолевали затяжные шторма. Встал на прикол теплоход «Алла Тарасова», регулярно ходивший вдоль северного побережья Кольского полуострова. Вцепившись швартовами в кнехты причалов, грустили в гаванях суда самого института. Отменили автобусные рейсы на Североморск и Туманный. На пятые сутки ветер достиг сорока метров в секунду. Словно не слишком добротные нитки, лопались полудюймовые оттяжки опор ЛЭП, с Дальними Зеленцами прервалась даже телефонная связь. После недельной гостиничной маеты ничего не оставалось, как возвращаться восвояси. И вот снова заполярный декабрь.

Время, когда солнце здесь совсем перестает показываться из-за горизонта, блекло-серый, сумеречных расцветок «день» сокращается до двух с половиной часов, а атмосферное давление скачет с безудержной лихостью расшалившегося жеребенка.

— Зимой погода бывает у нас любая, кроме хорошей, — посетовал мне как-то Анатолий Федорович Федоров, один из заместителей директора ММБИ, которого я знаю уже лет десять, — но в первый раз приехать к нам нужно обязательно зимой. Иначе картина будет неполной.

...Коротко прогрохотав траками по обледенелому, до снежинки вылизанному ветрами асфальту, наше гусеничное тракторное средство (в просторечье гетеэска) круто развернулось, на мгновение присело, словно бегун перед стартом, и с надрывным стоном вентиляторной турбины начало карабкаться вверх, на крутизну стиснутого сопками распадка. И сразу же в прямоугольном кабинном иллюминаторе замерцало густо-густо-синим, заискрилось серебряно-белым нечто трудно-описуемое.

Даже на минуту оторваться от этого зрелища казалось невозможным. А вот спутники мои были к нему совершенно равнодушны. Намаявшись за день в снабженческо-организационных хождениях по мурманским учреждениям, они дружно дремали от Падуна, где мы сменили колесный вездеход на гусеничный, до самого Большого дома — нового жилого корпуса института.

Звякнул шпингалет, запиравший снаружи дверцу кабины, чей-то очень знакомый голос возгласил некогда уже слышанное:
— Для полярных моряков нет дверей и нет замков.— И через мгновение меня по-медвежьи стиснул коренастый пышнобородый увалень в черном выворотном тулупчике.
— Вадим?! Ты здесь?
— А как же? — отозвался он. — Куда мне от фермерского дела?

В последний раз мы виделись шесть лет назад. На стеклянно-прозрачной голубизне губы Зеленецкая Западная чуть покачивалось странное сооружение — нечто вроде громадной, с частыми переплетами оконной рамы, опирающейся на два почти метровой толщины резиновых «кокона».

Я опасливо жался к леерному ограждению, а Вадим в таком же, как сегодня, тулупчике, в тяжеленных рыбацких ботфортах почти на корточках, но уверенно продвигался по узенькому, в пару ладоней, грубо отесанному бревну, вколачивая в него через равные расстояния: «один сапог — один молоток — точно полметра», здоровенные гвозди.

В бухточке закладывалась тогда первая на нашем Севере подводная плантация мидий. Закладывалась, прямо скажем, почти на одном энтузиазме молодых. Лаборатория белковых ресурсов Арктики другого — Полярного рыбохозяйственного института — не насчитывала и полутора десятка сотрудников. Своими руками приходилось ставить жилье, сооружать причал, монтировать плоты для размещения садков и сшивать из обрывков сетного полотна сами садки. Потом, в отлив, — собирать на естественных мидиевых банках посадочный материал, сортировать, вылавливая крупные образцы, размещать по садкам и вывязывать из них длиннющие, в шесть этажей, «гирлянды» и развешивать на плотах...

Вадим Руденко, экспедиционник и вечный бродяга, мастер на все руки, был тогда первым помощником Федорова. Помощником толковым. Через три года существования подводной фермы выход нежнейшего, целебного и деликатесного продукта превысил все рекорды, когда-либо достигавшиеся сухопутными животноводами — пять-шесть килограммов чистого мяса с квадратного метра акватории. И пожалуй, не следовало слишком удивляться, встретив его здесь, среди молодых сотрудников института, занятого поисками своих заполярных ключей к решению задач Продовольственной программы.

Прибрежная целина

Второй час утра. Мы только-только разгрузились. В довольно просторной кухне тепло и уютно. В уголке под люминесцентной люстрой зимний мини-сад: королевская вирджиния, обезьянье дерево, непритязательный вьюнок и даже уроженка совсем уж южных стран — настоящая, хоть и карликовая, агава.

