Я искал не птицу киви

01 февраля 1981 года, 00:00

Я искал не птицу киви

Нежелательная персона

— Послушайте, мистер, а ведь вы, оказывается, персона, нежелательная для проживания в нашей стране, вы нелегально проникли на территорию Новой Зеландии

Худой высокий человек в белом халате, поглядывая на меня сверху вниз, внимательно рассматривал мой паспорт. Сверху вниз в буквальном смысле, потому что я лежал на носилках, установленных на каталке.

— Скажите, доктор, а может быть, вы сможете на своей «Скорой помощи» вывезти меня незаметно туда, откуда только что привезли, и я войду в страну через нужную дверь, в которой стоят пограничники и таможенники?

— Нет, мистер, из этого уже ничего не выйдет, — устало произнес человек в халате. — Правда, пока вы здесь, в госпитале, вы ничего не должны опасаться. Вы находитесь под защитой Мальтийского креста.

Ох уж этот крест! Всего час назад наш огромный и грязный грузовой самолет после девяти часов полета над Южным ледовитым океаном заходил на посадку на белую бетонную полосу утопающего в цветах и зелени городка Крайстчерч. Все, кто находился в темном, чуть освещенном подслеповатыми амбарными лампами салоне самолета, прильнули к нескольким круглым окошечкам. Каждый раз, когда после многих часов полета над этим океаном вдруг открывалась четкая желтовато-охряная линия изрезанного берега, все — и пассажиры и команда — искренне, не скрывая, радовались этому, удивлялись, несмотря на то, что знали самолет ведут умные навигационные приборы и проскочить мимо этих островов невозможно. Но все-таки всегда удивлялись. Ведь океан такой большой, а острова такие маленькие.

Но в этот раз два человека на борту не разделяли общего оживления. Один из них был матрос — участник американской антарктической экспедиции. Он лежал почти под потолком самолета на туго прикрученных к стенке отсека носилках и изо всех сил старался, чтобы мощная вибрация самолета, заполнявшая салон, угасла бы в его теле и не дошла до руки, упрятанной в гипс. У Джеймса был какой-то сложный перелом. Вторым человеком был я. Я тоже лежал на таких же носилках, притороченных «этажом» ниже, и тоже старался сделать так, чтобы вибрация не проникала к моей спине и ноге. Уже несколько дней как ужасная боль сковала меня на леднике Росса в Антарктиде во время горячих дней спасения скважины, пробуренной через толщу ледника.

Самолет наконец сел и, прорулив, остановился Двери открылись, волна полного ароматов влажного воздуха ворвалась в кабину.

К тому времени, когда мы двое, помогая друг другу, вышли из самолета, пассажиры уже двигались к зданию аэропорта, где их ждали пограничники и таможенники Мы тоже были готовы ковылять туда же. Каждый из нас держал в руках паспорт и таможенную декларацию, заполненную еще в самолете «Были ли вы в течение последних двух недель на сельскохозяйственной ферме, есть ли у вас изделия из шкур и меха животных…» Мы знали здешние обычаи страна островная, целиком зависит от продукции сельского хозяйства. Поэтому и охраняют его здесь всерьез.

Но вдруг откуда то донеслись тревожные сигналы сирены, и прямо к трапу подкатил, мигая, белый фургон с надписью «Эмбуланс», что значит «Скорая помощь» Только в отличие от нашей «Скорой» крест на борту был не красный, а черный — Мальтийский крест.

Двое молодых людей парень и девушка в форменных одеждах, выскочили из машины. «Вы доктор Зотиков? Вы мистер Смит?..» И через секунду нас уже укладывали на белоснежные накрахмаленные со складками простыни, которыми были покрыты двое носилок в машине. «Нет! Нет!» — пытались было вяло протестовать мы только сейчас осознали, что в наших пропитанных соляром и сажей рваных куртках, огромных, когда то белых бутсах мы были такие грязные. Но нас не слушали взревела сирена, и машина понеслась.

