Плоды для крылана. Дж. Даррелл

01 января 1981 года, 00:00

Плоды для крылана. Дж. Даррелл

Дивный джак

Вахаб, маврикийский лесничий, обсуждал с нами предстоящую экспедицию за крыланами на соседний остров Родригес.
— Только непременно возьми с собой фрукты, — говорил он.
— Фрукты? Это еще зачем? — спросил я.

Брать с собой фрукты на тропический остров представлялось мне таким же нелепым занятием, как возить уголь в Ньюкасл.
— Понимаешь, — объяснил Вахаб, — на Родригесе с фруктами вообще плохо, а сейчас к тому же конец сезона.
— Разумеется, — уныло отозвался я.
— А я попытаюсь найти для вас джак.
— А что это такое — джак? — осведомилась Энн, моя секретарша.
— Это такой крупный плод, крыланы его просто обожают, — ответил Вахаб. — Понимаете, у него сильный запах, и крыланы чуют его издалека.

— Он вкусный? — спросил я.
— Очень, — сказал Вахаб и осторожно добавил. — Смотря кто что любит.

В эту минуту мне рисовалось, как, привлеченные восхитительным ароматом джака, прямо в наши руки летят полчища крыланов.

Следующие два дня мы проверяли ловчие сети и прочее снаряжение, читали наличную литературу о Родригесе и использовали каждую свободную минуту, чтобы поплавать с маской у рифа, любуясь бесконечно разнообразной, многоцветной обитающей здесь морской фауной. До нас дошли слухи, что Вахабу оказалось не так то просто раздобыть плод джак и что на Родригесе впервые за восемь лет отмечен дождь. Мы не придали им большого значения, а между тем речь шла о вещах, которым было суждено существенно повлиять на наши планы.

За два дня до нашего вылета на Родригес позвонил Вахаб и сообщил, что ему удалось выследить и реквизировать для нас последний и единственный на острове Маврикий плод джак. Каковой он и посылает нам со специальным курьером.

— Плод уже спелый, Джерри, — объяснил он, — так что лучше во что-нибудь заверни его, чтобы запах сохранился, и держи подальше от тепла.
— Это каким же образом? — саркастически вопросил я, вытирая потный лоб. — Я и сам не прочь быть подальше от тепла.
— Но ведь твой номер с кондиционером? Вот и держи его там.
— В моем номере уже хранятся двадцать четыре пучка бананов, две дюжины авокадо, две дюжины ананасов, два арбуза и четыре дюжины манго, которые мы припасли для охоты на этих чертовых крыланов Фруктовый базар Порт-Луи ничто перед моим номером. А впрочем, один плод джак такой уж роли не сыграет, верно?
— Верно, — ответил Вахаб — Да, кстати, этот неожиданный дождь на Родригесе... Он может повлиять на ваши дела.
— Как повлиять? — встревожился я, ибо любая задержка сокращала срок, отведенный нами на поимку крыланов.

— Понимаешь, аэродром на Родригесе грунтовый, — объяснил Вахаб. — Он совсем раскис от дождей. Вчерашний самолет вынужден был вернуться. Ладно, будем надеяться, что все будет в порядке.
— Дай то бог, — уныло произнес я. — А то ведь, если долго прождем, придется вовсе отменить это путешествие.
— Ну что ты, до этого не дойдет, я уверен, — весело произнес Вахаб. — Непременно дай знать, если еще что-нибудь понадобится. А плод джак жди в первой половине дня. Пока.

Плод джак, запеленатый в полиэтилен и дерюгу, прибыл около полудня в объятиях лесничего в щегольской форме. Судя по объему свертка, плоды этого сорта были куда крупнее чем я думал. Мне представлялось нечто величиной с кокосовый орех, но плод явно не уступал размерами большому кабачку. В пути сверток сильно нагрелся, поэтому я отнес его в спальню и почтительно развернул, открывая доступ прохладному воздуху. Моим глазам предстал безобразный с виду зеленый шишковатый плод, смахивающий на останки марсианина. Впечатление это усиливалось тяжелым, сладковатым и весьма едким духом тлена. Мне еще предстояло узнать, что этот тошнотворный густой аромат пропитывает все и проникает всюду, как бывает с керосином, попавшим в неопытные руки. В невероятно короткий срок весь номер приобрел запах этакого огромного плода джак или морга с испорченной морозильной установкой. Наша одежда пахла джаком, пахла обувь, пахли книги, фотоаппараты, бинокли, чемоданы и сеть для ловли крыланов. Выбежав из гостиничного номера, чтобы глотнуть свежего воздуха, мы обнаружили, что запах не отстает от нас. Вся округа смердела плодами джак.