Я еще не успел согреться после не очень-то уютного пассажирского «салона» гетеэски и с наслаждением прихлебываю удивительно ароматный, тундровыми корешками и травами приправленный чай. На выскобленном до белизны столе — варенье из мало ведомой москвичам морошки, какая-то вяленая рыба, удивительной пышности хлеб местных пекарей. И хозяин — неважно, что заступать ему на вахту в 8.30,— по хорошей, строжайше соблюдаемой в институте военно-морской традиции, с трехминутным опережением распорядка, начинает вводить меня в курс.

— Было время, когда вся сфера познания довольно четко разделялась на две как бы подобласти: науки прикладные, непосредственно связанные с практической деятельностью человека, и фундаментальные, строго академические. Сегодня мы знаем — такое противопоставление глубоко ошибочно. В наши дни все чаще и чаще результаты именно таких, казалось бы, сугубо теоретических исследований становятся важнейшими опорами, что ли, материально-технического прогресса...

Задачу, стоящие перед мурманскими гидробиологами — изучение биологической продуктивности Мирового океана, разработка рациональных методов использования его биоресурсов и их воспроизводство. Это и постижение тонких, скрытых взаимосвязей, которым подчинено все обитающее в океане.

Способна ли хозяйственная деятельность человека стать действенным фактором экологической эволюции? Тут есть о чем призадуматься.

Вот два примера для размышления.
Интенсивный отлов стада баренцево-морской трески свел почти к нулю популяции наиболее крупных особей, питавшихся в основном рыбкой-песчанкой. Вид не погиб, у него есть свой резерв сохранения жизнеспособности. Однако сегодня осталась вживе лишь мелкая треска, для которой песчанка — аппетитная, но по габаритам, простите, непрожорная пища. И на высвободившуюся кормовую базу с бешеным азартом устремился атлантический кальмар, о котором в прежние времена на здешнем побережье разве что слыхом слыхали да в книгах читывали. Два года назад тут, в бухте Оскара, у самого, можно сказать, порога института, здоровенных, в два хороших кулака, кальмаров в отлив собирали до пяти штук на квадратном метре обсушки.

Даже не желая этого, человек перестроил механизм, управляющий «пропиской» целого вида! А с пользой ли? Очень непросто дать уверенный ответ...

Или еще деталь. Пример из области мидиеводства. Ферме, что в губе Зеленецкая Западная, не исполнилось и десяти лет. Главный природный враг мидии — морская звезда, организм сугубо придонного образа жизни. Даже ее личинка не поднимается выше полуметра над грунтом, сама же звезда вообще и на сантиметры подвсплывать не способна. Но, «чуя под носом» плантационные плоты с обильным и лакомым кормом, хищник изменил тысячелетиями сформированным привычкам. И придонную звезду вдруг стали обнаруживать в самых верхних садках гирлянды, до которых ей добирать надо десять, а то и пятнадцать метров. Как обучились этому личинки существа, обладающего лишь примитивнейшей нервной системой? Загадка. Одна из очередных. И очень многих, которые природа способна поставить перед человеком.

— Лаборатория цитологии и гистологии, — говорит Федоров, — предмет особой гордости института. Электронный микроскоп и прочее сложнейшее оборудование позволяют вести исследования субклеточных структур — вплоть до молекулярных. Их цель — создание всесторонне обоснованных режимов выращивания важных для северного бассейна промысловых «стад» трески, камбалы... В лабораториях ихтиологии, физиологии и эмбриологии на столь же серьезном уровне ведется комплексное изучение биологии лосося. Именно комплексное. Задача актуальнейшая — в деталях познать все жизненные механизмы искусственно разводимой семги и той, что обитает в естественных условиях. Ведь в стране десятки рыбоводных заводов научились стимулировать нерест, инкубировать икру, выращивать молодь. А промысловый возврат этой одомашненной, в тепличных условиях воспроизведенной семги в общем-то невелик. Она плохо кормится. Не умеет уходить от хищников. Гораздо больше подвержена заболеваниям. А где «сбой»? В чем биотехника рыбоводства противоречит законам сохранения вида? Вон сколько вопросов. И на все надо отыскать ответ.

Один из сорока

В восемь пятнадцать утра мы отправляемся в институт. Большой дом в эту пору пустеет, практически все, за исключением малышни, его обитатели — сотрудники ММБИ — привязаны к его рабочему расписанию.

