Путешествие на озеро Туркана

01 февраля 1981 года, 00:00

Путешествие на озера Туркана

Как напугать хамелеона

Керичо встречает путников своей обычной погодой. Сколько бы раз я ни подъезжал к этому городку по отличнейшей дороге, построенной по контракту югославами, как правило, попадал под дождь. Всю дорогу от Накуру ясное солнце, безоблачное небо, не предвещающее ненастья, и вдруг — словно ты миновал невидимую границу — по крыше машины начинают барабанить дождевые капли. Причем это не просто мелкий дождичек, а настоящий ливень, иногда с градом. Постучав десять-пятнадцать минут, дождь так же неожиданно прекращается, снова палит нещадное тропическое солнце.

От земли поднимаются горячие испарения, которые, кажется, можно зажать в ладонь, а потом рассматривать как какое-то косматое чудище. Недаром Херичо стало центром чаеводства Кении: здесь сосредоточено до семидесяти процентов чайных плантаций страны, принадлежащих главным образом английской монополии «Брук Бонд». Куда ни кинешь взгляд, всюду изумрудный ковер чайных кустов с еле различимыми нитями междурядий, по которым, быстро обрывая листики обеими руками, неторопливо пробираются сборщики чая в желтых прорезиненных фартуках с высокими плетеными корзинами за плечами. Чай в этих местах собирают практически круглый год, ибо круглый год здесь много влаги и солнца. Впервые меня знакомил с кенийским чаеводством управляющий одной из местных компаний мистер Смит, спокойный, рассудительный, знающий дело англичанин. На мой наивный вопрос о том, что нужно для чайного куста, он ответил: «Как можно больше солнца, как можно больше влаги и, конечно, определенная высота над уровнем моря».

— Ну а почва, она ведь тоже имеет значение?

— О да, почва должна быть очень хорошей, и здесь она именно такая.

Смит подвел меня к траншее, подготовленной для посадки деревьев, легко спрыгнул в нее и наглядно показал полутораметровый слой темно-красной почвы, не уступающей, по выражению Смита, украинским черноземам.

— У вас есть пословица, кажется, она звучит так: воткни, в землю трость — вырастет кеб.

Я догадался: воткни в землю оглоблю — вырастет тарантас, и подтвердил Смиту его осведомленность в русских поговорках.

— Вот и в Керичо такая же почва, только она не черного, а красного цвета. Не кажется ли вам, что природа не предусмотрела вашу революцию, а то бы она поступила наоборот — черноземы переместила в Африку, а красноземы в Россию?

— Вы уверены, мистер Смит, что революция не придет в Африку?

— Увы, она уже идет, и значительно быстрее, чем нам хотелось бы.

Впрочем, я не думаю, что от революции, которую совершил Джомо Кениата, компания «Брук Бонд» сильно пострадает.

Дипломатично промолчав, про себя я подумал, что мистер Смит в общем-то верно оценивает путь, выбранный Кенией после завоевания независимости. Крупные иностранные компании по-прежнему процветают в этой суверенной стране. Если говорить о чае, то доля мелких африканских хозяйств в его экспорте не превышала в то время 25 процентов. Все остальное производство было сосредоточено в руках монополий, главная из которых «Брук Бонд».

Мы заговорили со Смитом о перспективах машинной уборки чая. Я чувствовал себя в известной степени «подкованным» в этом вопросе, поскольку недавно в Кении побывал директор Дагомысского чаеводческого совхоза Краснодарского края У. Г. Штейман, рассказывавший о проблемах чаеводства в нашей стране. О машинной уборке он говорил как о реальном выходе для чаеводов Грузии и Северного Кавказа: проблема в том, что все меньше находится охотников убирать чай руками, ибо работа эта трудная, утомительная. Оказалось, что Смит не хуже меня сведущ в машинном сборе чая, бывал у нас в Грузии, видел все своими глазами и убедился в плюсах и известных минусах машинной уборки.

— Нет, мы не намерены, во всяком случае в обозримом будущем, применять машины на уборке чая. Во-первых, надо перепланировать все плантации, пересадить все кусты, то есть начать все сначала. Слишком дорогое удовольствие. Во-вторых, и это немаловажно, может снизиться качество чая.