В попытке спастись от вездесущего аромата мы отправились на риф и погрузились в воду; однако можно было подумать, что у каждого в маске по плоду джак. Все, что мы ели за ленчем, было приправлено джаком; в обед — тоже. В день отъезда за завтраком с привкусом джака я был счастлив, что мы вылетаем на Родригес, где можно будет оставить сатанинский плод в лесу и избавиться наконец от его миазмов.

Стоило нам прибыть в аэропорт, как через несколько минут зал ожидания наполнился запахом джака до такой степени, что остальные пассажиры начали покашливать и беспокойно озираться. Нашу разношерстную компанию вполне можно было принять за угонщиков уж очень странно выглядел наш багаж — горы каких-то сетей и набитые самыми неожиданными фруктами корзины, по среди которых лежал и прел запеленатый в дерюгу и полиэтилен плод джак.

В конце концов, до нашего сведения было доведено, что багаж превышает норму. К нескрываемому удовлетворению мужа, олицетворяющего палату мер и весов, мы сели и умяли половину наших фруктов. Так и так подошло время ленча. В ту минуту, когда мы почувствовали, что на всю жизнь наелись бананов, было объявлено, что вылет откладывается из-за состояния посадочной полосы на Родригесе. Просьба явиться завтра в то же время.

Забрав свой плод джак, запах которого стал почти смертоносным, мы покатили обратно в гостиницу. Ее персонал только-только успел изгнать из наших спален въедливый аромат, так что нас приняли без большого восторга. На другой день все повторилось снова.

На третий день, заменив все перезрелые бананы и манго и в сотый раз пожалев о том, что у нас нет герметичного ящика для плода джак, мы опять направились в аэропорт. И вот мы уже сидим в кабине крохотного самолетика в разношерстной компании пассажиров, которые не без тревоги и скорби восприняли появление в тесной клетушке плода джак. Вооруженная охрана удалилась, самолет покатил по дорожке, взлетел над ярко-зеленым лоскутным одеялом плантаций сахарного тростника, вознесся в гиацинтово-синее небо, оставил позади риф и пошел над густой искристой синью Индийского океана,

Родригес лежит почти в 600 километрах к востоку от Маврикия; длина острова — около восемнадцати, наибольшая ширина — около девяти километров. У него интересная история и еще более любопытная фауна, включавшая удивительную эндемичную птицу-пустынника, которая вымерла вскоре после дронта; причиной ее гибели были уничтожение среды и жестокая охота. А еще на Родригесе водилась некогда в огромном количестве гигантская черепаха.

Бюрократия в тропиках

Самолет заложил вираж, снизился и сел на крохотном красноземном аэродроме. С воздуха остров выглядел коричневатым и бесплодным, если не считать растительности в долинах и разбросанных тут и там пятачков пыльной зелени. Выйдя из самолета, мы тотчас окунулись в атмосферу волшебного очарования, какое испытываешь только на далеких солнечных островках. По красному латериту проследовали в миниатюрное здание аэропорта с радушной надписью на фасаде: «Добро пожаловать на Родригес». А внутри я с удивлением узрел возле открытого окна конторку с дощечкой: «Иммиграционный контроль».
— Иммиграция? — обратился я к своему помощнику Джону, — Как это понимать? Они принимают в неделю всего-то один самолет с Реюньона и три с Маврикия.
— Не спрашивай меня, — ответил он. — Может быть, это нас не касается.
— Прошу приготовить паспорта для иммиграционного контроля, — развеял наши сомнения добродушный полицейский чин в щегольском зеленом мундире.
Хорошо, что мы случайно захватили паспорта: Родригес входит в государство Маврикий, и нам в голову не приходило, что они могут здесь понадобиться. В эту минуту появился и сам представитель иммиграционных властей, тучный шоколадный островитянин в красивой форме защитного цвета.

Мы выстроились перед ним, послушно приготовив паспорта. Чиновник приветствовал нас легким поклоном, прокашлялся и важно распахнул папку с въездными анкетами, содержащими всевозможные нелепые вопросы — от даты вашего рождения до состояния ногтей на ногах вашей бабушки.

Обливаясь потом, он прижал анкеты грузными локтями и взял паспорт Энн. Старательно переписал место и дату рождения, возраст и профессию. Задача была несложная, и он вернул паспорт хозяйке с широкой белозубой торжествующей улыбкой человека, полностью контролирующего положение.

Взяв мой паспорт, чиновник устремил на меня острый и проницательный взгляд.
— Откуда вы прибыли? — последовал вопрос.

