Школа Дрем-Хеда

01 января 1981 года, 00:00

Школа Дрем-Хеда

До сих пор он жил, как десятки других собак поселка: рыскал в поисках куска моржатины или оленьей кости, облаивал или обнюхивал прохожего, ждал — не перепадет ли чего, а в полнолуние или перед сильной пургой присоединялся к сводному песьему хору. Не то чтобы у него не было хозяина — было, даже два, — и каждый старался переманить его на свою сторону, но пес никого не признавал. Грех, конечно, жаловаться, жил не хуже других. Обычная собачья жизнь. И все же чего-то не хватало, что-то тревожило — быть может, внутренний голос нашептывал ему, что все-таки есть иная жизнь, более настоящая и прекрасная...

Надо сказать, пес был неунывающего нрава, к тому же молод — ему исполнился год. Он никогда не уходил далеко от поселка, лишь раз нюхал след медведя и, как рассказывают, бросился было в погоню, но его не пустили. Выглядел он образцово красивой рыжей масти, крупный, уши торчком и хвост серпом. Слегка удивляло только имя, необычное для чукотской лайки, — Барон.

Когда мы попросили его у одного из хозяев, чтобы взять с собой в горы на время экспедиции (Экспедиция эта состоялась в 1979 году и была организована Главным управлением охотничьего хозяйства и заповедников при Совете Министров РСФСР.), тот сразу согласился. И пес не колебался: спокойно дал надеть на себя ошейники увести. Перед отлетом он повертел головой, словно слепка раздумывая, потом решительно прыгнул в темное нутро вертолета.

В северо-западном углу заповедного острова Врангеля есть небольшая группа гор с таинственным названием Дрем-Хед. Место это — крупнейший в мире родильный дом белых медведей. К ним-то мы и прибыли. Вертолет окатил нас на прощание снежным душем и исчез. Мы остались одни четыре человека и собака.

Совершенная тишина — до звона в ушах — обступила нас. Молчало небо, высокое, туго натянутое, аккуратно заправленное за горизонт, скрепленное огромным сургучом солнца. Молчала спеленутая сверкающим снегом земля. Молчало вдали изрезанное торосами, скованное льдом море. Кое-где в долинках висел морозный туман: испарялся снег, в этих наплывах вспыхивали обрывки радуги — такое часто бывает в высоких широтах в начале марта.

Избушка, в которой нам предстояло жить, еле виднелась из-под сугроба, наметенного у подножия склона. Пока мы откапывали ее и перетаскивали снаряжение, Барон обегал все вокруг и вернулся недоумевающий: куда он попал? Ни следа, ни запаха. Оборудовав себе жилье, мы и Барону вырыли удобную нору — на случай пурги и сильных морозов. Однако он устроился недалеко от порога, на снежном взгорке, свернувшись по обычаю северных лаек крендельком.

Больше всего поражает в Арктике простор, распахнутость пространства... Закат. Горы покраснели, потом стали нежно-розовыми, подернулись сединой. Снизу наливается холодная синева. На западе, над перевалом, небо еще подсвечено и прозрачно, горная гряда непроницаемо черна, выделяется резко, отчетливо.

С востока клубится сиреневая мгла — ничего не разглядишь в ней, проблескивают только самые крупные звезды. Вдруг мощный купол света опрокидывается из зенита, бахрома его полощется, как от ветра, стенки из зеленого ливня ходят ходуном. Северное сияние. Мороз загоняет под крышу. Но через несколько минут не выдерживаем, выходим опять. Световой шатер переливается малиновым и тускнеет, а на смену ему бьет из-за горизонта ярко-зеленый столб…

Так меняется ночь, с каждым часом переходя свои рубежи.

...Утром разбудил Барон — он заглядывал в тусклое оконце и царапал стекло лапой: пора, мол, вставать, лежебоки, впереди трудный день! Позавтракав, мы отправились в первый разведывательный маршрут, на поиски берлог.

С перевала Дрем-Хед открылся весь — от каменистых, черных, промороженных вершин до мягких, убаюканных ветрами распадков. Окруженный с двух сторон низкой полосой тундры, а с двух других морем, он возвышался в пустынном пространстве, в оранжевом мареве, как средневековый, засыпанный белым песком, давно вымерший город. Но жизнь здесь была. Мы знали, что на этих склонах и террасах, под покровом снега, лежат и даже передвигаются большие, сильные звери, а рядом с ними ползают их дети. Каждую осень несколько десятков медведиц приходят сюда из просторов Ледовитого океана, выбирают место для берлог, закапываются в снег, полярный ветер наносит над ними крышу, и там, под снегом, они выводят потомство. Сюда ведет их природный инстинкт...

