Выстоявшие у Лангшона

01 февраля 1981 года, 00:00

Сейчас во Вьетнаме весна. Февраль — время, когда крестьяне готовят рисовые поля под новые посевы, и кое-где залитые водой чеки уже сверкают под нежарким еще солнцем, как зеркала. Как везде, во Вьетнаме трудятся на полях земледельцы. Но здесь, в северных провинциях, у самой китайской границы, протянувшейся на тысячу шестьсот километров, замечаешь, что за плечами у людей винтовки. Прошедшие два года не стерли следов войны, агрессор притаился там, за иззубренными вершинами гор, но работа идет. Восстановлены мосты, проложены дороги. Новым кирпичом пестрят дома в городках: их отстроили после того, как откатилась на север армия захватчиков.

Торная дорога

Зимний ветер загоняет бесчисленных пауков в траву, и, когда с рассветом на паутину ложится роса, тропические распадки кажутся покрытыми льдинками. В феврале 1979 года солдаты и ополченцы месили кедами эти серебристые поляны, прокладывая в них зеленые проходы: древние дороги, выщербленные до основы, близ осыпающихся круч, забили беженцы. С коромыслами, на одном конце которых раскачивалась в такт танцующему шагу корзина с ребенком, а на другом — карабин или автомат, с велосипедами и тележками, где поверх скарба гремела жестяная посуда, беженцы почти бегом преодолевали серпантины и, выбравшись на перевал, устраивались на отдых. В поведении вьетнамцев, пестро одетых и украшенных серебром мео, тхаи, нунгов — всех людей, населяющих край, — сказывался опыт, приобретенный в годы американских бомбардировок, — в горах укрываться легче. Но налетов не случалось. Враг наступал по земле, и врага этого — беспощадного, жадного до грабежа и бесчисленного как саранча — знали здесь не первое столетие...

Начиналось вторжение сорока четырех дивизий шестисоттысячного войска, собранного в пяти военных округах Китая, — 550 танков и бронетранспортеров, 480 артиллерийских орудий и 1260 тяжелых минометов. Многочисленная авиация, сосредоточенная близ города Пинсяна, боевой флот, базировавшийся на острове Хайнань, сопровождали эту орду, ринувшуюся по проторенным дорогам завоевателей прошлого.

Две с лишним недели на Вьетнам обрушивался бешеный натиск агрессора. Потом китайская армия полторы недели медленно отползала, оставляя за собой траншеи, устланные трупами мирных жителей, взорванные заводы, рудники, фабрики и дома, рухнувшие мосты, разграбленные города и села, заминированные рисовые чеки. Враг уходил, огрызаясь на каждом перевале горных дорог пограничных вьетнамских провинций.

Фактор внезапности всегда считался одним из решающих в планах агрессора. Субботним утром 17 февраля 1979 года все, казалось, способствует этому. Накануне вечером густая дымка сизой вуалью накрыла иззубренные горы почти на всем протяжении тысячи шестисот километров китайско-вьетнамской границы. Безлунной ночью резко упала видимость, кромешная тьма и сгустившийся перед рассветом туман слепили средства наблюдения вьетнамских пограничников. В три ноль-ноль минометы и орудия, подтянутые китайцами, обрушили снаряды на позиции вьетнамцев в Каобанге. Через полтора часа огонь распространился по всей границе. Под его прикрытием головные колонны китайских сил вторжения, увлекая за собой заранее собравшиеся армады мародеров с повозками, ринулись по всем направлениям ударов. Главные из них шли на города Лангшон, Каобанг и Лаокай.

И в предыдущие дни ясно было, что вторжение разведгрупп, похищение людей, стрельба из стрелкового оружия, схватки с вьетнамскими пограничниками, переходившие в ожесточенные бои, совершались китайскими солдатами не по собственной инициативе и даже не по воле своего командования. Приказ для нападения в таких масштабах мог направить только Пекин. Это означало войну, а такие события не подкрадываются внезапно.