Поскольку Родригес уже две недели не просыхал, и за все это время наш самолет был первым, прилетевшим с Маврикия, и никаких других самолетов на аэродроме не было, я слегка опешил. Задавать такой вопрос, скажем, в Лондонском аэропорту, где каждый час садится сотня самолетов, — еще куда ни шло. Но на Родригесе, куда в лучшем случае прибывало четыре машины в неделю, он отдавал страной чудес, где побывала Алиса. Подавив желание сказать, что я только что добрался вплавь до берега, я ответил, что прибыл с Маврикия. Чиновник поразмыслил над словами «писатель-зоолог» в графе «занятие» в моем паспорте, явно заподозрив, что за ними кроется что-то опасное, затем старательно («зоолог» дался ему не сразу) вписал их в бланк. Проштемпелевал паспорт и с чарующей улыбкой вернул его мне.

Потом чиновник допытывался у Джона, откуда прибыл он.
— Из Йоркшира, Англия, — простодушно сознался Джон прежде, чем я успел его остановить.
— Нет-нет, — возразил чиновник, озадаченный таким потоком информации. — Мне надо знать, откуда вы теперь?
— О, — сообразил Джон. — С Маврикия.

Чиновник тщательно записал ответ. Раскрыл паспорт и добросовестно скопировал данные о появлении Джона на свет. Потом перевел взгляд на графу «занятие» и увидел непонятное, ужасное слово «герпетолог». Глаза его зажмурились, и все лицо тревожно сморщилось
— Герпа... э... герпер, — произнес он и обратил молящий взгляд на полицейского.
— Герпетолог, — буркнул я.
— Ну конечно же, — глубокомысленно изрек чиновник
— А что это такое? — Полицейский явно уступал ему в сообразительности.
— Так называют человека, который изучает змей, — объяснил я.

Полицейский смотрел не отрываясь на мудреное слово.
— Вы прибыли сюда изучать змей? — спросил он наконец с видом человека, ублажающего психопата.
— У нас здесь нет змей, — властно произнес его коллега; было очевидно, что уж он-то сделает все, чтобы ни одна змея не могла проникнуть через рогатки иммиграционного контроля.
— Да нет же, мы прибыли ловить летучих мышей, — неосторожно сказал я.

Они недоверчиво воззрились на меня,
— Летучих мышей? — переспросил полицейский
— Летучие мыши — никак не змеи, — возвестил чиновник с пафосом Чарлза Дарвина, одаряющего мир плодами своих многолетних изысканий.
— Конечно, конечно, — согласился я. — Мы прибыли ловить летучих мышей по приглашению Высокого комиссара, мистера Хэзелтайна.

Я в глаза не видел мистера Хэзелтайна, однако был уверен, что он простит мне этот невинный обман, Услышав фамилию Высокого комиссара, полицейский и чиновник дружно стали навытяжку.
— Вы знакомы с мистером Хэзелтайном? — спросил чиновник,
— Он пригласил нас, — ответил я.

Представитель иммиграционных властей умел признавать свое поражение. Тщательно выведя «герпетолог», он проштемпелевал паспорт Джона, затем Энн и с нескрываемым облегчением улыбнулся нам.

Зачем крылану джак?

Заняв отведенные нам номера и посетив Высокого комиссара, мистера Хэзелтайна, обитающего в импозантном старинном здании, среди обвешанных эпифитами могучих деревьев, за стеной с воинственного вида пушкой у ворот, мы познакомились с директором лесничества, мистером Мари, и он предложил отвезти нас в лес, чтобы посмотреть на крыланов. По его словам, колония поселилась в долине Каскад-Пиджен, километрах в пяти от Порт-Матурина. В других частях острова, говорил он, можно встретить две-три особи, ведущие одиночный образ жизни, но основная популяция сосредоточена в этой долине. Мы втиснулись в его «лендровер» и вместе с молодым лесничим, страстным натуралистом Жаном-Клодом Рабо, двинулись в путь.

На гребне долины мы оставили машину и на скользком каменистом откосе нашли тропу, более всего похожую на русло. На полпути вниз торчал утес; с него открывался вид на склон слева, покрытый невысокими, метров шесть-семь, деревьями, среди которых возвышались могучие, тенистые мангиферы с широкими глянцевитыми листьями. Эти великаны и служили обителью крыланов.

Посмотришь в бинокль — в первую минуту кажется, что мангиферы увешаны странными мохнатыми плодами шоколадного и рыжеватого цвета, но когда крыланы зевали и потягивались, становились видны перепончатые, как зонт, кожаные крылья. Крыловые перепонки — темно-коричневые; голова и тело покрыты мехом от ярко-желтого, будто золотая канитель, до густо-рыжего цвета. Никогда еще я не видел таких красивых крыланов. Округлые головы с маленькими аккуратными ушками и короткими притуплёнными мордочками придавали им сходство со шпицем. Основная масса колонии пристроилась на трех мангиферах, но отдельные особи разместились на меньших деревьях по соседству.