Мы знали: звери есть, но где?.. Пока матуха не вскрыла свое убежище, обнаружить ее почти невозможно. Если, конечно, не провалишься в какую-нибудь берлогу с очень тонким потолком.

Целый день бродили мы по горам, отмечая мало-мальски подозрительные места, но ничего не нашли. Все это время Барон сновал челноком, поперечными галсами, успевал и обследовать склоны, и навестить каждого из нас — лихо, с разбегу бросался на грудь: как, мол, порядок? Пошли дальше? Его морда покрылась светлой опушкой инея. На крутых обледеневших скатах лапы его заплетались и скользили — не раз он кубарем летел вниз.

Уже на обратном пути мы услышали его громкий призывный лай. Он крутился и прыгал вокруг одной точки, разрывая ее лапами, совал морду в снег и тут же отскакивал, словно поддетый невидимой ногой. Подойдя ближе, мы расслышали приглушенное снегом грозное шипение...

Так дальше и пошло. Почти каждый день наш разведчик обнаруживал новые подснежные логова и все их запоминал. Потом нам чаще и чаще стали попадаться на склонах темные округлые дыры — это означало, что настал срок медведицам выводить малышей на свет.

Начальник нашего отряда Станислав Беликов объявил: начинаем мечение. Состоялся «военный совет»: распределили обязанности, обговорили возможные неожиданности, приготовили снаряжение. Не последняя роль в наших расчетах отводилась Барону.

Для начала мы выбрали очень удобную берлогу: недалеко от избушки, на невысоком пологом склоне. Все шло строго по плану. Барон лаем дает понять, что берлога обитаема.

Один из нас, взяв лопату, осторожно приближается к отверстию и забрасывает его снегом. Другой стоит рядом, с ружьем, заряженным «летающим» шприцем. В шприце — специальный препарат парализующего действия. Двое других — с карабином и ракетницей — поодаль, на страховке.

И все бы хорошо, если бы не Барон. Слишком уж он усердствовал: заскакивал в берлогу, а потом стремительно, задом вперед вылетал из нее и, конечно, разбрасывал тот самый снег, которым мы пытались закупорить отверстие. Отвести бы его, но куда? Вот проблема! Наконец укрепили у подножья горы шест и привязали к нему.

Снова «запечатываем» берлогу. Теперь надо открыть ее, но уже в нужном для нас месте. Щупаем наст длинной пикой, пока она не проваливается в пустоту. Тут и долбим щель. Потолок достаточно толст, так что медведица не выскочит наружу. Из берлоги бьет спертый звериный запах, мы видим под собой три черные точки — нос и глаза медведицы. И стоит матухе повернуться, как шприц с красным хвостиком уже торчит в ее боку.

Десять минут ожидания, пока препарат подействует, — и мы раскапываем берлогу. Когда медведица лежит обездвиженная, в ее позе, мохнатых «штанах», широких, разжатых лапах есть что-то трогательное: кажется, это человек силой злых чар превратился в зверя. И мается он в звериной шкуре, и тяжко ему, да ничего не поделаешь... Чуть дальше из темного лаза выглядывают два пушистых шара — медвежата.

Мы спешили, через час матуха должна была прийти в себя, а дел невпроворот: надо было поставить на уши всем троим метки, обмерить зверей и берлогу, взвесить малышей. С медвежатами возни хватало. Стоило протянуть к ним руки, они начали отбиваться, кусаться и пронзительно верещать. Этого Барон уже не мог выдержать. Обида захлестнула его. Как! Искать и добывать вместе, а плоды победы вкушать без него? Он сорвался с привязи и, нервно дрожа, махнул к нам в берлогу. Пришлось водворить его на место. Так повторялось несколько раз.

Медвежата, устав рычать и кусаться, подчиняются силе и начинают жаловаться, плакать, откровенно и обиженно. Мать рядом — тычутся в нее, но она недвижна, непонятно, что с ней. Остается спрятаться в угол берлоги, прижаться друг к другу и уснуть, забыться. Ведь они не знают, что скоро, совсем скоро мать придет в себя, накормит, согреет, успокоит и все будет хорошо…

Близкое знакомство с медведицей, а главное, наша видимая власть над ней прибавили Барону азарта. Он с утра рвался в маршрут, торопил нас, лая, подталкивая носом, всегда бежал впереди. Чувствовал: он нужен. Эта жизнь, опасная и захватывающая, явно была ему по душе. Домой он возвращался усталый, как и мы, но гордый, умиротворенный и с достоинством принимал еду, понимая, что заработал.