Вскоре мы оказались в просторном зале. Одна половина его была свободной и пустой, вторая — разделена белыми простынями на небольшие как бы загончики или пеналы. Когда меня ввозили в этот зал, я заметил, что в нескольких загончиках стояли такие же каталки, на которых лежали покрытые одеялами люди. В один такой отсек вкатили и меня.

Врач, говоривший со мной, вдруг, глядя на двери, умолк. Я приподнял голову и увидел у противоположной стены двух высоких молодых и краснощеких полицейских в фуражках с околышами, покрытыми черными шашечками, как отличительные знаки наших такси. Полицейские неуверенно озирались, пытаясь привыкнуть к новой для них обстановке и разобраться, в котором из загончиков лежит тот, кого они ищут. «Не ожидал, что они будут так скоро…» — подумал я.

Немую сцену прервал голос из соседнего со мной пенала. Это был басовитый, громкий голос, привыкший приказывать. Даже занавеска, разделяющая нас, заколыхалась. По-видимому, говоривший еще и жестикулировал.

— Лейтенант, я здесь. Спасибо, что пришли навестить. Для вас есть работа. Возьмите у этого мистера, что рядом со мной, его паспорт и декларацию, езжайте в международный аэропорт и попросите Джона, чтобы он оформил формальности по въезду этой персоны в нашу страну. — Голос оставался таким же громким, но внезапно металл начальника пропал. По видимому, лежавший обращался ко мне или ко всем обитателям отсеков.

— Я начальник полиции города.

Крайстчерча, — сказал он, — меня только что привезли сюда, наверное, аппендицит. Мои мальчики — шустрые ребята, сделают все в два счета. Не волнуйтесь, мистер.
— Сэнк'ю — смог лишь выговорить я.

Сестры

Часа через два меня раздели, осмотрели, сделали рентгеновские снимки и отвезли наконец на место моего постоянного пребывания, в палату номер один. Здесь стояло двадцать или тридцать коек. Между кроватями помещались тумбочки, в центре палаты стоял огромный стол, похожий на стол для пинг-понга, только подлиннее.

Я вспомнил, что, когда улетал из Антарктики, один из американских врачей сказал мне: «Игорь, обрати внимание на сестер, когда будешь в Чи-Чи» — так зовут американские моряки Крайстчерч.

Странно, чем же они отличаются от других медсестер? По палате от кровати к кровати сновали невысокие, крепко сбитые, деревенского вида девушки. Ни маникюра, ни косметики. У всех на ногах темные чулки и простенькие туфли. Зеленоватое платье-халат одинакового покроя, на коротких, по локоть, рукавах нашиты красные лычки. У кого три, у кого одна. Одна лычка — первый год после школы сестер, три — значит, работает три года и больше. Никто не улыбался завлекающе, не стрелял глазами. Такие простушки пастушки — ничего особенного, и все таки что-то было необычное. Вот одна из них подбежала к кровати я вдруг понял, что необычно, — они все делают бегом или вприпрыжку. Они же не ходят! Вроде исполняют какой-то танец нескончаемого балета. Та из них, которая подбежала к кровати моего соседа, театральным жестом вытащила из-под его головы подушку, взбила ее, легчайшим движением снова подсунула под голову, а потом протанцевала к другой кровати.

После обеда на столе появляются тазы с водой, и здесь же, в палате, те же девочки моют посуду. К вечеру на этом же столе сестрички раскладывали и подбирали лекарства для вечернего приема.

Утром, после завтрака, ко мне пришла сестра, на этот раз в белом, похожем на наш русский халате. Только на шее у нее на муаровой ленте висела большая, как орден, пятиконечная звезда, сделанная из каких-то красных, похожих на рубины камней. Всех остальных сестричек звали по-английски — «нёрс». Эту звали и по-английски «систер». Оказалось, что через несколько лет работы «нерс» может подготовиться и сдать специальный экзамен на «систер». Только после этого она получает звезду, право носить белый халат и занимать какие-то высокие в сестринской иерархии должности.

