Край вождя Гуама

01 января 1981 года, 00:00

Край вождя Гуама

Тень пяти континентов

Где-то далеко люди платят иены, франки и доллары, чтобы глотнуть из специального автомата чистого воздуха. Где-нибудь при въезде в Париж или Рим воют, бьются или просто с ненавистью друг друга пожирают глазами-фарами застрявшие в дорожной пробке автомобили. Захлебываются в удушливых парах бензина и выхлопных газов, проклинают человечество, выдумавшее двигатель внутреннего сгорания. Где-то даже живительный дождь не может просочиться сквозь мертвые пласты смога. Да и здесь, в какой-нибудь сотне километров, проносятся по Гаване с сумасшедшим ревом «огненные кобылы» (так называли когда-то индейцы первые американские паровозы, так сейчас называют в шутку гаванцы свои автобусы, беспредельно забитые висящими на руках и друг на друге, обливающимися потом, но веселыми пассажирами).

Здесь же — в национальном парке — тишина и спокойствие. Мы стояли, облокотившись на перила изогнутого над речушкой мостика и смотрели, как в прозрачной золотисто-зеленоватой воде жирный полуметровый зеркальный карп отдыхает после обеда на огромном, заросшем мягкими водорослями валуне. Рядышком с ним ежилось в воде солнце, проскальзывавшее сквозь высокий кустарник и густые кроны пальм. Из-под валуна выглядывали пряди густых белых облаков. Воздуха словно не было. Его не чувствовалось — так он легок и свеж.

У берега задумчиво перешептывался камыш. Над нами в пронзительной голубизне застыла большая белая птица...

Было так и в прошлом веке, и в прошлом тысячелетии…

Несколько веков назад неподалеку от лагуны жило большое индейское племя. Остатки захоронений, найденные археологами, рассказали совсем немного. Нашли несколько черепов, посуду и ложки из потемневших отполированных морских раковин, бусы из позвоночников уже несуществующих рыб и разноцветных замысловатых ракушек. Нашли идола из редчайшего черного камня.

— Несколько лет назад здесь фактически ничего не было, — рассказывал директор недавно построенного в национальном парке туристского городка Педро Флорес Морфа. — Только лагуна, пальмы и заливные луга. Идея создания заповедника принадлежит Фиделю. Решили по возможности восстановить былой вид этой индейской деревушки и назвать ее по имени вождя вымершего племени — Гуама. Из Гаваны приехали архитекторы, историки, биологи, художники... Вырыли каналы, очистили лагуну и речушки, посадили деревья и цветы, которые, по всей видимости, много веков назад росли на этом месте. Из многих стран мира привезли рыб. Этот зеркальный карп, например, из Южной Америки. На сваях поставлено было сорок четыре индейских хижины. Строили их по настоящему индейскому методу — из пальмы и покрывали большими пальмовыми листьями. Вообще старались, чтобы все выглядело, как в старой, доколумбовой, Америке. Даже современные и необходимые туристскому центру магазины, ресторан, бары, бассейны насколько возможно стилизованы под старину. Теперь у нас отдыхают туристы со всех континентов, и все, конечно, в восторге...

На правом берегу лагуны, на травянистой косе — глиняные скульптуры индейцев в натуральную величину. Несколько лет жизни отдала им известнейший кубинский скульптор Рита Лонга.

…Мускулистый юноша только что поймал крокодила, изловчившись накинуть ему на пасть веревку. Славная добыча!

Напряглись мышцы воина, пускающего дротик в заросли тростника и эвкалиптовых деревьев. Не уйти уже врагу. Хотя нет. Дротик нацелен в зверька «жутиас». Его не сразу заметишь среди ветвей. Еще один, еще... Да их здесь десятки! А у подножий деревьев беснуются загнавшие их наверх бесстрашные индейские собаки, тоже глиняные, но выглядят они совершенно живыми.

В камышах бесшумно плывет охотник на уток. Голова его прикрыта половиной большого кокоса. Наивная утка садится на эту шляпу, ничего не подозревая, и чистит перья. Р-р-раз! Как молния взлетает рука и накрывает птицу.