Все шло нормально до встречи с Толстухой — так назвали мы одну крупную, жирную, совершенно круглую медведицу. Настроена она была, не в пример прочим, весьма решительно. Она и не думала прятаться! Еще на подходе к берлоге мы могли наблюдать, как Толстуха и Барон «играют»: он наскакивает, а она пытается достать его то одной, то другой лапой, потом вылезает, плавно выжимается из берлоги, делает несколько стремительных бросков, шерсть на холке дыбом, и снова втягивается, утекает в берлогу. Вот тебе и Толстуха!

Нас она вовсе не испугалась. Встретила, высунувшись из берлоги по грудь и клацая зубами Что делать? Не успели мы подумать, раздался отчаянный визг — Барон, поджав хвост, покатился к нашим ногам. Из задней ляжки у него капала кровь. Рана была пустяковая, но мы решили дать медведице успокоиться и ретировались.

Немного утешила Барона игра с лепешкой, которую Толстуха оставила снаружи. Он грыз ее, подкидывал, катался, кувыркался — видимо, праздновал свою воображаемую победу над врагом...

А впереди у него была новая встреча — с овибосами...

15 апреля 1975 года из Америки в сторону Чукотки летел самолет. На его борту находились необычные пассажиры — бородатые, невозмутимые, массивного телосложения, в лохматых темно-коричневых шубах до пола, некоторые — с широкими рогами, сбегающими вдоль головы и круто завитыми на концах. Это были овцебыки, или мускусные быки, по-латыни именуемые овибосами. Спустя столетия они возвращались на землю, где когда-то жили. Овцебыки — современники мамонтов, но в отличие от них, к счастью, не вымерли. Ученые решили провести опыт реакклиматизации этих животных: одну партию завезли на Таймыр, другую — на остров Врангеля. «Таймырцы» успешно прижились, а вот о «врангельцах» мало что было известно. После того как их выпустили в долине реки Мамонтовой, они разделились на три независимые группы и разбрелись по горам и долам острова. Первые годы за ними следили и даже как будто видели новорожденных телят, но потом овибосы исчезли.

Целы ли они? Сумели ли приспособиться? Предстояло ответить и на эти вопросы. Наш воздушный экспедиционный отряд уже искал овцебыков, но мы, сидя на Дрем-Хеде, толком ничего не знали. И тут овибосы сами пришли к нам.

В ясное апрельское утро, когда уже ощутимо пригревало солнце, ничего не подозревая, взбирались мы по высокой террасе, обращенной к морю, и внезапно увидели на ровной прибрежной полосе, в километре от себя, какое-то бурое пятно. Подняли бинокли: овцебыки! Они лежали, похожие на каменные изваяния, четыре взрослых животных и один теленок. Это была важная новость. Ведь если овцебыки размножаются, значит, они прижились на острове.

Но вот они зашевелились, встали и быстро перестроились в тесную боевую группу: крупные самцы впереди, телки и малыш сзади. Прямо на них очертя голову несся Барон. Выходит, он раньше нас заметил гостей. И конечно, помчался знакомиться. В нескольких шагах от стада Барон, взвихрив снег, затормозил, и мы услышали его лающее приветствие. В ответ передний бык нагнул рога и бросился на Барона. Древняя схема отношений овцебыков с волком была разыграна как по нотам. Барон пустился наутек. Пробежав метров тридцать, бык резко остановился, помедлил несколько секунд, потом галопом вернулся в строй. Но Барон уже мчал за ним по пятам. Все повторилось. На этот раз бык отогнал собаку еще дальше Барон изменил тактику: он забегал к стаду то с одной, то с другой стороны — безуспешно! — овцебыки мгновенно перестраивались и посылали в атаку одного из самцов. Они были неуязвимы.

Барон возобновлял попытки знакомства, пока окончательно не выбился из сил и не махнул хвостом на всю эту затею. Он тихонько затрусил в нашу сторону.

Назавтра овцебыков и след простыл. В обдутой ветрами ложбине, где они паслись, зыбились над снегом только редкие колоски мытника да проглядывали кое-где на кочках листья нордосмии, которые, как говорят, очень любят овибосы...