— Скажите, как вы сделали всех сестричек такими подвижными, — спросил я, — наверное, строго отбираете их и труд их хорошо оплачивается?

— Что вы, мистер! — Сестра улыбнулась. — Конечно, эта профессия у нас традиционно почетна для женщины. Поэтому всегда в избытке желающих поступить в школы сестер. Это позволяет вести жесткий отбор как при приеме, так и во время учебы. Ведь мы считаем — чтобы быть сестрой, надо иметь специальный, если можно так выразиться, склад души. Если его нет, мы предлагаем девушке покинуть школу.

Ну а по поводу зарплаты, вы жестоко ошиблись, — сестра снова улыбнулась, теперь с грустной иронией. — Мы самая низкооплачиваемая профессия во всей стране. И к тому же идет инфляция... Правда, медицинская сестра, получившая тренинг в Новой Зеландии, очень ценится в Европе или Америке. Только немногие из нас уезжают отсюда... До свидания, мистер, мне пора. Желаю вам здоровья...

Она ушла, а я остался лежать и думать...

Есть ли у вас друзья киви?

Но думать мне пришлось недолго. Сестра вернулась.

— Мистер Зотиков, — начала она в смущении, — врачи считают, что вы будете лежать еще неделю. Вам не нужно специального лечения. Нужны только таблетки против боли и время. А у нас так туго с койками... Да и плохо здесь, среди тяжелых больных. Может быть, у вас есть среди киви друзья, у которых вы просто могли бы пожить несколько дней, пока не придете в состояние, когда сможете жить в гостинице?..

Я знал, что в Новой Зеландии в последние годы медицинская помощь стала бесплатной, поэтому относился к своему пребыванию в госпитале спокойно. Только недавно, после того, как мне пришлось участвовать в размещении и лечении раненных при авиационной катастрофе в Антарктиде советских полярников в госпитале города Данидина, на самом юге Новой Зеландии, я понял, что не все так просто...

Хотя медицина и бесплатная, но госпитали ведут строгий учет стоимости медицинского обслуживания. К нашим полярникам в госпитале Данидина отнеслись прекрасно. Но через несколько дней в газетах страны появились заметки, в которых вдруг был поставлен вопрос: «Кто будет платить за лечение русских? Ведь каждый день в госпитале обходится в 100 долларов, и мы не хотим из своих карманов оплачивать болезни иностранцев, мы слишком маленькая для этого страна...» Конечно, советское посольство в Новой Зеландии сразу же заявило, что оно оплатит все расходы по лечению. Знай я это заранее, — не лежал бы сейчас здесь так безмятежно...

Предложение сестры выглядело как просьба покинуть «Публичный христианский госпиталь». Я задумался. Киви... Киви... Все знают, что киви — это длинноклювая бескрылая птица — символ Новой Зеландии. Но не все знают, что новозеландцы зовут себя тоже «киви» или «киви пипл», что значит «киви-люди». Например, я часто слышал: «В этой работе участвовали два австралийца, один англичанин и три киви» — значит, три новозеландца.

«Так есть ли у меня друзья киви?» — и я стал перебирать свои встречи с ними.