Стирает в глубоком глиняном корыте морщинистая, усталая и потемневшая от жизни старуха. Развеваются на ветру седые пряди волос, напоминающие высохшие водоросли.

Ласково смотрит совсем молоденькая тоненькая женщина на младенца, сладко сосущего ее полную материнскую грудь. Она что-то поет ему. Может быть, колыбельную, которые похожи у всех народов мира.

Настоящая индейская деревушка. Плетеные темно-коричневые мостики пересекают искусственные речушки, на дне которых блестит червонным золотом спина форели и мелькают, как светлячки, так называемые бешеные бычки, кружатся маленькие крокодильчики. Рыбная ловля здесь, естественно, запрещена, но раз в год проводятся международные соревнования рыбаков-любителей.

Разве что современные кровати, стол, зеркало да выложенный обожженным кирпичом очаг немного отличают хижины от настоящих индейских. В центре деревушки — небольшая площадь, на которой жители собирались для обсуждения общих проблем, для чествования победителей. Сейчас вечерами здесь гремит музыка из многочисленных колонок усилителей, танцует молодежь под джаз кумира кубинцев Пабло Миланеса.

Вокруг городка, в десяти метрах от хижины, — заповедник. Между кряжистыми, в три обхвата дубами, корявыми усталыми ягрумами, томными альмендрами и воздушно-легкими пробковыми деревьями лежат душистые мягкие травы, перемешанные с большими цветами. Деревья сюда тоже привозили со всех пяти континентов. И птиц, которых здесь тысячи — желтых, зеленых, фиолетовых, бордово-красных… Затрудняюсь перечислить их названия. Отдыхает в тени на берегу сонный сытый фламинго, гордо вышагивает по дорожке, выложенной камнем, пеликан, блестят на солнце капельки в красных перьях цапли, порхают тяжелые, в человеческую ладонь, бабочки.

До революции Куба, как и другие страны Южной Америки, славилась своими городскими парками. Еще Маяковский во время поездки на остров восхищался здешними «чудесами ботаники». Собственно, сама яркая, почти сказочная природа Кубы с небольшой помощью архитекторов создавала парки. Но примеров государственной заботы о цветах, деревьях и птицах заповедников и национальных парков почти не было. И растительный и животный мир в меру своих возможностей служил американскому туризму. Туристам некогда, да и незачем было думать о бережном отношении к этому миру: на временной для них огромной турбазе — острове отдыха — в бархатный сезон. Да и сами простые кубинцы, как писал Николас Гильен: «говорили себе, зачем нам нужен этот курорт Варадеро, если его пляжи принадлежат кучке американских миллионеров!.. Зачем вообще эта земля с ее нежной красотой, если принадлежит она тем, кто не ставит ее ни во что, кто готов продать ее за звонкую монету любому, кто предложит подходящую цену? Покупателей было предостаточно, наша родина была, по существу, почти полностью распродана. Не будь революции, кубинцам осталась бы ничтожно малая частица Кубы, если только осталось бы вообще. Так что народ в то время был чем-то вроде иностранца на собственной земле. А теперь мы смотрим на совершенно другую землю. Другую, поскольку мы вплоть до вчерашнего дня были плохо знакомы даже с ее географией, — другую, потому что на ней благодаря нашим общим усилиям открылись блестящие возможности для нашего творчества».

Доброе слово крокодилу

Находится на территории парка и крокодилий питомник. До революции вообще никаких питомников и в помине не было. Этих, может быть, самых древних аборигенов Кубы били, стреляли, даже взрывали: «Нет, ты посмотри, какая гениальная сумочка! А я хочу эти замечательные перчатки! А кошелек — чудо! А туфли — с ума сойти!»

Мясо крокодила напоминает хорошую свинину, а во взрослом крокодиле процентов пятьдесят съедобного мяса. Из жира его изготавливают целебные снадобья. Из зубов — дорогие украшения. Но все-таки главная его «вина» — красивая, легкая и прочная, особенно в первый год зрелости, шестой год жизни, кожа.