Моя первая встреча в этот день с Валерием Деревщиковым; ему двадцать три года, он водолаз второго класса. Место работы — лаборатория подводных исследований ММБИ. Он плечист и статен, как боксер-средневес, у него окладистая русая борода, ясный взгляд и еще юношеский румянец.

А его путь сюда, к началу океана, начался шесть лет назад в небольшом городке Светловодске, что на берегу Кременчугского водохранилища. Тогда он прочитал изданную «Молодой гвардией» книгу А. Чернова «Гомо акватикус». И загорелся... В ход пошли бочка из-под солярки и баллоны использованных огнетушителей, футбольные камеры и автонасос, противогазные маски, куски плексигласа, даже оконная замазка. К середине сезона, благо он в Кировоградской области достаточно длинен, у него было все. Водолазный, так сказать, колокол, получился.
А дальше?

К профессии аквалангиста он шел по-прежнему целеустремленно и яростно. Начав с самодельного снаряжения, от которого у любого подводного аса могло бы прибавиться седины на висках, придя на действительную, сумел пробиться в водолазную школу, отслужив — добился того, что его пригласили в ММБИ.

За год до увольнения в запас Деревщиков написал сюда, в Дальние Зеленцы, кандидату технических наук, шефу подводных исследований ММБИ Вячеславу Евгеньевичу Джусу с просьбой найти ему место в составе лаборатории.

Акванавт и изобретатель, один из создателей первых отечественных подводных домов В. Е. Джус, человек педантичный и сдержанный, отозвался о Валерии лаконично: «Работает с бесконечным увлечением, гидронавт по призванию, а в будущем, убежден, серьезный ученый. В занятиях методичен, неплохо стартовал в заочном Гидромете, к тому же очень чуток к металлу».

Здесь, конечно же, нужно небольшое пояснение. Почему в группе подводников придают такое значение «чувству металла»? Институт-то биологический. Цитология, ихтиология, физиология, эмбриология, гидрология, гидрохимия, даже палеоэкология — сколько чисто научных профилей у ведущих лабораторий. И для всех главным поставщиком достоверных данных о творящемся в глубинах и даже под ложем Баренцева, Белого, Северного морей служат прямые подводные исследования.

Несложно, получив от снабженцев серийно выпускаемый погружной аппарат, оборудовать его заключенной в бокс фотокамерой, системой мощных светильников и импульсных вспышек. Кстати, и это дает очень немало, в частности, достоверные фотодокументы; а институтский гидростат «Ярнышная» позволяет работать на глубинах до трехсот метров. Но коллективу лаборатории приходится решать конструкторские задачи и посложнее.

Представьте себе как бы водного паука, у которого вместо туловища автоматически действующий фотоблок, а конечности выполняют роль дальномера. Система срабатывает, когда объектив находится на строго определенном расстоянии от дна — деталь первостепенная для точной и масштабной съемки.

В самодельный бокс можно поместить и широкоформатную камеру, и двухобъективный стереокомплект — именно они помогают получать планшеты рельефного изображения дна и его обитателей. Анализ их позволил коллективу ММБИ разработать рекомендации по рациональным, не подрывающим возможностей популяции вида режимам промысла морских ежей. Тех самых, чья икра на международном рынке по цене немногим уступает чистому золоту. Оказалось, что добычу этой икры можно увеличить на двадцать пять процентов. А в основе успеха что? В немалой степени упоминавшееся «чувство металла». То есть умение не только спроектировать, но и своими руками собрать уникальную исследовательскую установку. С ее помощью собран, кстати, и материал, позволивший поднять на деловой уровень вопрос о промышленной добыче морских звезд — ведь продукт из них — прекрасная минеральная подкормка скоту и птице.

Но не будем забегать вперед. Пока расскажем о задачах первоочередных.

О том, что уже близко...

Общий состав сотрудников ММБИ не очень внушителен. Со всем персоналом, в том числе и техническим, и трехсот человек не наберется. Процентов двадцать из этого количества числятся по отделу кадров в списке «молодых ученых». Термин формально нигде не узаконенный, но в чем-то очень примечательный. Ибо именно они, молодые, особенно комсомольцы, со всей ответственностью проявляют себя на главных «нервных узлах» всей работы ММБИ.

Владимир Макаров, младший научный сотрудник лаборатории макрофитов, в отличие от Деревщикова не сразу определил свое место в жизни. Увлекался боксом, математикой. Поступал в Ленинградский горный и слесарил на Соломбальском машиностроительном. А подружился с ребятами из Архангельского опытно-водорослевого комбината и тоже стал аквалангистом-профессионалом. Завершилось все это биофаком и серьезным, видимо, уже надолго, увлечением водорослями. С каким увлечением Володя Макаров рассказывает о водоросли ламинарии! Чудо-трава! Впрочем, послушаем молодого ученого.

