История белого конверта

01 февраля 1981 года, 00:00

 

Восьмой год Коммунистическая партия и все демократические силы Чили ведут в подполье борьбу против фашистского режима. Пройден длинный путь, на котором были и тяжелые утраты, и вдохновляющие победы Немалый вклад внесла в них коммунистическая газета «Унидад антифасиста». В обстановке жестокого террора и полицейской слежки нелегко выпустить даже простую листовку. А наша подпольная газета регулярно, дважды в месяц, выходила в течение пяти лет. Это был настоящий подвиг коммунистов-журналистов, которые вышли победителями в схватке с Пиночетовским гестапо ДИНА-СНИ.

В связи с ростом всенародного сопротивления хунте руководство Компартии Чили приняло решение, что настало время преобразовать «Унидад антифасиста» в «Эль Сигло», газету чилийских коммунистов, имеющую славную историю борьбы за свободу и демократию. Дело не просто в названии. Издание «Эль Сигло» явилось качественно новым этапом для подпольной прессы: увеличился формат газеты, более полным стало освещение внутренней и международной жизни. Да и тираж «Эль Сигло» значительно возрос.

Выпуск нашей коммунистической газеты неотделим от широкой, сложной и героической работы чилийских подпольщиков. Одна из главных ее целей — донести до людей слово партии, мобилизовать на борьбу самые широкие слои населения страны. В этой непрекращающейся битве за умы и сердца участвует не только подпольная периодическая печать. За последние годы в Чили были нелегально изданы и распространены такие книги, как доклад Георгия Димитрова на VII съезде Коммунистического Интернационала, роман Н. Островского «Как закалялась сталь», «Из пережитого» Луиса Корвалана, документальная повесть его сына Альберто Корвалана о чилийских патриотах, томящихся в концентрационных лагерях, книга Роландо Корраско «Военнопленные в Чили», разоблачающая преступления фашистского режима, и ряд других.

В своем очерке Гастон Варгас рассказывает о подлинных событиях, участником которых ему довелось быть. Как журналист, не один год работающий в нелегальных коммунистических органах печати в Чили он мог бы поведать гораздо больше. Но пока приходится ограничиться этим очерком, сознательно опустив многие интересные эпизоды из жизни подпольщиков, чтобы не дать нить ищейкам ДИНА-СНИ. Рекомендуя читателям журнала «Вокруг света» записки Г. Варгаса, хочу надеяться, что они помогут им познакомиться с одним из участков борьбы, которую чилийский народ ведет под руководством компартии за свою свободу.

Орландо Мильяс,
член Политической комиссии и
Секретариата ЦК Коммунистической
партии Чили

Большой белый конверт на полинялой скатерти рядом с букетом выгоревших бумажных цветов невольно возбуждал любопытство. В углу комнаты стояла елка из пластика, под которой лежали пакеты с рождественскими подарками, но к ним никто из сыновей так и не притронулся. Их содержимое было известно заранее: немного дешевых конфет — единственное, чем родители смогли порадовать ребят к Новому году.

Но что было в белом конверте, лежащем на столе скромной квартиры в Сантьяго?

За столом перед дымящимися тарелками с жиденьким супом собралась вся семья: двое сыновей-подростков, длинноволосых, худеньких, с руками, рано огрубевшими от работы; совершенно седой, словно старик, отец и мать, чье красивое, с тонкими чертами смуглое лицо избороздили преждевременные морщины — свидетельство нелегкой доли, выпавшей этой женщине.

Отец смущенно улыбнулся, чувствуя себя в центре внимания из-за этого загадочного конверта, адресованного «Дону Диего Педро Пресенте». Он не привык получать новогодние поздравления, к тому же пришедшие не по почте. В жизни дону Диего пришлось много и тяжело работать. На строительстве дорог его руки сжимали лопату и лом; кожа почернела под палящими лучами солнца в пустыне на севере Чили, где он добывал селитру из твердой как камень земли, его больные легкие дышали спертым воздухом угольных шахт. Еще юношей, чуть постарше сыновей, Диего Педро Пресенте включился в борьбу за права трудящихся, узнал на собственном опыте, что такое тюрьма, пытки и преследования. Но это не сломило дона Диего. Он был, как говорят чилийиы, крепок, словно красная сердцевина дуба — богатыря чилийских лесов.