Итак, мы установили местонахождение колонии; теперь надо было поточнее определить ее численность. Это оказалось не так-то просто: многие крыланы укрылись в гуще листвы, — сразу и не рассмотришь. К тому же время от времени, то один, то другой крылан не спеша описывал круг над склоном, после чего возвращался на старое место. Стоя на утесе, все члены нашей пятерки порознь произвели подсчет; итоги сложили а разделили на пять. Конечно, этот средний результат был весьма приблизительным, поскольку часть крыланов находилась в непрерывном движении, но нас ободрило уже то, что двое насчитали больше, чем экспедиция Энтони Чика двумя годами раньше,

Жан-Клод уверял, что колония заметно выросла за эти годы, и подчеркивал, что лучше считать крыланов либо утром, когда они только вернулись с ночной кормежки, либо в полдень, когда солнце особенно припекает; в эти часы они ведут себя всего спокойнее. Сейчас было одиннадцать, поэтому мы решили дождаться полудня и повторить подсчет, а до тех пор присмотреть место для сетей на случай, если решим отловить несколько экземпляров. Джон обнаружил на склоне очень удобную прогалину; окружающие ее высокие деревья как нельзя лучше подходили для развешивания сетей и вместе с тем надежно защищали нас от солнца.

В тишине знойного полудня мы еще раз посчитали крыланов; они почти не двигались, лишь иногда расправляли темные крылья и обмахивались ими для прохлады. Получилось более ста особей. Эта цифра нас обрадовала, но во имя осторожности я попросил Джона и Жана-Клода повторить подсчет с другого склона.

Для полной уверенности мы посчитали, сколько крыланов вылетело этим вечером на кормежку и сколько возвратилось с охоты на другое утро. Окончательная цифра колебалась между ста двадцатью и ста тридцатью особями. Внушительной ее не назовешь, но все же она ободрила нас, так как выходило, что после экспедиции Чика прибавилось около тридцати пяти особей.

Воодушевленные этим фактом, мы заключили, что максимум, какой можно отловить, не боясь подорвать жизнеспособность колонии, и минимум, потребный нам для образования плодовитых групп, — восемнадцать экземпляров. Я исходил из того, что летучие мыши, как и большинство живущих колониями животных, нуждаются в общении с себе подобными, чтобы успешно освоиться и размножиться на новом месте, а потому брать одну, даже две пары бессмысленно. Должна быть пусть маленькая, но все-таки колония. Но одно дело постановить, сколько и какого пола особей отлавливать, даже если известно место; совсем другое — успешно выполнить задуманное.

Выбранная нами для охоты прогалина находилась примерно в полукилометре от колонии, на пути, которым, как мы приметили, следовали крыланы, вылетая вечером на кормежку. Строго говоря, они летели чуть ниже прогалины, но я уповал на то, что плод джак (он сразу придал нашей гостинице совершенно неповторимый колорит) сыграет свою роль и приманит летучих мышей на наш уровень.

Способ лова был предельно прост. С помощью Жана-Клода и его товарища мы развесили на деревьях восемь марлевых сетей так, что получилось нечто вроде прямоугольного загона размером пятнадцать на двадцать метров, с высотой стенок около двенадцати метров. Затем из проволочной сетки смастерили вместилище для приманки и подвесили в середине загона, старательно замаскировав ветками. Закончив все необходимые приготовления, мы помчались обратно в гостиницу, перекусили и снова направились в долину, вооруженные фонарями и фруктами.

Наступили зеленоватые сумерки, предшествующие серому полумраку, и крыланы уже начали просыпаться, готовясь вылететь на ночную кормежку. Они вели себя довольно шумно и поминутно снимались с мангифер, описывали беспокойные круги в воздухе, потом возвращались на место. С их точки зрения явно было еще недостаточно темно. Мы набили наш проволочный ящик перезрелыми манго, бананами и ананасами, а я вооружился секачом и подошел к плоду джак. Прежде чем он успел оказать сопротивление, я рассек его пополам, о чем тут же и пожалел. Мое убеждение, что дивный фрукт просто не может пахнуть еще сильнее, не оправдалось. Казалось, весь остров Родригес в несколько секунд пропитался острым ароматом джака. Надеясь, что крыланам, в отличие от нас, сей запах будет по душе, мы засунули плод в ящик и подтянули вверх вместе с маскирующими ветвями, так что он повис среди сетей на высоте шести-семи метров. После чего подыскали себе удобное укрытие в кустарнике и принялись ждать. К сожалению, нам пришлось для облегчения багажа оставить большую часть одежды на Маврикии, и мы были одеты лишь в шорты и майки с коротким рукавом — далеко не надежная защита от трех четвертей всей комариной популяции Родригеса, которой вздумалось разделить с нами бдение.