Если в Африке и Южной Америке говорили об угрозе исчезновения крокодилов, то на Кубе (которая испокон веков славилась обилием крокодилов) за несколько лет до революции и говорить-то, собственно, стало не о чем. Крокодилы были практически уничтожены. Биологи, а вместе с ними и профессиональные охотники, много труда положили на то, чтобы вернуть острову это ценнейшее животное. Сразу после революции полностью запретили охоту на крокодилов. Создали два больших питомника. В национальном парке Гуама строят экспериментальную станцию с оборудованными по последнему слову науки лабораториями для изучения и научного наблюдения за организмом крокодила, его кровью, мозгом, жизненными функциями, его повадками и характером.

Еще у входа в питомник я услышал жалобное мычание, чем-то напоминающее мычание теленка в темном сарае, когда на улице вовсю пригревает солнце, снег почти стаял и хочется попрыгать в телячьем восторге на воле. Нам объяснили, что все свои чувства — радость, горечь, грусть, любовь — крокодилы выражают мычанием. Не таким, конечно, громким и протяжным, как у коров, но достаточно выразительным. Мы подошли к длинному, густо заросшему по берегам камышом и приземистым светло-зеленым кустарником озеру. По всей окружности оно было окружено полутораметровой сетчатой оградой. Солнце лениво ложилось на неподвижную сонную воду, довольно мутную, с легким болотным запахом. На воде, в камышах и на берегу валялись обросшие буро-зеленой тиной трухлявые бревна.
— А где же крокодилы?
— Так вот же они и есть, самые настоящие ронбиферы. После обеда отдыхают.

Впервые я увидел крокодилов на свободе, и они меня, признаться, немного разочаровали. Еще по иллюстрациям в детских книжках мы представляем крокодилов огромными, ярко-зелеными, стремительными и кровожадными. Здесь же — дремлющие бревна, не способные, кажется, обидеть и мухи.
— Это только кажется, — многообещающе улыбается в густющие черные усы Энрике Алонсо.

Он работает с крокодилами с самого детства, знает их досконально, не боится совершенно. (Хотя раз пять и прощался уже с жизнью, и бессчетное количество раз — с пальцами, руками и ногами, но отделался лишь несколькими царапинами.) Он поглубже натягивает темно-синий берет, застегивает куртку и, взяв в правую руку толстую сукастую дубинку, почти не касаясь забора, перепрыгивает к крокодилам. Мы и ахнуть не успели — он вбежал по колени в воду и, повернувшись к самому большому, метра в три, ронбиферу, со всего маху шарахнул его по макушке дубиной. Тот лениво приоткрыл левый глаз, пошевелил правой лапой и снова уснул.
— Секундочку, — попросил Энрике и подошел к нему совсем близко.

Мы начали его уговаривать, уверять, что и так верим в проворность и жестокость его питомцев. Но Энрике ответил, что проделывает это исключительно ради спортивного интереса. И так огрел по спине трехметрового гиганта, что тот вскочил на мощные короткие лапы, отпрыгнул в сторону, мгновенно захватил дубину-обидчицу пастью и в долю секунды раскрошил ее как кусочек растворимого сахара... И устремил страждущие, желтые с кровавой поволокой глазки на то место, где секунду назад стояли ноги Энрике. Но тот уже радостно, как мальчишка, хохотал рядом с нами. Крокодил сердито промычал, сделал движение, очень напоминающее почесывание, прошелся по пляжу, осторожно ставя лапы, чтобы не наступить на загорающих товарищей, и снова лег, теперь в тени больших зеленых листьев альмендры. Он раскрыл пасть и, угрожающе выставив все свои шестьдесят, величиной с палец, острейших зубов, сладко уснул.
— Это еще что! Вот если бы Синюю Бороду видели! Наверное, он сейчас после очередной схватки на дне, в иле отлеживается. Герой! Всем крокодилам крокодил! Больше пятнадцати футов в длину! Настоящий Дон Жуан — самцы боятся, потому что все, пожалуй, уже испытали на себе его зубы, а самки влюблены по уши.