Я заглянул в этот дом в новогодний вечер, чтобы от всей души пожелать главе семейства «Пусть исполнится ваше заветное желание».

Дон Диего встал и заходил по комнате, не решаясь распечатать белый конверт.

— Ну же, дорогой, давай посмотрим, что это тебе прислали, — сказала жена.

Почувствовав, что испытывать терпение домочадцев дальше нельзя, дон Диего надорвал край конверта и медленно, сознавая торжественность момента, вытащил несколько газетных листов. Лицо его осветилось радостью: на первой странице стояло знакомое название «Эль Сигло» — органа Компартии Чили.

Дон Диего наполнил бокалы красным столовым вином и, сделав ударение на последнем слове, произнес «За здоровье «стариков»!» «Стариками» он называл коммунистов.

В эту минуту память вернула нас в прошлое, и перед мысленным взором, как на киноэкране, возникли картины зверских расправ, которые устраивала разъяренная солдатня, концентрационных лагерей, пыток, преследований. Но в такой момент мы не могли слишком долго предаваться печальным воспоминаниям: ведь перед нами был первый номер газеты Компартии Чили, и это вселяло веру в наши силы, в жизнеспособность партии, в народ.

Последний номер «Эль Сигло» вышел 11 сентября 1973 года, в день военного переворота. На первой странице она призывала: «Пусть каждый займет свой боевой пост!» Фашистская диктатура сразу же запретила газету. Тираж номера был сожжен, типография занята солдатами, сотрудники редакции подверглись жестоким преследованиям, и многие из них погибли в пиночетовских застенках. Однако к новому, 1980 году компартия сумела сделать прекрасный новогодний подарок своим членам и всему чилийском народу. Одновременно это был весьма чувствительный удар по фашистской диктатуре.

На аллеях Бустаманте

Наша встреча произошла неделю спустя после фашистского путча, когда на улицах еще не стихли выстрелы. Я узнал его сразу по голосу, хотя он и изменил свою внешность. Товарищ Р. держался абсолютно спокойно, на его лице не было заметно и тени растерянности. Он крепко пожал мне руку, потом ободряюще похлопал по плечу и сказал с доброй улыбкой: «Не делайте мемориальную физиономию, это вам не идет». Так начался мой первый подпольный инструктаж.

Парк Бустаманте — один из немногих зеленых оазисов в центре Сантьяго, где в тени раскидистых деревьев люди ищут спасения от полуденной жары. Никому не было дела до двух мужчин, которые, негромко беседуя, неторопливо прогуливались по аллеям, время от времени останавливались и с явным удовольствием разглядывали яркие цветы. Обычная картина для парка, в котором, несмотря не будний день, было много праздной публики. Впрочем, что здесь удивительного. Ведь теперь вокруг текла тихая, размеренная жизнь. По соседству с парком Бустаманте кварталы застроены роскошными шести- и десятиэтажными домами, в которых живут состоятельные люди.

Для обитателей этих домов «черные дни» наконец-то линовали. Поэтому сейчас в парке звучал смех, гуляли респектабельные дамы и господа, приходили на свидание влюбленные. Однако наблюдательный человек мог бы заметить, что кое-кто из совершавших моцион по парку и сидевших на скамейках «пололос» — так в Чили называют влюбленных — ведет себя несколько настороженно, провожая глазами каждую полицейскую или военную машину. Это объяснялось просто: Бустаманте стал местом встречи подпольщиков. Здесь обменивались информацией и передавали инструкции. Здесь создавалось Сопротивление.

— Нельзя сидеть сложа руки, Рикардо. Сейчас мы вынуждены отступить, но это не значит, что борьба окончена. Нужно, чтобы каждый знал и помнил об этом, — мой спутник испытующе взглянул на меня. И я вдруг почувствовал, что раз он с нами, то все будет хорошо. Партия существует, действует и пополняет свои ряды.