Под звон возбужденных, пронзительных, радостных комариных голосов мы проводили зеленый сумрак, небо посерело, и уже незадолго перед тем, как все потонуло в кромешном мраке, крыланы наконец тронулись в путь. Когда по одному, когда по три-четыре вместе, они летели над долиной в сторону Порт-Матурина. Проносясь мимо нашей прогалины, они казались неожиданно большими на фоне неба, и тяжелый, медленный полет их вызывал в памяти сцены из фильмов про Дракулу. С похвальной целеустремленностью крыланы держались избранного направления, не отклоняясь ни вправо, ни влево. И совершенно пренебрегали нами, нашими сетями и благоухающей приманкой. Окруженные комариной мглой, мы чесались и хмуро созерцали сторонящийся нас поток рукокрылых. Вскоре поток сузился до струйки, потом пошли отдельные лежебоки, догоняющие главную стаю. Но вот и они исчезли. И ни один крылан не проявил ни малейшего интереса к нашей прогалине, разящей джаком.

Нападение улиток

Прошло часа два, крыланы больше не показывались, и когда комары вернулись за главным блюдом, мы устроили военный совет. Я был за то, чтобы по меньшей мере один человек остался до утра на случай, если один или несколько крыланов, возвращаясь, попадут в сети. Убрать сейчас сложную ловушку не представлялось возможным, а мне не хотелось, чтобы какой-нибудь пленник провисел в ней всю ночь. Посовещавшись, мы решили остаться все: устроимся в кустарнике поудобнее и будем дежурить по одному, пока остальные спят.

Под утро пошел дождь. Без всякого предупреждения — ни грома, ни молний, ни каких-либо еще бурных прелюдий. Внезапно раздался гул, как от лавины стальных подшипников, и тучи обрушили на нас яростный поток воды, словно вдруг распахнулись затворы большой плотины. В несколько секунд мы промокли насквозь, и нас окружила стремнина, которая обещала сравниться в мощи с Ниагарой. По контрасту с душным и жарким ночным воздухом казалось, что нас поливают струи с горного ледника, и мы стучали зубами от холода. Поспешили из кустов перебраться под дерево — все-таки укрытие получше. Огромные дождевые капли долбили листву пулеметными очередями; по стволам бежали ручьи.

Мы удерживали позицию целый час, потом разведка установила, что небо над всем островом черным-черно и тучи явно простерлись от Каскад-Пиджен через Индийский океан до самого Дели. Было очевидно, что ни один уважающий себя крылан не станет летать под таким проливным дождем, а потому мы собрали мокрое снаряжение и направились обратно в гостиницу, чтобы скрыться от дождя и комаров и поспать два-три часа. Мы были твердо намерены вернуться к сетям на рассвете, когда летучие мыши, возвращаясь с кормежки, вполне могли угодить в наши тенета.

Причудливый зеленоватый рассвет застал нас, вялых, полусонных, подле ловчих сетей. Лес источал жаркое благоухание наподобие фруктового торта, только что вынутого из печи. Но как ни сильно пахли омытые дождем и согретые солнцем земля, и мхи, и листья, все эти скромные источники запахов забивались трубным гласом подвешенного в шести-семи метрах над нами плода джак. Вскоре небо прояснилось и показались крыланы, неспешно возвращающиеся к дневной обители — мангифере. Уже немалое количество их проследовало мимо, когда несколько особей отклонились, так сказать, от заданной траектории полета и осторожно покружили над нашей прогалиной. Ободренные этим проявлением интереса, мы остаток дня развешивали на деревьях дополнительные сети при деятельном участии внезапных ливней.

Наши помощники из лесничества, потрясенные тем, что мы провели ночь под одним из самых сильных дождей, какие обрушивались на Родригес за последние восемь лет, нарезали шестов и банановых листьев и соорудили в гуще кустарника небольшую лачугу, которую конголезский пигмей, возможно, счел бы роскошной усадьбой. Однако дареному жилью в зубы не смотрят, и мы решили, что как укрытие от непогоды лачуга сгодится, если Джон оставит свои колени снаружи.

А еще мы предусмотрительно посетили китайские лавки в Порт-Матурине (других нам не попалось) и приобрели полиэтилен и дешевые одеяла. С приходом темноты, когда крыланы проследовали мимо на кормежку, мы после бурных прений постановили, что Энн вернется в гостиницу, как следует выспится и присоединится к нам на рассвете. Проводив ее, мы с Джоном сделали из полиэтилена и одеял нечто вроде постелей и разместили в нашем лиственном коттедже свое имущество: солидный запас бутербродов и шоколада, термос с чаем, фонари, а также симпатичные плетеные корзиночки (один из главных предметов родригесского экспорта, местное название «тант»), в которые надеялись поместить крыланов, буде они попадутся в наши сети. Бросили жребий, кому дежурить первым, я выиграл, свернулся калачиком и быстро уснул.