Смит подвел нас к чайному кусту и сорвал с верхушки несколько нежных трехлистников.

— Разве самая тонкая машина в состоянии снять с куста этот крохотный пучок? Она неизбежно срежет соседние грубые листья, из которых хорошего чая не получишь. Пустить эти листья в переработку и получить из них чай — это все равно, что заварить веник, кажется, так у вас говорят,

— Говорят, но у нас не хватает рабочей силы.

— Я это знаю, вам без машин не обойтись. А мы еще можем позволить себе роскошь убирать вручную. Кстати, вы заметили, что чай у нас собирают в основном мужчины? Женщины на уборке чая работают лучше, у них тоньше пальцы, движения рук быстрее, но работы для всех не хватает, вот и приходится брать мужчин — кормильцев семьи, хотя платить им надо больше.

— Интересно, сколько же?

— Ну, шиллингов пять-шесть, — несколько стушевавшись, ответил Смит.

Пять шиллингов! Столько в то время стоила пачка американских или английских сигарет! Европейцу трудно представить, как можно на такую мизерную зарплату прокормить семью, как правило, многодетную, ибо рождаемость в Кении одна из самых высоких в мире. Сборщики чая принадлежат к разряду сельскохозяйственных рабочих — наименее оплачиваемой категории наемных трудящихся. От беспросветной нужды спасает клочок общинной земли, но ее остается все меньше: Керичо с его плодородными почвами и благодатнейшим микроклиматом давно стало районом интенсивного развития капиталистических форм землепользования, где общине уже нет места.

Помнится, с Василием Песковым, приехавшим в Кению, мы любовались с высокого нагорья расположенной в зеленой долине и видной как на ладони деревней, сборщиков чая из народности кипсигис. Деревенька, огороженная живым, подстриженным по линейке кустарником, с аккуратными круглыми белыми хижинами под конусными крышами из тростника, так и просилась в кадр. Как потом я выяснил, такие деревни строит чайная компания и сдает внаем своим рабочим. Совсем неплохо! Но таких деревень со сносными бытовыми условиями единицы, построены они на туристских путях как бы напоказ. Глядя на них и зная истинное положение сельскохозяйственных рабочих, невольно вспоминаешь о «потемкинских деревнях», что возводил светлейший князь на пути следования кортежа императрицы Екатерины II.

Потом Смит показал фабрику по переработке листа; она одна из старейших в этом районе, но оборудование на ней самое современное, включая электронику. Все здесь рассчитано так, что убранный утром лист в тот же день перерабатывается и практически никаких потерь нет. Кенийский чай, по словам Смита, почти не страдает болезнями и высоко ценится на мировом рынке. В его вкусовых достоинствах меня убеждать было не надо: каждый год в течение семи лет, приезжая в отпуск, я привозил в подарок московским друзьям кенийский чай, и лучшего сувенира они не желали — так всем полюбился этот ароматный, цвета червонного золота напиток. Кстати, кенийские чаеводы высоко оценили качество краснодарского чая, образцы которого привозил с собой У. Г. Штейман. Мне запомнилось «чаепитие» в Кенийской ассоциации развития чая, представляющей интересы мелких африканских фермеров. Словно священнодействуя, африканские знатоки маленькими глотками отпивали красный ароматный напиток с предгорий Кавказа и с трудом верили, что этот прекрасный чай вырастили не на экваторе, а где-то между 43-м и 44-м градусами северной широты.

По пути на озеро Туркана наша маленькая экспедиция не отказала себе в удовольствии испить чая в «Коричо ти отель». Сидя под тентом, мы любовались плантациями, спускавшимися к горной речушке и вновь поднимавшимся на противоположном холме. Из объяснений мистера Смита я забыл упомянуть о том, что большое значение имеет продуманная посадка деревьев строгими полосами, расчертившими чайные плантации: создавая тень, деревья оберегают чайный лист от ожогов солнца. Для посадок отбирают определенные породы по такому принципу: когда одни деревья роняют листву, она появляется на других, чтобы в любое время года плантации находились в тени. Причем, как подчеркивал Смит, это целая наука.