— Впереди еще много дел. Берегите себя, — сказал на прощание товарищ Р.

Он был прав, потому что охота на людей усиливалась с каждым днем: хватали и на работе, и дома, и прямо на улице. Днем и ночью раздавалась дробь автоматных очередей Заподозренных убывали на глазах у прохожих. Поэтому требовалась строжайшая конспирация, продуманность каждого шага, чтобы не подставить подполье под удар.

Мне были даны точные и ясные инструкции: организовать выпуск подпольной прессы, донести до масс новые лозунги партии, разоблачать хунту. Для этого нужно было заново создать сеть корреспондентов, которые бы правдиво освещали положение в разных концах страны, помогая трудящимся правильно ориентироваться в событиях.

Задумавшись, неспешной походкой усталого человека я брел по улицу к новому месту жительства. Мой вид должен был говорить каждому, что я обычный обыватель, мечтающий после работы поскорее добраться до дома. Если впереди показывался военный или полицейский патруль, тут же сворачивал в ближайший проулок.

Город казался поникшим и настороженным. Те же дома, большие окна, цветы на балконах, но на улицах, где прежде резвились дети и кипела жизнь, тебя встречают лишь боязливые взгляды редких прохожих. Быстро проезжает «джип» с солдатами, напоминающий огромного дикобраза, ощетинившегося колючками винтовок и автоматов. И чувствуется, что всех, кто оказался в этот момент на улице, охватывает одно желание оказаться как можно дальше отсюда. Солдаты сначала стреляют, а уж потом выясняют, кто ты и что ты. В конце концов всегда можно обвинить случайного прохожего в неповиновении или даже «нападении» на военный патруль.

Когда смерть стоит у порога

В жаркие сентябрьские дни 1973 года мне пришлось много ходить пешком. Ежедневно, а то и по два-три раза в день, я встречался с разными людьми. Уличные перекрестки, кафе, маленькие ресторанчики, аллеи парков, оживленные площади, дома на тихих окраинах... Именно там писались первые главы борьбы с пиночетовской диктатурой.

Я начал работать под псевдонимом Гонсало. К концу сентября у меня была подобрана группа непосредственных помощников, установлены явки и назначены связные. Поток сведений, стекающихся в нашу группу, рос день ото дня. Настало время приступить к выпуску подпольной газеты. О том, какой она должна быть, ни у кого не возникало сомнений: не только коллективным пропагандистом и агитатором, но и коллективным организатором, как говорил Ленин.

...Из окна открывается вид на величественные горы: подернутые дымкой темно-свинцовые и коричневые скалы, глубокие морщины ущелий, тоненькие нити потоков. Каждый раз, когда я смотрю на них, на душе появляется спокойная уверенность. Горы кажутся мне могучими великанами, неподвластными яростным натискам стихий. Жаль только, любоваться умиротворяющим пейзажем нет времени. На столе передо мной стоит старенькая пишущая машинка марки «Ундервуд», добытая через подставных лиц, чьи стертые клавиши с утра до вечера немым напоминанием маячат перед глазами. Что делать, если эта гостиная теперь и мой дом, и редакционное помещение газеты «Унидад антифасиста», органа Компартии Чили, хотя по вполне понятным причинам на доме нет соответствующей таблички. Название газеты в переводе на русский значит «Антифашистское единство» и было выбрано потому, что этот лозунг выражал сокровенное желание народа и насущную необходимость.

Газета выходила два раза в месяц. Сначала ее печатали на мимеографе, а затем на более удобном для нелегальных условий портативном станке. Сегодня 134 номера «Унидад антифасиста» составляют славную страницу истории чилийской революционной прессы. Но о том, где и как она делалась, знали лишь единицы.