Первая встреча с киви

Впервые я попал в Новую Зеландию в 1964 году. Два самолета, Ил-18 и Ан-12, везли сезонный состав советской антарктической экспедиции. В десять утра мы вылетели из города Сиднея в Австралии, и после двух-трех часов полета в восточном направлении над морем под названием Тасманово вдруг появилась четкая, светлая на синем фоне воды линия берега. Мы читали книги о Новой Зеландии, но никак не думали, что берега ее так изрезаны и гористы. Весь берег состоял из множества длинных извилистых фиордов... Но вот основная линия берега оказалась позади. Самолет пересек Южный остров, и под крылом появилась дикая гряда гор, белые поля снежников, серо-голубые ленты ледников. Вскоре этот пейзаж сменился мягкими, покрытыми зеленью холмами, между которыми блестели речки и озера. Холмы становились все ниже, мягче, появились квадратики полей, застройки города — и вдруг снова блеснуло море. Мы пересекли остров и были теперь над его восточным побережьем, дальше лежал Тихий океан. Все это заняло каких-нибудь четверть часа, ведь ширина острова менее двухсот километров. Через несколько минут мы уже стояли на земле Новой Зеландии, в аэропорту города Крайстчерча.

Середина дня. Середина лета. Высоко над головой солнце. Но не жарко, хотя Крайстчерч лежит на широте Сухуми. В легкой рубашке с короткими рукавами даже прохладно: сказывается близость Тихого океана, охлажденного недалекой Антарктидой.

Город Крайстчерч и его порт — городок Литлтон, расположенные друг от друга в десяти километрах, издавна считаются воздушными и морскими воротами в Антарктиду.

Отсюда отправлялся на юг в свой последний путь капитан Скотт, отсюда начал свой первый перелет через Южный океан в Антарктиду Ричард Берд. Отсюда и сейчас каждый год отправляются на юг корабли и самолеты новозеландской и американской экспедиций. И вот сюда же прилетели мы.

Весь состав нашей экспедиции — около ста человек — разместился в маленькой двухэтажной гостинице. Чувство, которое возникло от первой встречи с новозеландским бытом, подтверждалось потом во время многих моих последующих приездов...

Прежде всего старомодность, что ли, или добротность. В комнатках скрипучие деревянные кровати, покрытые стегаными лоскутными «бабушкиными» одеялами. Шпингалеты и ручки окон какие-то массивные, бронзовые, старые. Чувствуется, выкованы еще в кузнице.

Внизу, у конторки при входе, нет клерка. Там сидят попеременно хозяин или хозяйка. Хозяйка в связи с приездом такого количества гостей вся в хлопотах, поэтому большую часть времени у конторки сам хозяин. Это высокий, спортивного типа седеющий человек с такими английскими усами, что ему не хватает только стека и лошади. Типичный стареющий «молодой Джордж Форсайт». «Джордж» уже хлебнул, по-видимому, в связи с нашим приездом и весело подмигивает каждому из нас, когда мы проходим мимо.

К вечеру, ко времени ужина, он уже совсем хорош. Когда мимо него пробегают девушки — официантки из студенток, нанятые на время нашего нашествия, он старается удержать их на секунду или хотя бы дать шутливый шлепок. Девицы хохочут, уворачиваясь...

Крайстчерч — типичный новозеландский город средней руки. Центральная площадь с готическим собором и зданием муниципалитета. Две-три улицы дорогих магазинов с несколькими ресторанами и кафе — это центр города, «даун-таун» Дальше начинаются нескончаемые кварталы небольших, утопающих в зелени одно- и двухэтажных домов. Все очень ухожено, очень «с иголочки» и в то же время очень старомодно-добротно. И конечно же, на окраине города университет. Дома и сады — главное, за чем здесь следят. На фоне их странно выглядят марки автомобилей двадцатилетней давности и очень немодные, какие-то скорее деревенские, а не городские одежды женщин Да и сами женщины и даже девушки в большинстве своем широкие в кости, невысокие, с сильными ногами крестьянок, со спокойными, почти без косметики лицами. Так было в 1964 году, когда я приехал туда первый раз, так было и в 1979 году, когда я последний раз покинул эту страну.

Мистеры Даффильды

В том далеком году этот город мог бы остаться для нас просто еще одним городом мира, но мне и еще нескольким нашим полярникам повезло. На вечере в Обществе новозеландско-советской дружбы, куда нас пригласили, мы познакомились с мистером Даффильдом, секретарем местного отделения этого общества. Немолодой, худой, сильно припадающий при ходьбе на одну ногу, как бы подпрыгивающий и всегда спешащий, мистер Даффильд сказал:

— Зовите меня просто Кисс...