Приглашение в международный клуб, куда Министерство иностранных дел вызвало аккредитованных во вьетнамской столице журналистов, поступило по телефону 14 февраля за несколько минут до начала пресс-конференции, и многие из корреспондентов буквально гадали о причинах предстоящего выступления заместителя министра иностранных дел Хоанг Бить Шона. Из боковой двери энергичной походкой вышел озабоченный Шон и занял центральное место за длинным столом, заставленным микрофонами и портативными магнитофонами.
— Сегодня, — сказал заместитель министра, — опубликовано заявление об усилении актов вооруженных провокаций и военных приготовлений со стороны Китая на границе Вьетнама. 10 февраля мы направили уже на этот счет послание Совету Безопасности ООН, обратив его внимание на всю серьезность положения... Но это, — сказал Шон, — пока еще не война...

Коллеги из телеграфных агентств ринулись к дверям, и так уж получилось, что на минуту-две меня прибило к корреспонденту Синьхуа Ли Вэньмину. Заметно осунувшийся и уставший в последние дни, с покрасневшими глазами, в наглухо застегнутом кителе, он не торопился. Видимо, ничего нового на пресс-конференции он не услышал. Оказавшемуся рядом японцу Токано из «Акахаты» Ли сказало вежливой улыбкой:
— Древние считали высшим проявлением устойчивости духа способность не доводить вражду до крайностей...
— Сошлюсь на Лао Цзы, — отвечал Токано. — Он говорил: «Покажите мне насильника, который хорошо кончил, и я возьму его в учителя».

Ли вскоре исчез из Ханоя, а Токано погиб 8 марта вечером в Лангшоне: мина из миномета угодила в машину, в которой он пытался проскочить улицу Нгуен Тхай Хак на виду китайских позиций, находившихся на другом берегу реки Киконг, пересекавшей город.

Но в тот день, конечно, никто еще не хотел предполагать самого худшего...

«Дадим по затылку неблагодарным!»

Лейтенант Нгуен Хыу Зюен сложил в брезентовый мешок защитную фуражку с матерчатой звездой, рожок от автомата, пистолет, обойму и патроны к нему, завязал бечевкой и навесил бумажку с подписью: «Захвачены 16 февраля у пограничного столба номер 14, сектор Пома». Джутовой мочалкой стер с грифельной доски кроки положения на его участке. Утром лейтенант руководил стычкой пограничников с лазутчиками, которых вел бывший хуацяо из Локбиня, находящегося неподалеку от Ланппона. На этот раз обошлось без потерь, но случалось всякое.
— Шесть бойцов, полицейских и крестьян-ополченцев начиная с января пропали без вести. Вероятнее всего, захвачены. Трое убитых. Тяжело- и легкораненых у нас восемь. Завтра утром сможете увидеться с ними в госпитале...

Десять вечера. В бараке из бамбуковой дранки на лангшонской окраине сыровато, промозгло и совсем не по-тропически холодно. Пар сероватой струйкой поднимается над горлышком полуостывшего термоса. Допиваем зеленый чай. От бесчисленных чашечек на языке медная оскомина. За окном ложится туман, редкие фонари словно обернуты марлей. От лампочки, горящей вполнакала, лицо лейтенанта кажется еще более серым, осунувшимся и усталым, и мне совестно его задерживать после пресс-конференции, с которой все разошлись полчаса назад. Но для завтрашней корреспонденции необходимы детали, и мы продолжаем разговор.

Лейтенант еле держится на ногах, но отвечает учтиво, четко. Вьетнамцы обычно симпатизируют настойчивости, если она вежливая продиктована делом.
— Знаете что, — говорит Зюен, — сейчас на границе тихо. Мне ехать домой в направлении Донгданга. Положим мой велосипед в ваш УАЗ, проедем в ту сторону, вы наберетесь впечатлений, а у меня будет лишний часок поспать...

Фары рвут из тьмы клыки останцов, осыпавшиеся камни, кручи, поросшие жестким, словно колючая проволока, кустарником, ободранное полотно дороги. УАЗ трясет и подбрасывает, старенький велосипед лейтенанта, задвинутый под брезент за задним сиденьем, звякает цепью. В небольшой деревушке истерично заливается собака. Мы останавливаемся. Из темноты выдвигаемся человек в черной куртке с коваными пуговками на шнурах-гайтанах и куцых клешах. Одну руку держит на автомате, другой — светит фонариком. Уперев луч в Зюена, сразу его гасит.