В то время как мы философствовали о щедрости земли, сполна вознаграждающей человека за его разумные труды, о взаимозависимости и взаимосвязанности в природе того же чайного листа, солнца, дождя, высоты деревьев, дающих тень, наш Географ высмотрел на соседнем кусте бугенвилии хамелеона и начал со всех сторон «расстреливать» его из своих многочисленных фотокамер, восклицая при этом: «Какой великолепный экземпляр, вы себе не можете представить, объехал пол-Африки, а такого вижу впервые!» Хамелеон действительно производил впечатление своим крупным размером, расцветкой и, я бы сказал, важностью. По всей видимости, это был самец трехрогого хамелеона Джексона. Одно не нравилось Географу — хамелеон не менял свою окраску, хотя эта его способность вошла в поговорку. Добиваясь необходимого эффекта, мой экспансивный спутник почти вплотную подносил объектив к глазам хамелеона, стараясь напугать его. Но тот лишь вращал их в разные стороны независимо друг от друга, сохраняя невозмутимое спокойствие.

Манипуляции Географа вокруг хамелеона привлекли всеобщее внимание, и вскоре к нашему столику подошел метрдотель и от имени менеджера сказал: «Попросите, пожалуйста, бвану (Господин (суахили).) кончить фотографировать. Хозяин извиняется, но говорит, что хамелеон уже устал». Географ убрал камеры, отыскал менеджера отеля, принес извинения за беспокойство, доставленное хамелеону, но спросил все же, почему тот ни разу не изменил окраску.

— Видите ли, сэр, — ответил менеджер, — хамелеоны меняют окраску, когда сильно испугаются. Очевидно, вы не напугали моего хамелеона. Вот если бы рядом появилась змея...

Овиди, ставший свидетелем разговора с менеджером, искренне, с удовольствием смеялся и надолго запомнил эту сценку. Когда в дороге нам приходилось что-то «выколачивать» — ночлег ли в хижинах, зарезервированных туристами, ведро ли воды на последней бензоколонке на краю пустыни, еще что-либо «дефицитное», он неизменно говорил: «А жаль, что не захватили с собою змею». А вообще у Овиди и Географа были отличные дружеские отношения.

Рыбная ловля стала для нджемпс важным источником дохода

«Долина уныния»

Наша ночевка в городе Элдорет не укладывается в традиционные представления об африканском сафари. Дело в том, что мы порядком замерзли, хотя спали не под открытым, удивительно звездным небом, а в местном отеле под шерстяными одеялами, и, выглядывая на улицу, завидовали ночным сторожам, расположившимся группами около жаровен с древесным углем или у ярких костров, разведенных прямо на асфальте около охраняемых магазинов и отделений банков. После этой холодной ночи на краю нагорья с первыми лучами солнца мы начали спускаться к жарким полупустыням, в плоской чаше которых лежало озеро Баринго. Дорога шла крутыми петлями, и видимость то сужалась до полоски поросшей кустарником скалы, то вдруг расширялась до самого горизонта безбрежной ослепляющей долины, как бы покрытой прозрачной разноцветной кисеей, стирающей реальные очертания предметов до расплывчатых символов пейзажа в феллиниевском «Амаркорде». Необычную световую гамму в долине создавали испарения сернистых источников, во множестве впадающих в озеро.

Жизнь, казалось, навсегда покинула пыльные, почти лишенные растительности берега Баринго. Но где там! На воткнутых в землю кольях сушились рыбацкие сети, на вешалах вялилась рыба — неизменная телапия, которая водится почти во всех пресноводных озерах Кении и постоянно значится в меню даже самых дорогих ресторанов. На самом озере мутную, а местами желтую воду бороздили, обходя многочисленные острова, легкие лодки рыбаков из племени нджемпс. Эти люди в давние времена выделились из единого гордого племени масаев, упорно продолжающих сопротивляться современной цивилизации и остающихся скотоводами-кочевниками. Нджемпс, напротив, прочно осели на берегах Баринго, занимаются рыбной ловлей и земледелием. Они одними из первых создали кооператив по совместному освоению и обработке земель, а на отвоеванных у болот плодородных илистых почвах разводят не только кукурузу и другие культуры для собственного потребления, но и выращивают на экспорт лук и дыни.