Он возил нас в дома к себе и своим друзьям, проводил с нами время с утра до вечера и непрерывно что-то рассказывал, строил какие-то планы. Однажды он вдруг посерьезнел и произнес речь:
— А теперь я везу вас в гости к моему брату Сэму. Это мой старший брат. Я вижу путь развития моей страны в движении к социализму и собираюсь приехать в СССР и посмотреть, как у вас, но у меня нет денег. Мой же брат — бизнесмен и считает, что страна должна развиваться по капиталистическому пути. У него есть деньги, поэтому он был в Америке и там учился, как делать деньги. Он купил на берегу моря в курортном месте старый ресторан, который не давал прибыли. Сейчас он перестраивает его... Хотите поехать и познакомиться с моим братом-капиталистом?

— Хотим! — хором закричали мы.

— Тогда толкайте машину.

Дело в том, что стартер на машине Кисса не работал, обычно он сам заводил ее ручкой. Но в эти дни Кисе наслаждался. Трое-четверо из нас всегда с легкостью могли разогнать его машину так, что сами уже еле догоняли ее.

Место, где Сэм Даффильд хотел делать деньги, называлось Брайтон-бич («бич» — значит пляж) и располагалось на берегу Тихого океана, в получасе езды от Крайстчерча. Шоссе внезапно свернуло и пошло вдоль балюстрады, из-за которой доносился мощный гул прибоя. Мы проехали еще метров двести и остановились у большого одноэтажного дома. Впереди, вправо и влево до горизонта расстилался серый, поблескивающий в солнечной дымке океан. Длинные пенные линии волн медленно накатывались на берег. С океана дул сильный, но постоянный прохладный, влажный ветер. Балюстрада огораживала невысокий, метра в три обрыв, от подножия которого к воде тянулась полоса почти белого песка. Пляж этот простирался вправо и влево насколько хватало глаз. Через пляж и дальше далеко в воду шла длинная эстакада, упирающаяся в дно мощными «ногами» из просмоленных бревен. И над всем этим кружили чайки...

Не сговариваясь, один за другим мы сиганули с обрыва на песок и побежали к воде. Песок был полон каких-то ракушек, крабиков, засохших водорослей.

Только через полчаса, умиротворенные, с засученными по колено брюками, мы вернулись к дому, где нас ожидали два мистера Даффильда, один — незнакомый, чуть постарше и поплотнее. Брат-капиталист, одетый в старый, измазанный краской комбинезон маляра, одобрительно поглядывал на нас.

— Если всем киви это место будет нравиться так же, как и вам, доход мне обеспечен... — пошутил он и сразу начал делиться планами: — Я перестраиваю дом, и тут будет ресторан на сто человек с видом на океан. Я назову его «Морская раковина». Вот тут у меня будет бар, тут — эстрада для оркестра. Сейчас по эстакаде нельзя ходить, доски сгнили, и можно провалиться, я починю ее, и толпы людей будут стоять на ней и ловить рыбу, а мне они будут платить деньги.

Мы переглянулись. Даже нам, чужакам, было ясно, что Сэм не найдет стольких людей, чтобы заполнить свой ресторан и эстакаду, заставить их выложить деньги, чтобы окупить расходы и получить прибыль... Ведь во всей Новой Зеландии, на островах длиной почти в тысячу километров, живет народа почти в три раза меньше, чем в Москве.

Через час, выпив у Сэма по бокалу пива и пожелав ему всех благ в его начинании, мы уехали.

Прошло время, я вернулся с очередной зимовки. И вот перед отъездом домой встретил знакомых зимовщиков, и они пригласили меня провести с ними вечер на берегу океана. Мы отправились в ресторан «Морская раковина».