Когда пришел мой черед нести караул, я для разминки совершил обход прогалины. Хотя уже несколько часов не было дождя, земля и растительность ничуть не просохли, и теплый воздух был до такой степени насыщен влагой, что при каждом вдохе казалось, будто легкие впитывают воду, как губка. Лежавшие кругом гнилушки были облеплены множеством маленьких фосфоресцирующих грибов, излучающих сильный зеленовато-голубой свет, так, что лесная подстилка местами напоминала вид ночного города сверху. Подобрав несколько гнилушек, я убедился, что при свете десяти-двенадцати грибов можно даже читать, если поднести их близко к странице.

В разгар этого эксперимента я услышал странный хрустящий звук, который как будто доносился из чащи за нашей лачугой. Звук был довольно громкий и почему-то напомнил треск спичечного коробка, сокрушаемого пальцами силача. Поразмыслив, я был вынужден признать, что при всей эксцентричности жителей Родригеса вряд ли они будут в три часа ночи бродить по мокрому лесу, ломая спичечные коробки. Я взял фонарь, вылез из хлипкой лачуги и пошел на разведку. Правда, особой отваги для этого не требовалось, поскольку в животном мире Родригеса нет опасных особей, если не считать двуногих прямоходящих. Тщательно обследовав заросли позади лачуги, я не обнаружил ни одной твари, чей голос мог бы напоминать хруст спичечного коробка. Изо всех увиденных мной живых существ самым агрессивным был крупный мотылек, который настойчиво атаковал фонарь. Я вернулся в лачугу и предался размышлениям. Удастся ли нам утром поймать крыланов? Наше время на исходе — может быть, есть смысл перенести сети поближе к их обители? Внезапно опять послышался хруст, причем на этот раз совсем близко и не с одной, а с нескольких сторон. Тут и Джон проснулся, сел и воззрился на меня.
— Что это такое?— сонно осведомился он.
— Ума не приложу. Началось это уже минут десять назад. Я выходил и смотрел, но ничего не высмотрел.

Тем временем хруст перешел чуть ли не в канонаду, и вся наша лачуга начала вибрировать.
— Что за чертовщина? — недоумевал Джон.

Я посветил на лиственную крышу — она дрожала и качалась, как от землетрясения. И пока мы соображали, что делать, крыша провалилась, и на нас обрушился каскад огромных улиток величиной с яблоко. Жирные, мокрые, глянцевитые улитки поблескивали в лучах фонарей, щедро выделяя пену и расписывая наши постели интересными слизистыми узорами. Десять минут понадобилось нам, чтобы избавиться от незваных брюхоногих гостей и починить крышу. После чего Джон, завернувшись в одеяло, снова погрузился в сон, а я продолжал свои размышления. Может быть, крыланы относятся к плоду джак вроде меня и потому никак не ловятся?

Через час Джон проснулся и объявил, что хочет есть.
— Съем-ка я бутербродик-другой, — сказал он. — Кинь сюда, если не трудно.

Я включил фонарь, посветил в угол, где помещалась наша провиантская база, и опешил: гигантские улитки, которых мы так старательно выдворяли из лачуги, прокрались обратно и, облепив янтарной грудой бутерброды, с явным наслаждением поедали хлеб. В роли подстрекательницы и соучастницы выступала небольшая крыса с блестящим серым мехом, белыми лапками и пышными черными усами. Улитки ничуть не испугались света и продолжали уписывать наш ужин, но у крысы нервы оказались послабее. Когда луч упал на нее, она замерла на секунду — только усы трепетали да глаза беспокойно вращались, — потом с пронзительным писком повернулась кругом и метнулась ко мне под одеяло, явно посчитав мою постель безопасным пристанищем. Пришлось разобрать все ложе, чтобы изгнать ее оттуда. Выставив крысу из лачуги в лес, я отнял у улиток остатки бутербродов и, пока Джон выбирал наименее пострадавшие и сколько-нибудь пригодные в пищу, снова отправил улиток на дальний конец прогалины. Через час с небольшим Джон опять проснулся и заявил, что все еще хочет есть.

— Не может этого быть, — возразил я. — Ты ел всего час назад.
— Ел, что осталось после улиток, — обиженно сказал Джон. — Но ведь у нас еще должно быть печенье. Печенье и чашка чая — это то, что надо!

Я вздохнул, включил фонарь и с удивлением обнаружил на нашем камбузе прежнюю сцену. Улитки приползли назад и уплетали печенье. Мэя серая подружка была тут же. Снова луч света заставил крысу с истерическим воплем кинуться к моей постели, причем на сей раз она явно заключила, что чем ближе ко мне, тем безопаснее, и попыталась протиснуться в штанину. Я решительно изгнал ее в лес, вышвырнул следом улиток и перенес остатки наших припасов к Джонову ложу. Пусть теперь он поближе познакомится с крысой... Понятно, после всех этих приключений нам уже было не до сна, и мы сели дожидаться утра, перебрасываясь отрывочными репликами. Перед самым рассветом. Мы услышали, как Энн пробирается к нам через лес.
— Поймали что-нибудь? — спросила она, подойдя к лачуге.
— Ничего, — ответил я, — если не считать улиток и крысу. Может быть, еще что-нибудь добудем, когда рассветет.