Принято считать, что кочевники по натуре своей индивидуалисты. Однако дело тут скорее в условиях существования, которые порождают обособленность. Стоило измениться традиционному укладу, и это нашло отражение в психологическом настрое членов племени нджемпс. Коллективный труд по освоению земель пришелся по душе бывшим кочевникам. Объединились в кооператив и рыбаки. На их вооружении не только лодки собственной конструкции, которые люди нджемпс и живущие бок о бок с ними туген сооружают из легких — легче пробки — стволов местного дерева амбач, но и моторный бот, и плоскодонки заводского производства, и нейлоновые сети, приобретенные за счет государственного займа.

Но куда девать рыбу, которой с приходом современной техники стали вылавливать куда больше, чем раньше? По-прежнему сушить на вешалах и по дешевке продавать перекупщикам? На помощь пришла государственная Корпорация развития промышленности и торговли, построившая на акционерных условиях на берегу озера холодильник и небольшую фабрику, изготовляющую рыбное филе Благо от Баринго до городов нагорья — Элдорета, Китале, Накуру, Ньерида и самой столицы Найроби — не так уж далеко и дороги есть. К тому же хоть и медленно, но преодолеваются старые предрассудки, из-за которых почти половина африканского населения страны не берет в рот рыбы.

Теплые воды Баринго способствуют развитию планктона, и рыбы в озере, как сказали бы подмосковные рыболовы, навалом. Когда, купаясь в озере — а удержаться от этого трудно, хотя купание и небезопасно из-за возможности схватить шистоматоз, — становишься на дно в зарослях прибрежной растительности, телапия так и бьет по ногам Нджемпс и туген считают, что у рыболовецкого кооператива хорошие перспективы и рыбы на их век хватит. А если еще начать разводить окуней — нильского, достигающего веса ста и более килограммов, и черного канадского, который хорошо прижился в озере Найваша, то маленькое Баринго может стать одним из самых добычливых и посещаемых туристами озер Кении Уж не потому ли так гордо носят свои шикарные львиные шапки старейшины нджемпс, встречаясь с прибывающими из Найроби деловыми людьми и туристами?

Одна из достопримечательностей Баринго — расположенная на уединенном полуострове ферма по разведению змей, которую основал старший сын знаменитого антрополога Л. Лики — Джонстон Десятки обученных африканцев отлавливают и свозят сюда тысячи ядовитых змей — кобр, гадюк, мамб, у которых регулярно берут яд для медицинских целей Ферма Лики экспортирует в зоопарки и террариумы многих стран скорпионов, черепах, тарантулов, ящериц и другой «товар», глядя на который нервным людям становится не по себе. Подобное скопище пресмыкающихся я видел второй раз в жизни после знаменитого террариума в Сан-Паулу. Ферма Дж. Лики, собственно, не научное учреждение, а коммерческое предприятие. Внешне она мало походит на бразильский террариум, не имеет капитальных построек и скорее напоминает... пасеку, где ульи заменены просторными клетками, в которых среди камней и песка живут свивающиеся в зловещие клубки обитатели пустынь Восточной и Центральной Африки. В отличие от настоящей пасеки ферма обнесена плотными рядами проволоки и охраняется африканскими стражами, вооруженными копьями. Любопытный парадокс: Дж. Лики, посвятивший себя изучению змей, аллергичен к противоядиям и рискует жизнью, если будет укушен. «Доят» змей и собирают смертоносный «урожай» хладнокровные африканцы из племени туркана.

Новички, приезжающие из Европы на работу в Кению, бывают весьма напуганы рассказами о «змеином рае» в кенийских саванне и пустынях. Я знал многих моих коллег, которые в любое сафари — будь то поездка на охоту, рыбалку или просто вылазка на прогулку в Национальный парк — обязательно брали с собой шприцы и сыворотку против змеиных укусов, а прежде чем расположиться на пикник, долго совещались, как бы не попасть в компанию змей, и даже тянули жребии, на чью долю выпадет опасная миссия с пристрастием осмотреть каждое подозрительное дерево или камень.