Приглушенный свет. Оркестр. Правда, из двух человек, но все же оркестр. Во всем ресторане в этот вечер был занят только один наш столик. Прислуживал сам хозяин. Еще бы, богатые американцы из Антарктики!

— Здравствуй, Сэм, помнишь русских, которых привозил к тебе Кисс? Один из них был я, меня зовут Игорь...

И Сэм, узнав меня, стал рассказывать, что дела у него идут неважно. Эстакаду починить не удалось. Кто-то поставил слишком жесткие требования на качество нового настила. Денег за дорогой ресторан платить никто не хочет...

Прошло еще несколько лет, и в 1978 году, опять по дороге в Антарктиду, мы уже с моим коллегой Витей Загородновым остались на два дня в Крайстчерче. Взяли напрокат по два доллара в сутки два велосипеда, и я решил показать Вите Брайтон-бич, познакомить с Сэмом-капиталистом. Как и раньше, сиял океан, кричали чайки... Но Брайтон-бич за это время сильно изменился. Появилось много новых домов, перпендикулярно линии берега вырос целый торговый квартал. В доме-ресторане снова шел ремонт. Весело вошли мы в дом, где опять пахло краской. Навстречу вышел и выжидающе остановился немолодой плотный мужчина.

— Привет, — сказал я. — Где можно найти Сэма?

— Сэма? А кто такой Сэм? — без улыбки, вопросом на вопрос ответил мужчина.

— Да вы что, не знаете Сэма Даффильда — хозяина этого ресторана? — засмеялся я.

— Вы имеете в виду бывшего хозяина этого дома... Он разорился, полностью разорился. Ничем не могу помочь, где он — не знаю... Теперь хозяин здесь я, — сказал он, так и не улыбнувшись.

— Пойдем отсюда, Витя... мне кажется, что этот тип и разорил его, — зло сказал я.

Больше я не слышал о Даффильдах. Да, надеяться, что Даффильды возьмут меня из госпиталя, не приходится. Надо думать дальше.

Антарктические киви

Новая Зеландия — маленькая страна, но многие киви гордятся, что у нее, по их мнению, есть «Росс депенденси» — «Зависимая территория Росса». Так в Новой Зеландии называется обширная, во много раз больше самой Новой Зеландии, территория Антарктиды, представляющая собой сектор с острым углом у Южного полюса, — она включает район крупнейшего в мире плавающего ледника Росса, огромный массив гор Земли Виктории и, по-видимому, богатый нефтью континентальный шельф Антарктиды. Новая Зеландия ближе, чем какая другая страна, расположена к этой части Антарктиды. И хотя в последние двадцать два года международный договор, который подписала и Новая Зеландия, не признает каких-либо территориальных претензий в Антарктиде, Новая Зеландия ведет там большую научную работу. Для этого на острове Росса, в нескольких километрах от главной американской антарктической базы Мак-Мердо, была построена небольшая новозеландская полярная станция — «База Скотта». Ежегодно на ней зимуют десять-пятнадцать человек, а в летнее время на этой базе ведут полевые исследования еще несколько десятков киви.

По традиции, продолжающейся уже более двадцати лет, ежегодно один американский ученый зимует на советской антарктической станции, работая год в нашей экспедиции. В то же время один русский работает и зимует на американской станции. Однажды этим русским оказался я. Более года жил и работал вблизи от «Базы Скотта», по крайней мере раз в неделю бывал там и подружился с большинством обитателей.

Оказалось, что каждый год в газетах Новой Зеландии дается объявление о наборе в очередную антарктическую экспедицию. Приводятся список вакантных должностей и требования к кандидатам. Конкурс оказывается очень высоким. Поэтому большинство ребят на «Базе Скотта» были не только хорошие специалисты, но еще и спортсмены — альпинисты высокого класса.