Наша редакция помещалась в кирпичном неоштукатуренном доме с небольшими окнами за обычно задернутыми белыми занавесками. У этого дома было одно большое достоинство: просторный внутренний двор и высокие ворота, через которые свободно проходил наш «редакционный транспорт» — ярко размалеванная ярмарочная повозка. На ней разъезжал один из сыновей хозяйки доньи Марии, работавший возчиком на ярмарке. Когда бы я ни приходил в это неказистое жилище, там всегда находилась чашка чая для «товарища Гонсало». И что-нибудь перекусить на скорую руку.

Вот и сейчас я смог сесть за свой «редакторский стол» только после того, как отведал испеченные хозяйкой пирожки. Прошлой ночью мне передали пакет с материалами, присланными десятками наших добровольных корреспондентов со всех концов Чили. Несмотря на жестокий террор, царивший в стране, мы регулярно получали вести из концлагерей, застенков ДИНА, тюрем, воинских частей и даже из штаб-квартиры фашистской хунты. Конечно, наши корреспонденты не были профессиональными журналистами. Но зато все они были настоящими патриотами, смело смотревшими в глаза смерти ради того, чтобы в «Унидад антифасиста» появилась маленькая заметка о тех, кто не покорился пиночетовским палачам. Многие из этих безвестных собкоров позднее были расстреляны, но все-таки они успели рассказать то, что знали о фашистском терроре.

Я осторожно раскрываю плотно набитый пакет и начинаю раскладывать на столе коротенькие сообщения, которые нужно подготовить для будущего номера. Многие написаны торопливым почерком на салфетках, на полях старых газет, между строчек книжных и журнальных страниц и даже на автобусных билетах. Бывают случаи, когда мы получаем целые репортажи — да еще с рисунками или фотографиями, невесть какими путями попавшими в руки наших людей, — о бесчеловечных пытках, которые ДИНА применяет к своим жертвам. Но чаще сообщение состоит всего из нескольких строк, но таких, что, когда читаешь, разрывается сердце: «Меня зовут Педро Гонсалес... Эти бандиты меня убьют, но я им ничего не сказал... Передайте жене, чтобы не плакала... и пусть дети узнают правду обо мне. Прощайте, товарищи».

Беру другой клочок бумаги с прыгающими, торопливыми строчками: «Сегодня солдаты расстреляли пятерых наших товарищей: Хуана Касереса, Педро Карраско, Диего, Венансио и еще одного, чьего имени мы уже никогда не узнаем. Перед лицом смерти все вели себя мужественно. Когда их расстреливали, они запели «Венсеремос» («Мы победим»). Мы постараемся прислать еще информацию, если успеем... Не знаем, когда наступит наша очередь».

Часто, когда я читал такие бесхитростные сообщения, мои глаза застилали слезы, а пальцы отказывались стучать по клавишам машинки. И тогда в комнате повисала гнетущая тишина. Но стоило только смолкнуть привычному стрекотанию, как хозяйка, чутко прислушивавшаяся ко всему, что происходило в редакции, осторожно приоткрывала дверь. «Довольно прохлаждаться. Беритесь за работу, а то время уходит. И за что только я вам плачу?» — притворно сердитым тоном выговаривала она. Машинка опять начинала стучать, а радио включалось погромче. Впрочем, эта мера предосторожности могла помочь лишь в том случае, если бы вдруг заглянул кто-нибудь из соседей и донья Мария не успела предупредить меня.

...Лето окончательно вступило в свои права, и в моем «кабинете» с наглухо закрытыми окнами было буквально нечем дышать. Я снял рубашку и, усевшись за стол, занялся составлением сводки новостей: «Давид Сильберман, инженер и коммунист, был увезен из тюрьмы агентами ДИНА. Его нынешнее местонахождение неизвестно... Морские пехотинцы жестоко пытают пленных концлагеря Пучункави. Правительство Альенде построило там курорт для детей рабочих, а хунта превратила его в концлагерь... На территории военного городка в Пельдеуэ, в 15 километрах от столицы, находится гигантская братская могила, куда были свезены и тайно захоронены сотни чилийцев. Могилу присыпали известью, чтобы растворить трупы, а затем бульдозерами сровняли с землей...»