Я прожил в Кении семь лет, много путешествовал по ней, как рыболов пробирался в поисках новых заветных мест нехожеными дебрями, спускался по кручам, цепляясь за первую попавшуюся лиану, лишь бы удержаться на ногах и не свалиться в пропасть, но признаюсь (хотите верьте, хотите нет!), что живую змею, кроме фермы Джонстона Лики, видел всего один раз в... ванне собственной квартиры. Змея была небольшая, черненькая, каких-либо агрессивных намерений не проявляла. Но змея же! Не будешь же, черт возьми, вместе с ней купаться в ванне. Короче говоря, змею пришлось убить. Ну а дальше? Может быть, в доме завелся целый клубок каких-нибудь смертоносных «пятиминуток». Менять квартиру? Догадались отправить змею на экспертизу в террариум при Национальном музее Найроби. Через несколько дней на официальном бланке пришел ответ такого содержания: «Дорогие сэры! Обнаруженная в доме № 2 по Ленана-роуд и присланная на исследование змея абсолютно безвредная. Она принадлежит к семейству так называемых «домашних змей» и, по преданию, приносит в дом мир и благоденствие. Пожалуйста, впредь не убивайте этих змей. Если Вам все же неприятно их присутствие в доме, просим отлавливать и присылать к нам в живом виде. Примите уверения и т. п.» Я на всякий случай поинтересовался у Джонстона Лики, как отловить змею, забравшуюся в ванну, но воспользоваться советом не пришлось. Зато появилась прекрасная возможность все семейные неурядицы, даже самые пустячные (у кого их не бывает!), считать возмездием за принятый на душу грех — убиение доброй домашней змейки.

Жители Баринго, с которыми мы советовались о дороге на озеро Рудольфа, в один голос говорили, что они не помнят, когда в последний раз в том направлении проходила машина, и советовали ехать на Томсон-Фоле, затем на Маралал, Барагои и Саут-Хорр. Получался порядочный крюк, а судя по карте и уверениям Географа, к Маралалу можно было выехать, обогнув озеро Баринго с севера. Так мы и поступили.

Ехать пришлось пыльной дорогой. От нестерпимой жары немного спасал сквозняк, устроенный с помощью открытых с обеих сторон окон. Зато в машины набилось столько пыли, что дышать можно было только через марлевые повязки. Пейзаж удручающий: серая почва без единой зеленой травинки; серые, как умершие, кусты «погоди немного» — медоносной акации, загнутые назад шипы которой так впиваются в одежду и кожу, что волей-неволей остановишься; ни единого живого существа; ни единого звука, издаваемого птицей ли, зверем ли. Кругом все уныло, мертво. Про себя мы окрестили это безрадостное место «Долиной уныния». К вечеру дорога привела к руслу высохшей речки с довольно крутыми берегами. Здесь и решили заночевать, еле успев до наступления темноты натянуть палатки. Близко к полуночи пошел дождь. Капли робко, неторопливо забарабанили по брезенту, замолчали, потом застучали снова подольше и понастойчивее. Ночью стук капель повторялся еще несколько раз, но, так и не набрав силы, дождь прекратился столь же незаметно, как и начался.

Утром, с трудом преодолев песчаное русло, на котором ночной дождь оставил лишь влажный след, и проехав не больше десятка миль, уперлись в каменную гряду. Дорога круто поднималась, петляя между валунами. «Газик», натужно ревя, кое-как продвигался вперед, но «рафик» взять подъем не смог. Пробовали буксировать его за «газиком», но металлический трос лопался. Заменили его толстыми сизалевыми веревками, они выдерживали нагрузку, но теперь уже не тянул «газик». Разведка вдоль гряды показала, что объехать ее ни слева, ни справа невозможно, а других проходов нет, кругом валуны.

Естественно, что вся наша экспедиция напустилась на Географа: как же здесь прошел его «волво»? Нимало не смущаясь, наш Географ философски изрек, что в наш век меняются не только дороги, но и лик Земли, не говоря уже о людях. Здесь он торжественно процитировал из дневника А. К. Булатовича слова командующего абиссинским отрядом: «Я предвидел, что это так случится. Мои солдаты храбры, любят войну, но не терпят пустыни. Теперь... куда бы я их ни стал посылать, они будут возвращаться с одним ответом: идти дальше никак невозможно. Только за мной еще они пойдут вперед. Но куда?» В конце концов было принято запоздалое решение: последовать совету жителей озера Баринго и ехать в Томсон-Фолс.