Постепенно небо приобрело лимонный оттенок, свет прибывал с каждой минутой, мы покинули нашу изъеденную улитками обитель и спустились к деревьям по соседству с сетями.
— Не могу понять, почему они не прилетают, — сказал я. — Запах этого окаянного джака, наверно, в Чикаго слышен!
— А я знаю, в чем дело, — отозвался Джон. — Я думаю...

Однако нам так и не привелось услышать, что думал Джон, потому что он наклонился вперед, напряженно всматриваясь.
— Что это? — показал он рукой. — Там что-то попало в сеть. Уж не крылан ли?

Мы дружно уставились на прогалину, где тонкие, как паутина, сети совершенно терялись на фоне деревьев и теней.
— Точно! — взволнованно подхватила Энн. — Я тоже вижу. Конечно, крылан.
— Похоже, вы правы, — сказал я. — Но каким образом, черт возьми, ухитрился он попасть в ловушку так, что мы ничего не заметили?

В эту минуту над прогалиной возник крылан, произвел быструю и осторожную разведку и удалился, позволив нам установить, во-первых, что полет этих рукокрылых абсолютно бесшумен, и, во-вторых, что сверху, где стояла наша лачуга, мы бы его никак не увидели: стоило крылану опуститься над прогалиной, как его тотчас поглотили неровные тени.

К этому времени стало совсем светло, и мы с волнением обнаружили, что в сетях застрял не один, а целый десяток крыланов. Наш восторг не поддается описанию, ведь по чести говоря, мы почти не надеялись на успех.

Крыланы висели неподвижно, не бились и не вырывались, и мы решили не снимать их с сети; подождем немного — может быть, поймается еще несколько штук. В последующие полчаса на прогалину залетал не один крылан, но они были слишком осторожны и держались слишком высоко, чтобы запутаться в тенетах. В конце концов, видя, что больше улова не будет, мы приготовили корзинки и стали выбирать добычу из ячеи.

Первым делом определили пол крыланов. И с досадой установили, что попались одни самцы. Вблизи они были еще красивее спина — яркого каштаново рыжего оттенка, плечи и живот переливаются золотой рябью, мягкие, словно замша, тонкие крылья — угольно черные. Пухлые золотистые мордочки с соломенно-желтыми глазами делали их похожими на сердитых игрушечных мишек с крыльями. Мелкая ячея сделала свое — крылья основательно запутались, и, истратив попусту четверть часа на попытку освободить одно крыло, мы сдались и стали просто разрезать сеть. Естественно, соблюдали предельную осторожность, чтобы не повредить нежные крыловые перепонки, да и сети старались не кромсать без нужды.

Это была нелегкая работа, тем более что негодующие крыланы при малейшей возможности вонзали в замешкавшийся палец острые, как иголка, зубы. Все же мы высвободили их без чрезмерного ущерба для сетей и разместили в корзиночках по одному. После чего нас еще ожидал кропотливый труд по починке и развешиванию сетей.

Крыланы обживаются

Городская школа великодушно предоставила в наше распоряжение новехонькое классное помещение площадью три на шесть метров, еще не освоенное жадными до знаний юными островитянами. Мы заключили, что свежепокрашенный и нарядно убранный класс как нельзя лучше подходит для содержания крыланов, набросали на пол ветки и развесили проволочные подносы для привезенного с Маврикия вороха фруктов. Решили предоставить самцам свободно летать по классу, а самок, когда поймаем, держать. в корзинках. Не желая прослыть женоненавистником, спешу уточнить, что кажущаяся дискриминация всецело объяснялась тем, что самки были для нас несравненно ценнее самцов, и мы приготовились беречь их, как зеницу ока.

В конце дня мы возвратились на прогалину к нашим двум верным помощникам, сторожившим крыланов, и в свете угасающей зари взобрались на утес, с которого было видно колонию. В целом крыланы вели себя спокойно, хотя сон их временами прерывался, и они весьма проворно меняли положение, ловко цепляясь за ветки когтистыми пальцами. Иногда то один, то другой снимался с дерева и вяло летал по кругу, чтобы затем вернуться на старое место или повиснуть на другой ветке. Царила почти полная тишина, лишь изредка завязывалась перебранка, когда какой-нибудь крылан случайно начинал теснить спящего товарища.