Я любил приезжать на эту станцию к ужину и оставался потом еще несколько часов, когда шел неторопливый треп двух десятков мужчин, которым не надо спешить домой. Никто из них не знал друг друга раньше, и все они были такие разные и в то же время составляли такой гармоничный ансамбль. Вот немолодой полнеющий учитель физики из средней школы местечка Хоки-Тика, заброшенного поселка бывших золотоискателей на дождливом и пустынном западном берегу Южного острова. Огромные густые бакенбарды делают его лицо круглым, как у кота. А между бакенбардами лучатся улыбкой тоже круглые зеленые добрые глаза. Тревор не только учитель, но и знаменитый альпинист, поэтому его и взяли сюда, он приехал зимовать, в основном чтобы заработать. Рядом с Тревором сидит высокий, худой, с всегда гордо поднятой головой Джордж Джонс. Сын профессора и внук профессора, он только что кончил физический факультет университета Крайстчерча, и сейчас ему было немного тесно в рамках проведения стандартных наблюдений по составленной другими методике. Джордж участвует во всех кружках и диспутах, проводящихся все время на обеих станциях. А вот невысокий, коренастый, с большим добродушным животом Джек Смистон. Его толстые волосатые руки, покрытые замысловатой татуировкой, кажутся рыхлыми, но стоит им чуть напрячься — даже со стороны видно, что они сделаны из «стали». Джек повар. Одно время он плавал коком на лайнере «Куин Элизабет» и гордится этим, но объявление о месте повара в Антарктиде взбудоражило его чувство романтики, не остывшее за два десятилетия плаваний в морях и океанах. Ребята объедаются его бифштексами и рыбой и хвалят Джека в глаза и за глаза. Но Джек только презрительно ухмыляется: «А, что их слушать, это же киви. Разве они умели когда-нибудь готовить, им что ни сделай, все съедят...»

— Ты знаешь, Игорь, — говорил он в присутствии всех зимовщиков, — мясо мы научились готовить как следует только после второй мировой войны, когда наши ребята солдатами побывали в Европе и вдруг поняли, что такое хорошо сделанное мясо. А ведь раньше клала хозяйка мясо в котел, и он кипел все время. А когда мясо кончалось, в тот же бульон клали новое. Что и говорить — ведь мы же нация бывших каторжников..

И Джек весело хохотал, видя, как напрягся Джордж, готовый защищать себя и всех киви

Мудрый и старый радист из города Окленда — самого большого города Новой Зеландии, — Тед Лингсем обычно не участвовал в спорах, только улыбался, вытянувшись в кресле, да так, что казалось, он вот-вот сползет с него.

Хайтер, майор в отставке

Но душой всего был начальник станции. Эдриану Хайтеру было тогда уже далеко за пятьдесят, хотя по живости реакции на любое событие он не уступал никому. Среднего роста, среднего сложения, скорее худощавый, чем полный, в своей неизменной зеленой шерстяной ковбойке, заправленной в грубые брюки, подпоясанные солдатским ремнем, Эдриан пользовался абсолютным уважением и, пожалуй, почитанием всех. И неудивительно. Ведь он был одним из национальных героев Новой Зеландии.

В двадцать лет, окончив в Новой Зеландии среднюю школу, он уехал в Англию, поступил в известный военный колледж Сандхарст. Затем уехал в Индию, где служил офицером в полку «гурков» — специальном отборном подразделении английской колониальной армии, солдатами которого были только непальцы племени гурки. Гурки были прославленными в течение сотен лет потомственными солдатами, что-то вроде казаков в старой русской армии.

Вместе со своими гурками Эдриан воевал против Японии в Индокитае во время второй мировой войны. Когда Индия получила независимость, часть гурков вместе с английскими офицерами покинули страну, оказались в Малайе.