— В общечеловеческом рационе водоросли — с удивительной близорукостью обойденный пасынок. Ведь в пище сухопутного происхождения продукты растениеводства главенствуют над животноводством. Да, в одних регионах мира потребляют больше мяса, в других — меньше, но фрукты и овощи, зелень дикорастущую и выращиваемую, хлеб и каши едят практически все. А водоросли? Кто оценил их по достоинству?

И в самом деле — кто? Я слежу за всеми изданиями, посвященными марикультуре — морскому фермерству, и знаю, что в КНР сейчас ежегодно выращивают свыше полутора миллионов тонн ламинарии, а у японцев объем продукции водорослевых ферм — треть миллиона тонн. Знаю, что и на нашем Дальнем Востоке культура потребления морепродуктов достаточно высока. К свежей ламинарии с лучком и уксусом приморцы давно приохочены. Но, в общем-то, в своих пищевых традициях человек очень консервативен. И предложить, например, англичанину вместо ростбифа...

— Почему вместо? В той же Японии почти девяносто процентов используемых в животноводстве кормов — продукция морских ферм. И не только потому, что на их островах очень непросто заниматься кормопроизводством. Доказано: морские луга полезны всем видам скота. Водорослевый рацион заметно повышает привесы животных, молочную продуктивность, общую жизнеспособность. И это естественно — ведь все живое вышло из моря. Здесь, на Мурмане, такое их использование тоже не в новинку — на что годятся морские травки, превосходно знали наши предки-поморы. Проблемой этой еще в двадцатые годы занимались советские ученые. Но тогда запасы трески, пикши, атлантической сельди представлялись неисчерпаемыми. И серьезного внимания водорослям хозяйственники не придали. Сейчас положение иное. Продовольственная программа требует резкого увеличения производства кормов для скота. А тут ведь тундра. И побережье — самое начало океана. Сено с «материка» здесь на вес золота.

В общем, ММБИ вместе с Севтехрыбпромом уже запланировали создание действующей модели изготовления сельхозкормов из нескольких видов водорослей. Однако водоросли необходимы самым разным отраслям народного хозяйства: парфюмерная и пищевая, медицинская и электротехническая промышленность, производство смазочных материалов и глубинное бурение требуют все большего количества альгинатов и монитов. Добывать их иначе, чем из водорослей, человечество пока, увы, еще не научилось.

Где выход? Обирать естественные запасы? С сегодняшними потенциалами человек выскребет их быстрей, чем треску и селедку. Остается одно — выращивать. Нашим дальневосточникам в этом направлении кое-чего уже удалось добиться. Есть биотехника, есть неплохая продуктивность. Но то Дальний Восток! А что Север? Ведь здесь гигантская протяженность прибрежий, бассейны морей, практически не затронутые загрязнениями, здесь шельфовая «целина»! Не использовать ее возможности было бы недопустимо.

— Мы и будем учиться, готовиться к поднятию целины.— Владимир Макаров задумчив, серьезен. — Учиться на практических моделях.
— Моделях плантаций?
— Опытно-производственных комплексов. Одна гектарная плантация в Белом море уже создана. Вторая, такая же по площади, закладывается неподалеку от института. Место выбрано удачно, договоренность с прибрежными хозяйствами имеется...
— Хозяйства? И какие?
— Животноводческие фермы летом дают больше молока, чем это нужно населению. Поэтому мы планируем на Териберском рыбокомбинате наладить выпуск плавленых сырков с ламинариевым наполнителем. Будем работать и над получением оптимальных по пищевой ценности морских кормов для животноводческих ферм. На днях об этом заключен договор с Севтехрыбпромом. Ну и поставки на Архангельский водорослевый комбинат. В общем, о сбыте нашей продукции можно не беспокоиться, затоваривания не случится...

Путь мой сюда, длиной в целый год, привел, пожалуй, к самому интересному. Хозяйства по выращиванию водорослей и беспозвоночных деликатесных обитателей северного шельфа делают первые шаги. Зато какие! Тема, над которой работает Владимир Николаевич Макаров, уже стала своеобразной рекордсменкой института по сумме средств, предоставленных заинтересованным заказчиком — Всесоюзным объединением «Севрыба». Значит — перспективы реальны.

Мурманск — Дальние Зеленцы

Ян Сороко, наш спец. корр. | Фото В. Джуса и В. Хасанкаева