Внезапно послышались торопливые шаги доньи Марии и прерывистый шепот: «Господи, мы попались... Полиция!» Спина покрылась липкой холодной испариной: на столе лежали «Информационный бюллетень» с проставленной на нем датой, небольшая картотека заявлений компартии начиная с октября 1973 года, подготовленное к печати обращение к вооруженным силам, а главное — машинка, на которой были перепечатаны многие материалы. Положение было безвыходным.

Я огляделся. Можно вылезти в окно, выходящее во внутренний двор, и сверху прыгнуть на полицейских. Конечно, это равносильно самоубийству. Но лучше такая смерть, чем пытки на вилле Гримальди. А имею ли я право думать только о себе? Ведь есть еще мой народ и моя партия. Даже в тюрьме можно продолжать борьбу.

Так пришло решение: не сдаваться, пока есть хоть какой-то шанс.

От волнения донья Мария никак не могла справиться с замком. Я мягко отстранил ее и открыл дверь. У порога стоял толстый черноволосый сержант карабинеров. Самым запоминающимся на его невыразительном, красном лице были обвислые усы. Рядом с ноги на ногу переминался молодой карабинер, который все время нервно оглядывался, держа палец на спусковом крючке автомата. Оба взмокли от пота. Когда дверь распахнулась пошире, молодой направил дуло автомата прямо в мою обнаженную грудь. Сержант привычно прижал дверь ногой, чтобы я не смог захлопнуть ее, и прорычал, устрашающе шевеля усами:
— Нам нужен Карлос Гальвес.

Я поздоровался как можно любезнее и даже улыбнулся, хотя, наверное, моя улыбка больше походила на гримасу.
— Проходите, сержант. Но того, кого вы ищете, здесь нет. Тут живет моя тетя и двое ее детей. Их фамилия Парра.

Уверенность, с которой я произнес эти слова, заставила полицейского смягчиться. Его молодой спутник, похоже, был обрадован этой информацией и со вздохом облегчения опустил дуло автомата. Я понял, что опасность отступила, и, чтобы окончательно рассеять подозрения, с деланным любопытством спросил:
— А что натворил этот Гальвес? Он что, экстремист?

Сержант вдруг разоткровенничался:
— Никакой он не экстремист. Нам приказано арестовать его за вооруженный грабеж.

Сержант обошел все комнаты; но, к счастью, не обратил внимания на пишущую машинку, стоявшую среди коробок, в которые я успел сунуть редакционные материалы.
— Не хотите ли выпить стаканчик вина? В такую жару освежает, — тоном гостеприимного хозяина предложил я. К счастью, карабинеры торопились. Буркнув что-то нечленораздельное, они затопали к выходу.

Моя новоиспеченная «тетя» понемногу оправилась от испуга, и только теперь до моего сознания стало доходить, какому риску мы подверглись. Ноги сделались ватными, а спина одеревенела. Донья Мария поняла мое состояние. Достав бутылку вина, она налила мне полный бокал и сказала с какой-то щемящей нежностью:
— Выпей, сынок... И принимайся за дело. Да-да, не теряй времени зря. Тебя ждут... Позже я подам чай.

Вечером я закончил работу и стал ликвидировать следы моего пребывания. Потом сложил в пакет отпечатанные на машинке материалы и сердечно простился с моей доброй «тетей» Марией, поцеловав ее в щеку, незнакомую с кремами и косметикой. После визита полиции по непреложным законам конспирации «редакция» должна была переехать.
— Береги себя, Гонсалито, — сказала на прощанье донья Мария. Я ушел. А она смотрела мне вслед. Маленькая фигура в светлом проеме двери...

Любезный карабинер

— ...На сегодняшнем совещании нам предстоит наметить задачи на новом этапе работы. Партийное руководство считает необходимым добиться, чтобы нашу газету читало как можно больше людей во всех концах страны. Нужно давать больше фактического материала, а главное — она должна вселять веру в нашу победу — так начал товарищ Карлос, наш подпольный руководитель, очередное заседание редколлегии.