Когти Толстухи и рога овцебыков не образумили Барона. Он крутился под самым носом у медведиц, залезал в берлоги и лаял там, словом, по-прежнему вел себя бесшабашно. Пока не случилось событие, которое круто изменило его отношение к медведям.

В тот день занялась поземка, она быстро перешла в низовую метель. Гуляли высокие вихревые столбы, Барон удивленно на них посматривал, иногда пускался вдогонку.

На самом верху крутого распадка набрели на берлогу. Хозяйка была на месте. Без особого труда забросали устье, начали долбить окошко. Тут Барон подскочил к входу в берлогу и сунул туда нос. И вдруг Барона не стало. Только что стоял здесь, перед глазами, и вдруг исчез. Из-под снега донеслись отчаянный визг, урчание матухи — и все стихло. Мы замерли. Несколько секунд не могли промолвить ни слова. Потом кто-то сказал:
— Кажется, мы потеряли Барона...

Бросаемся пробивать потолок. Скорей, скорей! Разрываю пошире дыру, Стае стреляет... осечка... Пока он проверяет ружье — ох, как долго копается! — дразню матуху пикой, чтобы отвлечь от Барона... В метре от меня глаза медведицы, пытаюсь прочесть в них что-нибудь и вижу злобу, ярость — эта спуску не даст. И урчит глухо, будто перекатывается вдалеке гром.

Еще выстрел — в этот раз шприц попал. Матуха опускает нос, становится вялой — подействовало. Хватаемся за лопаты. Прежде всего расчистить устье — там Барон. Вскоре мы натыкаемся на собаку. Она лежит неглубоко, головой внутрь берлоги и не движется. Мертвая?

— Барон! Барон! — Пес выползает медленно, не отрывая взгляда от лежащей медведицы, как загипнотизированный. Видимо, в шоке. Его начинает бить дрожь. Глаз залит кровью. Выбит? Счищаем кровь: цел. Разорвана губа, и на спине зияет рана — медведица распорола шкуру.

Но расправиться с ним она не успела. На счастье, наша пика вошла в берлогу прямо над медвежатами, и мать бросилась спасать их. Она крутилась в берлоге, поворачиваясь то к нам, то к Барону, но мы казались опаснее. Пес-то уж никуда бы от нее не делся. Он лежал, заваленный сверху снегом, а разворачиваться боялся. Барон оказался в ловушке у матухи, а она — в ловушке у нас.

Дома мы устроили Барона в тамбуре, в большом сухом ящике. Рядом положили ломтики мягкого мяса. Но он есть не стал, свернулся в клубок и затих.

С этого дня наш пес потерял всякий интерес к медведям. Из ящика он вылез, но все время лежал около избушки, вялый и грустный. Почти не ел, на ласку не отзывался, только поднимал голову и глядел куда-то в сторону тусклыми одинокими глазами. С нами он больше не ходил, да мы и не принуждали. Пусть поправляется! Невольную вину чувствовали перед ним — как-никак пострадал-то из-за нас. Оживился только, когда на Дрем-Хед подсел вертолет, доставивший нам почту и провизию. Пес побежал к вертолету и пытался взобраться в него...

Шли дни. Барон уже совсем поправился, раны зарубцевались, глаза повеселели. Он далеко провожал нас и встречал радостным лаем — скучал один. Однажды не выдержал, увязался за нами. Пока мы работали, сидел в сторонке, нарочито равнодушно наблюдал. Потом подошел ближе, хотя держался позади всех и не выдавал себя, помалкивал.

А еще через несколько дней как-то незаметно втянулся в работу. И мы увидели прежнего Барона. Тот, да не тот! На смену безудержной мальчишеской храбрости пришла разумная осторожность, в движениях появилась гибкость, неторопливость, в глазах — опытность. Наш пес прошел на Дрем-Хеде хорошую школу жизни.

В поселок Барон вернулся знаменитым. Мы не привлекли особого внимания — к экспедиционникам здесь привыкли. Все взоры были обращены на него «Тот самый... — слышались голоса. — Побывал в медвежьем плену... нашел овцебыков». Стало ясно, что пес, как шерстью, оброс легендами.

Теперь я часто вспоминаю Барона. Как живется ему там, на далеком полярном острове? Что поделывает? Дерется ли с другими собаками за прожиточный минимум или отправился в новую экспедицию?..

Виталий Шенталинский | Фото автора и С. Беликова

Просмотров: 3644