По тропке, ползущей вдоль хижин, от которых тянет теплым духом скотины, минут двадцать поднимаемся вверх. На гребне из-под ног осыпается почва.
— Прислушайтесь, — говорит лейтенант.

Невольно хочется говорить шепотом. За гребнем в тумане — словно край земли. Ничего не видно. Но ясно слышны энергичные удары в такт: бьет в ладони множество людей. Потом запевают. Разбираю отдельные слова по-китайски: «Мы несем свободу цветущим веткам корицы...» Снова бьют в ладони — и согласный крик: «Дадим по затылку неблагодарным!» Что-то дикое и исступленное вопит один, за ним повторяет хор.
— В землянках на той стороне стало тесно. Подкрепления подходят и подходят. Поют и скандируют поэтому на свежем воздухе, но без костров. Сегодня что-то уж очень припозднились. Да и стрельбы не отмечалось несколько часов. Это тревожно, — говорит лейтенант и переходит на местное наречие, обращаясь к человеку с автоматом, судя по одежде, из народности тхаи.

На обратном пути велосипед снова дребезжит в моей машине. Зюен решил возвратиться в Лангшон.

«Несколько тысяч каналий»

...Февраль во Вьетнаме — начало весны. Повсюду вспахивают рисовые чеки, высаживают молодую рассаду, и залитые влагой поля серебрятся словно разбросанные вдоль дороги гигантские зеркала. Но хозяйственными вопросами приходилось заниматься все меньше. Главной заботой стали предварительная эвакуация людей и оценка возможной мощи китайского удара. А в том, что он будет нанесен, вьетнамские друзья почти не сомневались.

Что же представляла, по их мнению, китайская армия в канун нападения на Вьетнам?

Боевой опыт командиров и бойцов китайских вооруженных сил был весьма своеобразен. Самые крупные бои, которые им приходилось вести после изгнания в 1949 году чанкайшистов с континента, приходятся на войну в Корее, инцидент на китайско-бирманской границе и захват островов вдоль Чжецзянского побережья в 1955 году, вооруженный конфликт с Индией в 1962 году. Семнадцать лет, последовавших за этим, армии отводилась в основном роль орудия в руках клик, захватывавших в Пекине реальную власть.

Стратегическое мышление высших командиров сводилось к твердому усвоению «шести условий» Мао Цзэдуна, без наличия которых навязывать врагу бой возбранялось. В эти условия входят: «Поголовная помощь населения армии, выгодные позиции для ведения боя, полная концентрация собственных сил, знание слабых мест противника, учет его физического и морального состояния, а также наличие у него ошибок».

Среднее и низовое командирское звено заучивало «Три условия победы»: героизм солдат, опыт офицеров, постоянный шпионаж. Что же касается солдат, то вот что, например, им предписывалось в наставлении по борьбе с танками, находящимися на вооружении вьетнамской армии: «Если мы будем подходить к ним по принципу раздвоения единого, уклоняться от их сильных сторон и бить по слабым, то сможем хитроумно победить их». Это вдалбливали в головы людям, которые, порою до начала боевых действий танков и в глаза-то не видели.

Как бы ни приподнимала престиж армии пропаганда, в Китае отношение к ней оставалось в определенной степени в русле той традиции, которая издавна бытует среди большинства китайцев. Презрение к военной карьере у них воспитывалось самой историей. В войска китайцев загоняли в прошлом монгольские, а потом маньчжурские завоеватели-владыки.

«Из хорошего железа не куют гвоздей, порядочную девушку не отдают в певички, из приличного человека не делают солдата», — цинично говорили мандарины.

Германский офицер, служивший в начале века в Цинской армии, писал: «Китайский военный гений заключается в следующем. Обоснованные планы ему неизвестны, длительная организационная работа тоже. Выдумывают поход, наносят удар, теряют несколько тысяч каналий, о которых никто не сожалеет, забирают приличную дань и отходят восвояси. Вот и все. Война в Китае отличается от бандитизма только покровительством главы государства».