Этот человек, о котором обязательно когда-нибудь напишут историки, был по профессии строительным рабочим. Его руки привыкли иметь дело с кирпичом, цементом, песком, а не с пишущей машинкой и гранками. Мы познакомились еще до 11 сентября, когда я приехал в коммуну Сан-Мигель и пришел в районный комитет, старый двухэтажный дом рядом с парком Льяно-Суберкасеус. В те времена у Карлоса было другое имя, к которому неизменно добавляли слово «мастер». Он ничем не выделялся, этот простой и молчаливый рабочий, аккуратно выполнявший все партийные поручения.

А 11 сентября 1973 года я увидел его в здании ЦК Компартии Чили, в доме № 416 по улице Театинос, неподалеку от президентского дворца Л а Монеда. Было 10 часов утра. Наши окна и крышу обстреливали из помещений радиостанции «Агрикультура». Группа товарищей торопилась вывезти партийные архивы и документы. Все находившиеся в ЦК прекрасно знали об опасности: здание было окружено войсками, осадившими Ла Монеду. Тем не менее многие добровольно вызвались прикрывать отход товарищей. В их числе остался и Карлос.

Теперь, по прошествии шести лет, я вновь встретился с ним. Мы не вспоминали прошлое, говорили лишь о сегодняшних первоочередных задачах. Заседание редколлегии — хотя нас было только трое, приходилось выполнять все ее функции — длилось целый день. В заключение мы приняли ряд решений, важнейшим из которых было обеспечить техническую базу для возобновления выпуска «Эль Сигло» к 58-летию со дня основания партии.

— Никто не должен знать об этом. Даже ваши жены, — еще раз предупредил Карлос.

Перед расставанием он передал привет моей жене, которую не знал и которой я никогда не обмолвился ни словом о его существовании, и пожелал удачи. На этот раз она была нужна больше, чем когда-либо: предстояло доставить пакет с «Унидад антифасиста» в Вальпараисо — главный порт Чили.

Хотя это и не входило в мои обязанности, я не мог упустить случая съездить туда. Слишком многое связывало меня с узкими улочками этого города, о коммунистах которого рассказывалось в первом в моей жизни репортаже, напечатанном в газете. Я даже не спросил, почему пакет не был доставлен обычным способом.

На следующий день чуть свет я выехал в Вальпараисо. Автобус был набит битком, а ждать следующего не позволяло время. Хорошо, хоть удалось протиснуться в проход подальше от двери. Конечно, не очень-то приятно будет трястись, стоя два часа в переполненном салоне, но...

— Давайте, подержу ваш пакет,— услышал я бархатистый голос.

С облегчением отдав тяжелую ношу, я признательно улыбнулся любезному пассажиру. Теперь можно будет спокойно любоваться красивыми видами за окнами автобуса, не думая, что делать с пакетом, если по дороге нас остановит полиция для проверки документов. Любезный обладатель приятного голоса был капралом карабинеров. Удобно устроившись на сиденье, он увидел, что я мучаюсь с объемистым свертком, и, как воспитанный человек, решил оказать услугу, о значении которой и сам не подозревал. Теперь я могу с полным правом сказать, что в качестве доставщиков мы использовали даже карабинеров.

Автобус прибыл в порт, и я, рассыпавшись в благодарностях, принял назад свой сверток в целости и сохранности. Чтобы показать карабинеру мою признательность, я пригласил его в кафе освежиться с дороги кока-колой — лишняя гарантия, что за мной не увяжется какой-нибудь шпик, которые обычно околачиваются на автовокзалах.

Сверток я передал в условленном месте точно в назначенное время.

Когда потом я гулял по набережной, полной грудью вдыхая морской воздух, то со стороны выглядел, наверное, довольно странно: немолодой, прилично одетый господин смотрит вдаль отсутствующим взглядом и все время глупо улыбается. В тот момент я действительно не замечал ни горланящих чаек и пеликанов, ни теснившихся на рейде щеголеватых военных кораблей и обшарпанных купцов. Океан... Когда я всматривался в его волнующуюся бесконечную даль, в памяти вдруг всплыли рассказы о пиратах, прочитанные в далеком детстве, когда все мы мечтали быть корсарами на лихом паруснике с черным флагом. Все это ушло безвозвратно. Как и вот этот белый лайнер, уплывающий за горизонт. Прежде чем окончательно исчезнуть, он дал прощальный гудок, протяжный и жалобный.