Энрике с какой-то даже отеческой гордостью рассказывает о своих крокодилах, совсем как о сознательных существах.
— Началось все с того, что в этом озере, на противоположном от нас берегу, поймали большого ронбифера. Ронбифер — здешний крокодил.

От акутуса (в питомниках он есть тоже) он отличается темно-желтой окраской, толщиной, рисунком чешуи и местом обитания. И до этого здесь ловили крокодилов, но тот ронбифер был удивительно крупным, красивым и сильным. Обычно достаточно накинуть на морду петлю-намордник, сдавить как следует, закрыть глаза, связать ему лапы за спиной — и крокодил становится совершенно беспомощным. Даже хвостом, которым вообще-то он способен запросто переломать ноги, ничего не может сделать. С тем же, первым ронбифером, боролись чуть ли не полдня несколько профессионалов-каскадеров. Убивать его было жалко. Справились. Потом отгородили ему заводь, нашли пару…

Сейчас в восемнадцати больших озерах питомника больше двадцати тысяч крокодилов. Живут крокодилы долго — 70—80 лет, взрослеют быстро. Лет в шесть-семь крокодил уже не прочь закусить своими меньшими собратьями. Поэтому их расселяют по возрастным группам, как по классам.
— Удачно вы приехали, — говорит Энрике. — Чуть попозже, перед закатом, увидите, как они ухаживают друг за другом. Интереснейшее зрелище. Это целая церемония. А вот супружеских пар, матримоний, практически не бывает. Любовь кончается, как только разговор заходит о детях. Откладывают крокодилицы тридцать пять—сорок яиц, из которых в течение часа вылупляются крокодильчики размером с карандаш. С матерью дети бывают три — четыре дня, но даже к концу такого короткого срока она успевает их забыть. Не говоря уже о папе, который прямо мечтает всех их слопать. И маме лапу откусит, если будет приставать с глупыми претензиями. Проблема развода и раздела имущества решается просто, — улыбается в усы Энрике.
— Смотрите! — кричит он. — Этот за ней уже дня четыре ухлестывает!

Из-за мостика появилась крокодилица, и с нашего берега плывет к ней навстречу жених — толстый, красивый, двух с половиной метров роста. Само воплощение мужского обаяния и нежности, даже цвет кожи изменился, стал чище и ярче. Ронбифер медленно подплывает к самке, остановившейся посреди пруда, у небольшого кустика, осторожно прикасается своим плечом к ее шее, трется носом о спину, о хвост, громко томно вздыхает и приникает своей пастью к ее пасти. В продолжительном поцелуе слышен лишь нежный стук зубов... Вдруг разнежившаяся самка резко вздрагивает и рывком отплывает от обольстителя. Очумевший от страсти ронбифер тоже встряхивается, фырчит и снова подплывает к желанной, настойчиво требуя продолжения игры. Где-то сзади нас, за деревьями, раздается громкий всплеск. С брызгами рассекая воду и свирепо чавкая, несется по направлению к молодым огромный темно-коричневый крокодил. Челюсти его грозно сомкнуты...
— Это тот самый ронбифер! — сразу сделавшись серьезным, тихо, с тревогой говорит Энрике и убегает куда-то вдоль берега, по камышам. — Это Синяя Борода! — размахивает он руками. — Хуан, Хуан! Скорей сюда!

Но из небольшого домика, стоящего на холме под пальмами, никто не отвечает.
— Это Синяя Борода! — беспрерывно повторяет Энрике. — И ничего уже не сделаешь...

Синяя Борода впечатляет. Длина его — три человеческих роста, толщина — вековой дуб. Шкура похожа на старую, побывавшую в боях броню танка. Правого глаза нет. И чуть ниже левого плеча не хватает доброго пуда мяса. Но рана уже зарубцевалась. Словно тяжелая торпеда, летит он на зеленого ронбифера-любовника... Не то что охотничьим ружьем, из автомата его не остановишь. Лишь снайпер способен уложить крокодила одной пулей, попав прямо в мозг. А мозг самого большого ронбифера или акутуса — меньше грецкого ореха!