Разумеется, имелись и совершенно иные традиции — крестьянских повстанческих армий, национальных армий 20-х годов, соединений китайской Красной армии. Но армия КНР вышла из бурных лет «великой пролетарской культурной революции» и маоистских чисток, значительно растеряв опытные военные кадры. Зато культивировались в ней шовинистические, великоханьские настроения. Уровню воинского искусства командиров-маоистов, пользующихся военными средневековыми хитростями времен «троецарствия», соответствовала и мораль их подчиненных. В первые дни февраля толпы плохо вооруженных китайских пехотинцев пешком топали по минным полям, чтобы расчистить в них проходы. Такова тактика «человеческого моря», которая уходит корнями в полное равнодушие к «потере нескольких тысяч каналий, о которых никто не сожалеет».

Да и каким мог быть солдат, что он мог чувствовать и как относиться к воинскому долгу, наблюдая из поезда, медленно тянущегося к вьетнамской границе, как сотни нищих попрошайничают на вокзалах, как матери продают детей за десяток продовольственных талонов?

В тот вечер, 16 февраля 1979 года, обсуждая все эти вопросы о вьетнамскими друзьями, мы еще, конечно, многого не знали. Например, того, что команды в китайской армии подаются с помощью пластмассовой флейточки. В Китае в зависимости от провинций существуют десятки диалектов, совершенно различающихся друг от друга. Вот и объяснялись командиры свистом. О чем же они могли поговорить с солдатом?

В канун победы

Проснулся я от далеких раскатов грома. В дверь настойчиво и часто стучали.
— Это вы, Винь? — крикнул я, догадавшись, что это мой сопровождающий.
— Вставайте, пожалуйста, — крикнул он. — Началась артиллерийская подготовка по всей линии границы!

Артиллерийский и минометный обстрел вьетнамских позиций начался 17 февраля в 4 часа 45 минут. Под прикрытием огня вдоль железной дороги и шоссе номер один в направлении Лангшона, у «Ворот дружбы», в 7.00 развернул атаку китайский танковый дивизион. За ним шла пехота. Одновременно, используя тропы, указанные бывшими хуацяо — китайцами, жившими раньше во Вьетнаме, — несколько сотен кавалеристов, ведя низкорослых лошадок в поводу, совершили обход и вышли близ Лангшона в тылы вьетнамских пограничников. Бои одновременно разгорались в секторах Бантят, Тима, Башон, Таньтхать и Таниен. Но известно все стало много позже, а в то утро приходилось довольствоваться отрывочными и противоречивыми сведениями, как говорят вьетнамцы, из «бамбукового радио». Один видел то, другой слышал это...

Канонада с половины восьмого заметно уменьшилась. Видимо, наступление стало всеобщим. Наконец около половины девятого появился представитель народного комитета.
— Обстановка резко обострилась, — сообщил он. — Пока в народном комитете известно, что китайские регулярные части ворвались в городок Донгданг. Весь транспорт, который шел туда, направляется обратно...
— Какие силы ввел в действие противник?
— Не могу вам сказать. Сообщили, что артподготовка велась 120-миллиметровыми минометами и 105-миллиметровыми орудиями... В лангшонский госпиталь прибыли первые раненые...

Дорога пустынна, по полям разбрелись буйволы и черные свиньи, волочившие провисшие животы по жирной земле чеков, куда бы их раньше ни за что не пустили. Вприпрыжку, стайками бежали дети, размахивая клеенчатыми сумками. Их распустили из школы по домам — война...

Лангшонский госпиталь считался одним из лучших в северных провинциях Вьетнама. Старинное здание, обнесенное галереей, выкрашенное желтым, стоит в тихом квартале неподалеку от проходящего через город шоссе номер один. По звуковым сигналам к завтраку, обеду и ужину, который подавали в госпитале, ритмично ударяя по корпусу старой авиационной бомбы, лангшонцы сверяли свои часы. Сразу же у ворот приемного отделения мы наткнулись на десятки раненых бойцов, лежавших на циновках. Прицеп от «джипа» служил санитарам контейнером для выброшенных окровавленных бинтов, ваты, рваных гимнастерок и брюк, исковерканного личного оружия. Повсюду под ногами попадались полусожженные сандалии из автомобильных покрышек и зеленые кеды, которые носят во вьетнамской армии.