Новогодний подарок

Это воскресное утро в октябре 1979 года навсегда врезалось мне в память. Когда я пришел в «редакцию», на сей раз разместившуюся в задней комнате маленького ресторанчика, Хуан уже был на месте. Этот молодой, еще никому не известный поэт проявил себя талантливым журналистом-революционером. Теперь нам обоим предстояло держать трудный экзамен: возобновить издание газеты «Эль Сигло».

План номера сложился сравнительно быстро. В качестве «гвоздя» Хуан предложил дать исторический репортаж о 58-летии преобразования Социалистической рабочей партии Чили в коммунистическую. Основные же материалы должны были отвечать лозунгу «За единство народа, за демократию и социализм». Обязательно следовало поместить очерк об Альенде. И конечно же, нужны сообщения корреспондентов с мест, рассказывающие о растущем народном сопротивлении хунте.

Но когда мы стали прикидывать, кому поручить подготовку материалов, то возникла неожиданная трудность. Я уже говорил, что немало преданных патриотов сотрудничали с «Унидад антифасиста», причем многие со временем стали ничем не уступать профессиональным журналистам. Но тут требовалось не просто подготовить хорошие очерки и статьи, а постараться написать их в стиле материалов прежней «Эль Сигло». Причем стоило просочиться хотя бы слуху о том, что готовится выпуск газеты, и ДИНА-СНИ пошел бы на все, чтобы не допустить этого. Могли последовать массовые аресты, пострадали бы десятки ни в чем не повинных людей. Значит, ни в коем случае нельзя раскрывать наши планы.

— Сообщим лишь, что готовим специальный выпуск, не вдаваясь в детали, — подвел итог Хуан. — А вот что конкретно требуется, придется объяснять каждому лично.

Началась работа над «спецвыпуском». Незаметно промелькнули два месяца. И вот наконец готов почти весь номер, задержка только за передовицей. Карлос, которого Хуан, кстати, никогда не видел, передал основные тезисы, но нужно было изложить их в простой, доходчивой форме, в какой писались раньше передовые «Эль Сигло».

— В отличие от меня ты все-таки газетчик со стажем. Так что садись и пиши. Не выпущу, пока не закончишь, — заявил Хуан.

Не обращая внимания на мои протесты, он положил передо мной стопку бумаги и вышел из комнаты, демонстративно заперев за собой дверь снаружи.

Вот вкратце мысли, с которыми обратился я тогда к читателям:

«Вновь вы держите в руках «Эль Сигло»... Компартия Чили продолжает бороться, она не побеждена... Родина ждет от нас, чтобы мы четко определили, с кем мы. Это очень важно. Наступил решающий момент...

Враг находится в изоляции. Это приводит его в ярость, но в ней как раз и проявляются его слабость и бессилие... Наше настоящее — борьба. Завтра нас ждет победа».

Около трех часов провел я за столом. Писал, зачеркивал, просматривал написанное, стараясь найти самые точные слова. Закончив, почувствовал страшную усталость, словно целый день ворочал тяжести. Да, нелегко далась мне передовица первого номера «Эль Сигло» после фашистского переворота в сентябре 73-го...

Приближалось 25 декабря 1979 года, день, когда по традиции отмечается рождество. Времени оставалось в обрез. Наборщики ждали от нас материалы и уже передали через подпольные каналы связи нечто вроде ультиматума: если текстов до вечера не будет, в намеченный срок газета не выйдет.

Час проходил за часом, но курьер не появлялся. Что с ним? Может быть, окровавленный, он лежит сейчас без сознания в камере пыток... Вслух мы с Хуаном не высказывали эти тревожные мысли. Лишь беспрерывно курили одну сигарету задругой, и в комнате уже было не продохнуть.