Впрочем, был в колонии один отнюдь не тихий экземпляр — толстый детеныш, которого мы окрестили Эмброузом. Мамаша не желала больше выкармливать его, а Эмброуза это никак не устраивало. Хотя детеныш размерами почти сравнялся с родительницей, он считал себя вправе по-прежнему висеть на ней и сосать материнское молоко, когда вздумается. А так как мамаша твердо стояла на своем, Эмброуз изливал свое негодование в отвратительных капризных звуках. Визжа и пища, он гонял злосчастную родительницу с ветки на ветку, норовя зацепиться за нее передними конечностями, и после каждой неудачной попытки давал выход своей досаде в злобных криках. Безобразный концерт прерывался лишь с те минуты, когда мамаша, не выдержав нервного напряжения, снималась с ветки и перелетала на другое дерево. Тут Эмброуз поневоле смолкал на короткое время, потому что все силы его уходили на то, чтобы собраться с духом и лететь следом за ней. В конце концов он настигал родительницу и, передохнув, снова принимался визжать и вязаться за ней.

— До чего же мерзкий отпрыск, — сказала Энн. — Будь у меня такой, я бы убила его
— Его место в школе-интернате, — рассудительно заметил Джон.
— Тогда уж скорее в исправительной колонии, — возразила Энн.
— По мне, так лишь бы он нечаянно не попал в наши сети, — вступил я. — Вот уж кого я сразу отпущу на волю, пусть даже это будет самочка.
— Точно, — сказал Джон — Не дай бог целыми днями слушать этот визг.

Когда стемнело, мы спустились в нашу лиственную обитель и провели ночь в обществе настойчивых гигантских улиток, нескольких миллионов комаров и парочки воинственно настроенных здоровенных многоножек. Крыса не показывалась, из чего я заключил, что она отсиживается в норе, оправляясь от нервного потрясения.

Утром обнаружилось, что пойманы еще две летучие мыши, и обе, к нашей радости, были самками. Мы извлекли их из сетей и со всеми предосторожностями отвезли в классное помещение. Первые наши узники прекрасно освоились, по всему классу были разбросаны фрукты, пол покрыт толстым слоем помета.

На следующий день нам предстояло в два часа вылететь на Маврикий, из чего следовало, что мы должны успеть с утра пораньше отловить недостающее до полной квоты количество крыланов. Успех всего предприятия, что называется, висел на волоске, и мы облегченно вздохнули, когда зеленоватый рассвет озарил попавшихся в сети тринадцать крыланов, в числе которых были и столь нужные нам самки. Всего мы отловили двадцать пять крыланов, так что можно было отпуск ять на волю семь самцов. Собрав заключительный улов и разместив пленников по отдельным корзинкам, мы свернули сети и в последний раз поднялись по каменистой тропе. Покидая Каскад Пиджен, мы слышали, как Эмброуз продолжает канючить, приставая к своей родительнице. Поистине, этот крылан был твердо намерен сделать все от него зависящее, чтобы не вымереть.

Доставив в классное помещение последнюю партию, мы приступили к проверке самцов, чтобы отобрать для своей колонии взрослых и молодых в надлежащем соотношении. За тем посадили в корзинки лишних, от везли их к устью Каскад Пиджен и, выбрав место повыше, стали одного за другим подбрасывать в воздух. Каждый из них сразу взял курс на расположенную в долине колонию. Дул довольно сильный встречный ветер, и мы с интересом отметили, что крыланам было нелегко с ним справиться, они то и дело опускались по пути на дерево, чтобы передохнуть. Мы спрашивали себя, каково то им приходится, когда зарядит буря на три четыре дня, а то и на неделю.

После этого, разместив по корзинкам отобранные экземпляры, мы на правились в аэропорт и погрузили необычный багаж в кабину. Представитель иммиграционных властей и полицейский приветливо помахали нам на прощание, самолет разогнался на пыльной дорожке и взлетел над рифом. Я с грустью покидал Родригес — он произвел на меня впечатление очаровательного и неиспорченного уголка природы. Хоть бы он еще долго таким оставался. А то ведь стоит туристам открыть этот остров, как его постигнет тот же удел, что и множество прекрасных уголков.

Приземлившись на Маврикии, мы отвезли крыланов в оборудованные вольеры в Блэк-Ривере. Они отлично перенесли путешествие и быстро освоились на новом месте. Вися под проволочной крышей, обменивались негромким чириканьем, а заготовленный для них разнообразный корм пользовался большим успехом. Воодушевленные удачей, мы вернулись в свою гостиницу, приняли ванну и отправились обедать. Когда дошло до сладкого, официант осведомился что мне подать.

— А что у вас есть? — спросил я.
— Есть чудесные фрукты, сэр, — ответил он.

Я посмотрел на него. Да нет, на розыгрыш непохоже.
— Какие именно? — спросил я.
— Мы получили отличные спелые плоды джак, сэр, — горячо произнес он.

Я попросил принести сыру.

Перевел с английского Л. Жданов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5888