Синяя Борода загнал зеленого ронбифера в камыши противоположного болотистого берега, зашел с правого фланга, дважды перевернулся вокруг себя, приподнял высоко чад водой пасть и, пронзительно зарычав, попытался одним махом отхватить у противника правую лапу. Но зеленый ронбифер увернулся и сам нанес удар-укус Синей Бороде снизу, на уровне задних лап. Тот еще раз развернулся и молниеносно вцепился зеленому ронбиферу в бок. Вода и камыши вокруг мгновенно окрасились кровью. Но зеленый в самый последний момент сумел-таки вырваться и вонзил свои зубы в правую, уже когда-то покалеченную лапу Синей Бороды. Гроза питомника тут же ушел под воду отлеживаться на дно, в ил. А зеленый ронбифер, ошалевший от неожиданной победы, долго в экстазе носился по воде.

— Редчайший случай, — удивленно, как-то растерянно улыбался Энрике. — Может, этот ронбифер ради вас постарался? Увидел в руках фотокамеру и решил во что бы то ни стало остаться в истории победителем?! Удивительно... Вообще-то они нечасто дерутся, ребята добродушные. Разве что самки сразу после родов. В первые дни на глаза матери лучше не показываться — она способна на все, может даже перепрыгнуть через ограду.
— Энрике, а убегают из питомника крокодилы?
— Бывает, но редко. Но если убежит, поймать его весьма непросто. Ронбифер ведь может нестись по суше со скоростью тридцать километров в час. Иногда сами возвращаются. В гостях-то хорошо, а дома лучше — привыкают к вкусной пище. Мы же их мясом кормим, иногда даже деликатесами потчуем — павшими лошадьми. И рыбу они здесь едят, сардинки... В день по десять килограммов каждый съедает... Да и к нам крокодилы как-никак привыкают. Нас в питомнике работает тринадцать человек, и все уже довольно давно. Но особенно хорошо они относятся к единственной нашей девушке — Мальте. Что бы она ни делала с ними, крокодилы не злятся. И она их очень любит, особенно десятисантиметровых детишек. Даже разговаривать умеет Мальта с крокодилами. Я не раз видел. Доброе слово и крокодилу ведь приятно.

Позже мы встретились с Хуаном и Мальтой. Мальта оказалась милой худенькой мулаткой с большими печальными глазами и тоненькими в запястьях руками. Так и видишь, как они вышивают, рисуют, нежно гладят густые волосы ребенка. И вовсе не верится, что эти прозрачные, несмотря на смуглость, руки управляются с «добродушными ребятами», как назвал их Энрике.

Мальта рассказала нам об истории крокодилов на Кубе, охоте на них — и промысловой, и ради острых ощущений богатых плантаторов-креолов. Рассказала о повадках, о характере, о том, как необходим крокодил местной природе: он, как и все хищники на земле, выполняет важную функцию санитара-чистильщика. А для человека, считает Мальта, крокодил фактически не опасен, надо лишь уметь с ним обращаться. Мы, естественно, на это промолчали и особого желания научиться общению не выказали.
— Уже благодаря этим двум питомникам, — говорил Хуан, — можно смело сказать, что на Кубе есть крокодилы и теперь они в безопасности. В ближайшие годы откроется еще несколько новых питомников. Самый крупный — не просто питомник, а настоящий заповедник — на острове Пинос. Там есть все условия, там всегда было много крокодилов. Так что скоро под строгим научным контролем возможно будет возобновить производство ценной крокодильей кожи...

Тихо и спокойно в заповеднике. Мирно квакают лягушки, сонно верещит уставшая за день птичка тоти. Шумит листьями альмендры легкий ветерок, облака плывут...

Сергей Марков

Просмотров: 5050