Иду из палаты в палату — стоны, просьбы. Меня не останавливают, видимо, только потому, что принимают за врача. Много рядовых, капралов, сержантов, пока ни одного офицера. Наконец вижу петлицы с капитанскими звездами. Командир погранзаставы Хоанг Кон Мыой ранен осколком мины в ногу и висок. Трое старших командиров, склонившись к его едва шевелящимся разбитым губам, просят отойти. Пока не до журналистов. Вместе с капитаном привезла бойца второго класса — девятнадцатилетнего Нго Ван Хса и его одногодка бойца первого класса Нгуен Дык Тюйена.
— Где и когда вас ранило?
— На перекрестке шоссе север-юг и запад-восток в Донгданге. Около восьми...
— Как?
— Миной, когда мы бежали на подмогу к нашим на заставе...
— У одного перелом лопатки, у другого — бедра, — отвечает за них подошедший главный врач госпиталя Нонг Нгок Тхай. Он в сером халате хирурга. — Сразу же после начала артиллерийского обстрела я приказал приготовить санитарную машину и выехал в направлении Донгданга. Где-то в километре от него мы должны были остановиться. Дорога была завалена бревнами. Работа диверсантов. В городе рвались снаряды, начались пожары. Мы забрали тяжелораненых и привезли сюда. Наш госпиталь — базовый, а полевые вынесли вперед...

«Каждое поколение должно иметь свою войну», — говаривал Мао. Через два дня дальнобойная артиллерия его последователей стерла с лица земли лангшонский госпиталь. К счастью, доктор Тхай сумел достать транспорт и вывез севернее, в городок Донгмо, своих пациентов.

Удивительное дело: канонада после одиннадцати часов снова усилилась, и артиллерийская стрельба не прерывалась ни на минуту, а на полях кое-где группки молодежи с заброшенными за спину карабинами продолжали полевые работы.

Развиднелось. Туман ушел окончательно, и в разрывах облаков все чаще проглядывало солнце. Вдруг появились десятки людей в полувоенной одежде. Бегом, приседая от тяжести, они тащили на бамбуковых жердях ящики с боеприпасами, части безоткатных орудий, минометы, средства наблюдения в сторону гребней холмов, веером расходившихся от дороги. Грохот приближающегося боя нарастал.

Оставив машину на обочине под жидким прикрытием голокожих эвкалиптов, мы двинулись по неширокому распадку меж лесистых круч по тропе — как определили по карте, в сторону Донгданга. На гребни, торопясь и оступаясь, оскальзываясь на мочалистой траве, поднимались полицейские в кремовой форме, люди в гимнастерках и штатских брюках, девушки с какими-то бидонами. С фланга дали пристрелочную очередь из тяжелого пулемета, и было удивительно, что срезанные ею побеги бамбука не ложатся, а комлем оседают по гребню дальнего холма.

Начался минометный обстрел. Взрывы шли каждые десять-двадцать секунд, и приходилось притыкаться к зарослям, прикрывавшим тропу. И тут мы внезапно почти уперлись в спины шестерки бойцов. Обвешанные гранатами, ножами, оружием, кое-кто без шапок, облепленные засохшей грязью, они сказали, что вышли из окружения. Трое, шатаясь от усталости, несли полуголого товарища. Его спину крест-накрест стягивали пропитавшиеся кровью бинты.

— Его зовут Чан Ван Миеу. Жалко парнишку... Ранен в плечо, нес нам рис... Уходите. Китайцы теперь отсюда в полукилометре.

Пачками пошла стрельба из карабинов на вершине холма, потом застучали автоматы. Под грохот минометов — мины, воя, проходили над распадком, — пулеметную стрельбу и ритмичное аханье безоткаток, мы напрямую побежали к машине. Когда до нее оставалось метров двести, с кручи, подступ павшей к дороге, буквально осыпалось несколько бойцов. Лейтенант, разузнав, что мы за люди, коротко обрисовал обстановку в этом секторе боев:
— После артиллерийской подготовки, обстреляв Донгданг, пехота противника и четыре танка, обойдя город, около десяти утра перерезали шоссе и железную дорогу, идущие к границе. Интервенты углубились на нашу территорию на пять километров. Но эти прорвавшиеся танки уже сожжены, а пехоту сдерживаем, чтобы после подхода подкреплений выбросить ее с нашей земли...