Обратно по знакомой дороге ехали ходко. По всем расчетам, мы въезжали в «Долину уныния». Но боже, как все здесь переменилось! «Погоди немного» покрылось нежным фисташкового цвета пушком; на других кустах появилась бело-розовая кипень; из земли пробивалась зеленая поросль трав; в лужах, удержавшихся на глинистой почве, копошились всякие козявки, жуки, то и дело шмыгали ящерицы; крохотными вертолетами бестолково носились в воздухе термиты, а бойкие пичуги на лету схватывали жирных насекомых, оглашая все окрест восторженным щебетом. «Долина уныния» за ночь преобразилась в долину торжествующей жизни. Подумать только, один ночной дождь, даже не дождь, а дождичек, вроде нашего грибного, сотворил это чудо преображения. Невольно подумалось: какие же неистребимые силы таит в себе даже эта скудная природа, что она так бурно отозвалась на мимолетную ласку небес!

И здесь в памяти возникла иная картина... В самом центре большой и богатой страны был городок, где вся жизнь, казалось, протекала в полной гармонии с окружающей природой. Городок был окружен хлебными полями и раскинувшимися на холмах садами. Каждую весну белые облака цветения поднимались от этих садов и плыли над зелеными полями. Осенью дубы, клены и березы пламенели дивной гаммой ярких красок на зеленом фоне сосен. С холмов доносился лай лисиц, по полям в гуще утренних туманов бесшумно проносились олени.

Даже зимой придорожные поля манили своей красотой. Громадные стаи птиц слетались сюда полакомиться ягодами и семенами засохших трав, пробивающихся из-под снега. А когда весной и осенью мимо тянулись вереницы перелетных птиц, люди стекались сюда издалека полюбоваться прекрасным зрелищем. Иные приезжали удить рыбу в чистых и холодных ручьях, сбегающих с холмов и образующих тенистые заводи, полные форели.

Но вот как бы черная туча опустилась на окрестности, и все начало меняться. Какая-то порча напала на все живое: неведомая болезнь косила кур, хирели и гибли коровы и овцы. Болезнь стала частой гостьей в семьях фермеров. На всю округу легла печать смерти.

Странная тишина воцарилась вокруг. Исчезли птицы. Это была весна без птичьего гомона. По утрам, обычно звеневшим рассветным хором малиновок, голубей, соек, крапивников и прочих птиц, теперь не слышно было их голосов; над полями, лесами, болотами стояло безмолвие.

Не колдовство, не вражеские силы остановили зарождение новой жизни в этом пораженном ужасом уголке. Люди сами сделали это...

Такую мрачную картину описала американская ученая Р. Карлсон в своей книге «Безмолвная весна».

«Такого города на самом деле нет, — писала Р. Карлсон, — но тысячи подобных городов вполне могут появиться в Америке или в других странах. Мрачный призрак подкрадывается к нам почти незаметно, и эта воображаемая трагедия может легко стать грозной явью». Американская ученая считает, что за последнюю четверть столетия власть человека над природой не только достигла тревожных размеров, но и изменила свой характер. Из всех физических воздействий, оказываемых человеком на окружающую среду, наибольшие опасения внушает загрязнение воздуха, земли, рек и морей вредными и даже смертоносными веществами, главным образом радиоактивными осадками и ядохимикатами, применяемыми в сельском хозяйстве.

«Безмолвная весна» прозвучала громким предостережением и, слившись с голосами ученых во всех частях света, да и не только ученых, а всех, кому дано видеть и кто задумывается о виденном, породила ту тревогу за окружающую людской род среду, которую не принимает близко к сердцу разве что самый равнодушный или просто пустой человек.

В размышлениях об увиденном в «Долине уныния» и вызванных этим ассоциациях добрались до Томсон-Фолса. На другой день пошел ливень, и стало ясно, что начался период дождей. Возможно, как это случалось не раз, в районе озера Рудольфа не выпадет ни капли влаги, но рисковать мы не могли, всех ждали дела. Поездку пришлось отложить до нового сухого сезона. На другой год я таки добрался до восточного берега озера, но рассказать об этом придется в следующий раз.

Дмитрий Горюнов
Фото С. Кулика

Просмотров: 4382