Несколько лет шла ужасная, беспощадная война в джунглях. Солдаты Эдриана жгли селения и уничтожали у крестьян запасы риса, чтобы они не попали в руки партизан. Эдриан видел, как своими действиями он вызывал только ответный террор и насилие. И вдруг он все понял. Понял весь ужас, бесчеловечность того, что делал. И на пике своей карьеры блестящий офицер прославленных гурков попросил полной отставки. Его вызвали в Лондон, уговаривали, советовали не торопиться, отдохнуть. В ответ Эдриан изложил свой новый взгляд на вещи, назвав войну против партизан преступной. Отставка Хайтера была принята.

Что делать? Крах карьеры был не так страшен, как крах идеалов. Надо было разобраться в самом себе. И тут Эдриан снова удивляет. На все деньги, которые он накопил, покупает небольшую каютную мореходную яхту, оснащает ее всем необходимым, и решает в одиночку отправиться на ней из Англии... домой, в Новую Зеландию. Это он-то, ни разу не управлявший до этого парусами! Но жребий брошен — и нагруженный книгами по навигации и управлению парусами Эдриан на яхте, которую он назвал «Шейла», покидает Лондон. Его провожали как самоубийцу.

Три года продолжалось это удивительное плавание. Когда Эдриач добрался наконец до Новой Зеландии, он был уже местной знаменитостью. Книги «Шейла» под ветром, — об этом путешествии — и «Второй шаг» — о службе в армии и выходе из нее — сделали его национальным героем. На полученные гонорары Эдриан покупает дом в уединенном месте на Северном острове и решает посвятить себя учительству. И вот в это время руководство новозеландской антарктической программы, которое было занято поисками подходящего начальника для новой зимовочной партии на «Базе Скотта» — гордости всех новозеландцев — вспомнило об Эдриане Хантере.

В самой большой комнате станции, служащей одновременно и столовой и кают-компанией, как всегда, было людно. На стенах полки с книгами и две картины. На одной мягкие зеленые холмы, вдалеке снежные горы, а на переднем плане стадо овец — главное богатство Новой Зеландии. Вторая картина — хорошо выполненный портрет королевы Англии Елизаветы. Парадный портрет с орденами и голубой лентой через плечо. Эти две картины не случайны. Вся экономика, промышленность, а значит, и думы страны сосредоточены на овцеводстве. Как произвести? Как сохраните. Как и кому продать? Королева же символизирует близость Новой Зеландии к Англии. В тот вечер на станции шел открытый диспут: вступать или не вступать Новой Зеландии в воину во Вьетнаме, посылать или не посылать туда в помощь американцам батальон морской пехоты киви. Эдриан, старый рубака Эдриан, был против. «Нет! Нет! — кричал он. — Остановитесь! Вы не видели того, что видел я! Мы не можем навязывать другому народу то, что хочется нам Мы только увеличим там поток крови и насилия, а взамен убитых родим ненависть живых... Нет! — продолжал горячиться Адриан—Я готов драться с любым захватчиком. Тогда мы все умрем на пляжах. Но идти в чужой дом — с меня довольно…»

В течение многих лет после этой зимовки мы с Эдрианом переписывались, но никогда не виделись в самой Новой Зеландии. Он снова удалился от дел. Купил катер. Подрабатывал тем, что уходил в море на ловлю рыбы. Пригодился опыт одиночного плавания. Но основное время он писал. В течение короткого времени вышли еще две его книги одна — о нашей зимовке, вторая — о взаимоотношении личности и государства Однако несколько лет назад переписка оборвалась Уже в 1978 году, когда я был в Крайстчерче, попросил найти новый адрес Эдриана или как-то связать меня с ним. Ведь мы так мечтали увидеться после зимовки. Он звал меня погостить к себе в каждом письме. Через несколько дней мне сухо сказали, что это невозможно, что мистер Хантер чувствует себя очень плохо, что он ушел из дома, живет где-то в лесу и что ни повидаться, ни написать ему невозможно. Я смирился. Ведь я иностранец и должен делать в гостях только то, что разрешают хозяева. Ну а остальные «антарктические киви»?

Игорь Зотиков, доктор географических наук
Окончание следует

Просмотров: 5084