В штабе Лангшонского ополчения, помещавшемся в старинной молельне с толстенными стенами под черепичной крышей, со стропил в такт минометным выстрелам сыпались пыль и труха из засохших насекомых. В окошко с оторванными ставнями виднелась лесистая гора Надон, господствующая под городом Донгданг, или, говоря по-военному, высота 611, где шел бой. А через позицию минометчиков девушки с карабинами за плечами гнали в тыл буйволов.

Ха Дык Хунг, пожилой агроном, секретарь партячейки общины и комиссар ополчения, неторопливо заваривал чай, изредка посматривая на высоту.
— Китайцы, напавшие на нас сегодня, — говорит он, — зверствуют на захваченных территориях, убивают мирных жителей, жгут дома, расстреливают вьетнамских коммунистов. Руководители Китая, организовавшие эту агрессию, — враги не только нашего, но и своего народа...

Окруженные молчаливыми парнями с автоматами и гранатометами, покидаем пагоду вместе с комиссаром. Используя складки местности, осторожно движемся вдоль шоссе на Донгданг. Над нами с шелестом проходят снаряды, которые посылает врагу из Лангшона дальнобойная артиллерия. Глухой грохот разрывов доносится от Донгданга. Хунг протягивает мне бинокль, и я вижу, как по склону высоты 611 рывками перемещаются вверх какие-то кусты. Такой же камуфляж используют и бойцы, обгоняющие нас в ста метрах правее, за насыпью железной дороги Ханой — Пекин. Осипшими голосами что-то кричат командиры.

У свежих окопов, ноздреватые стены которых осыпаются комками, Хунг машет рукой людям в кремовой форме. Это полицейские, занимающие здесь оборону. Командир отряда сержант Фам Ван Тао, коренастый, с посеревшим от усталости лицом, рассказывает, как встретили они здесь первую волну атакующих китайцев.

Тяжелым для девяти полицейских, встретивших здесь врага, был этот первый бой. Сразу после артобстрела началась атака. Трудно сказать, остались ли все девять живыми, если бы с левого фланга, где противник подошел особенно близко, не ударил по китайским солдатам ручной пулемет. Это жена капрала Буй Ван Мыонга — Хоанг Тхи Хонг Тием прибежала с несколькими ополченцами из ближайшей деревни. Тием погибла в том тяжелом бою. Ей было двадцать пять лет. К исходу дня пал героем и ее муж.

Подобных рассказов на передовых рубежах довелось мне услышать не один десяток. Героизм становился массовым.

В военном отделе народного комитета провинции Лангшон возглавляющий ополченцев офицер запаса Зыонг Куок Тиен говорил мне:

— Нынешние события подтвердили правильность выбранной нами главной линии в патриотическом воспитании людей, особенно молодежи. Эта линия заключается в разоблачении внешней и внутренней политики нынешнего пекинского руководства, запятнавшего своими грязными руками знамя социализма, в разоблачении реакционной сущности маоизма, взявшего на вооружение методы империалистов и китайских феодалов...

Тиен немолод. Он сражался против французского экспедиционного корпуса, японских оккупантов и чанкайшистских мародеров. Позже, закончив высшее военное училище, участвовал во многих боях с американскими агрессорами.
— Надо бы связаться с командиром минометчиков на моем участке, — говорит Тиену сопровождавший меня Хунг, — и попросить их найти возможность передвинуть позиции минометов в сторону от рисовых чеков. Подносчики боеприпасов вытаптывают их...

...Тогда, два года назад, вьетнамцы думали о грядущих мирных днях. Мир пришел, тревожный мир, но все же — время, когда можно заняться мирным трудом.

Израненная земля покрылась зелеными побегами риса.

Валериан Скворцов

Просмотров: 3999