Наконец Хуан взглянул на часы и решительно встал. Ждать больше нельзя. Он взял со стола сверток с рукописями и аккуратно обернул его пестрой бумагой с добродушными физиономиями белобородых Санта-Клаусов.

— Пойду я сам. Со старшими не спорят, — остановил я товарища. — Не забывай, ко мне благоволят карабинеры. Сами предлагают свои услуга, если видят, что нужно помочь доставить нелегальные материалы. — Хуан знал о моей поездке в Вальпараисо. — Если до девяти вестей от меня не будет, отнесешь вторые экземпляры.

На улицах чувствовалось праздничное оживление. Повсюду новогодние деревца, разноцветные гирлянды лампочек, блестящая вата вместо снега и бесчисленные Санта-Клаусы с санками, запряженными оленями, вырезанными из раскрашенного картона.

Стараясь не думать о свертке под мышкой, я стал прикидывать, как встретить Новый год. С деньгами у меня было туговато, и, пожалуй, о таких подарках детям и жене, которые хотелось бы купить, нечего было и мечтать. Жена, конечно, поймет, что моей вины тут нет. Но дети... Надо выкроить свободный вечер и обсудить с женой, какую сумму мы можем истратить на подарки им. Да, слишком рано дети профессиональных революционеров познают нужду. Ведь не все можно объяснить ребенку. Иногда это даже опасно. Поэтому нам остается только верить, что со временем наши дети нас поймут. Уже сейчас большинство чилийских ребят повзрослело раньше времени. Они научились с опаской относиться к военной форме, храбро берутся за выполнение опасных заданий и нежно любят своих родителей, хотя иногда не видят их неделями, месяцами и даже годами...

Задумавшись, я и не заметил, как забрел в совершенно противоположную сторону. У меня еще оставалось время, чтобы, пересаживаясь с автобуса на автобус, постараться отвязаться от возможного «хвоста», но нужно было спешить.

— Не могли принести пораньше? Мы и так сильно запаздываем... Уже трижды приходили за пакетом, — не очень-то вежливо встретили меня.

Я демонстративно посмотрел на часы, как бы говоря, что пришел вовремя, хотя прекрасно знал, что мы задержали номер, по крайней мере, на неделю.

Когда нам дали знать, что все прошло хорошо, газета напечатана и ее начали распространять, мы ощутили такую же захватывающую радость, какую чувствуют родители при рождении первенца.

— Почему я еще не получил газету? А ты, Хуан? — надоедали мы друг другу вопросами и, признаться, ужасно нервничали.

Однажды я прогуливался по центру Сантьяго и встретил моего старого друга, который работал в буржуазных изданиях и был очень хорошо информирован, иногда даже слишком хорошо.

— Знаешь новость? — первым делом спросил он, отводя меня в сторону. — Снова начала выходить «Эль Сигло».

Я не скрыл своего удивления:

— Ты сам видел газету? Как они смогли?

— Это совершенно точно, сам держал в руках. Все просто. Газету издали за границей. Непостижимо только, как им удалось провезти ее в Чили. Ох, уж эти коммунисты... Пойдем выпьем пива!

Я с удовольствием принял приглашение. Такое событие стоило отметить. Значит, «Эль Сигло» уже нашла своих читателей. И даже родилась легенда о ее происхождении.

Огорчало лишь то, что я все еще не получил ни одного номера, не видел его собственными глазами. И вот наконец в руках у меня наше детище — настоящая «Эль Сигло»! Мы с Хуаном готовы были пуститься в пляс. К тому же нам передали благодарность от «стариков». Значит, газета понравилась им…

В последний день 1979 года я сказал дома.

— Скоро вернусь. Зайду только к дону Диего, поздравлю, передам подарок и сразу домой.

И я показал жене большой белый конверт, в который я положил экземпляр «Эль Сигло» № 7532.

Гастон Варгас
Перевел с испанского К. Васин

Просмотров: 3999