Заоблачные тропы Занскара. Часть III

01 сентября 1983 года, 00:00

Заоблачные тропы Занскара

Окончание. Начало в № 7,8/ 1983

На заре меня разбудили крики: «Я видел огни!» Другой голос подхватил: «Праздник Сани начинается сегодня!»

Стояло чудесное утро. Под лучами солнца сверкали заснеженные вершины.

Мы присоединились к небольшой группе людей. Все они были в нарядных одеждах. Нас обгоняли паломники на пони. Колонна тянулась по дороге нескончаемой лентой.

Было за полдень, когда после четырех часов пути мы увидели Сани. Оказалось, что праздник — это прежде всего ярмарка, на которой продавали и покупали жеребцов.

Под дождем я направился к дому, где Лобсанг оставил мой багаж. Он снял мне комнату в доме старосты деревни, молодого человека двадцати девяти лет. Его возраст удивил меня, особенно когда я узнал, что он исполняет функции старосты уже восемь лет. Правда, я тут же вспомнил, что здесь старший сын в семье наследует после женитьбы не только достояние отца, но и его общественное положение. Таким образом, в Занскаре все важные должности занимают молодые люди.

Мы разработали план. Мне хотелось добраться до Лахуля через перевал Шингола. Нужны два спутника — разумеется, ими будут Нордруп и Лобсанг.

Нордруп поморщился: переход через Шингола, сказал он, очень опасен. Несколько недель назад на одном из бродов реки Занскар утонула лошадь. А ведь там проходила тропа. Нордруп добавил также, что выпало много снега, и, по слухам, снежный мост через бурную реку по ту сторону перевала обвалился, закрыв этот путь.

В конце концов решили все же придерживаться принятого плана. Мы направились из Сани к Падуму.

...Над центральной равниной Занскара висела голубая шаль безоблачного неба. Проходя по одному из селений, мы встретили девушку редкостной красоты в черно-сером одеянии, ниспадавшем до самой земли. За ней семенил крохотный тибетский терьер. Острый на язык Нордруп воскликнул:
— Какая красивая у тебя хозяйка! Где же ты ее нашел, малыш?

Не обратив внимания на шутку или не расслышав ее, девушка показала нам собачку и объяснила, что получила ее в подарок, когда была еще ребенком. Ее естественная манера держаться, а также радушное и простое отношение к незнакомым людям характерны для обитателей Занскара.

Все предыдущие дни я страдал от холода, а сейчас казалось, что мы перенеслись в Сахару — жара была невыносима.

Поля здесь были засеяны ячменем и зеленым горошком — основными сельскохозяйственными культурами «низкогорья» Занскара... на высоте 3500 — 4000 метров над уровнем моря, где с трудом произрастает и пшеница.

По лету трудно судить о суровости занскарского климата в остальное время года. Зимой долину обдувают яростные ледяные ветры, и температура редко поднимается выше — 30°С. Все реки замерзают, и воду можно добыть, лишь разбивая лед на самых глубоких местах. Снега, как говорил Лобсанг, выпадает столько, что сообщение между соседними деревнями часто прекращается. От селения к селению в снегу тянутся глубокие траншеи. В эти узкие проходы, вырытые людьми, порой забредают волки.

Скот самостоятельно не может прокормиться на пастбищах и поэтому проводит зимнее время года в доме; во двориках зимуют лишь яки. Только они способны выжить в суровых условиях гималайской зимы.

Но куда удивительней то, что выжить удается и людям! Чтобы не умереть с голоду, они нашли способ ускорять таяние снегов весной, чтобы посеять в нужное время ячмень и собрать урожай до наступления зимы. Осенью занскар-цы набирают землю и складывают ее в доме, чтобы она не смерзлась. В мае крестьяне рассыпают эту землю в поле, еще покрытом толстым слоем снега. Солнце нагревает темный земляной слой и вызывает ускоренное таяние снега. И поля готовы к посеву, хотя все вокруг еще белым-бело. Поэтому ячмень успевает созреть до первых снегопадов в сентябре.

Многие деревни Занскара, особенно в Лунаке, наверное, самые высокогорные в мире. Лето здесь столь коротко, что, несмотря на вышеописанную агрономию, ячмень порой не успевает вызреть. В этом случае колосья срезают до наступления спелости. Урожай, конечно, ниже, но зерна в высокогорном воздухе быстро отдают влагу и могут быть использованы в пищу.

Несмотря ни на что, ячмень в этих местах растет хорошо и дает неплохие урожаи. Это тем более удивительно, что в деревнях, где ячмень — единственная зерновая культура, совершенно не практикуется севооборот. Но почва не теряет плодородия, поскольку каждый пятый день поля поливают водой, несущей много ила. Крестьяне пропалывают посевы. Некоторые сорняки идут в пищу, особенно разновидность, похожая на валерьяну.

В занскарских огородах везде, кроме самых высокогорных деревень, хорошо растет зеленый горошек. А дикий горошек, очень мелкий и чрезвычайно вкусный, с лохматыми стручками, растет на высотах до четырех тысяч восьмисот метров. При каждом доме есть огородик, где выращивают лук, редис, огурцы.

В Гималаях очень хорошо прижился картофель — его завезли в середине XVIII века англичане. Шерпы, живущие в районе Эвереста, питаются почти исключительно картошкой, но в Занскаре ее мало. Когда я спросил Нордрупа, почему картофель почти не культивируется, мой спутник ответил, что... картошка охлаждает тело человека и вызывает ревматизм!..

Солнце висело над самым горизонтом. Я очень устал и едва волочил ноги, когда в поле моего зрения появились характерные силуэты двух европейцев. Я невольно отпрянул в сторону, словно встретил инопланетян...

Молодые люди оказались физиками из Кельнского университета. Мы договорились встретиться вечером у тасилдара (судебного чиновника) в Падуме.

...Я постучал в низкую дверцу и, не получив ответа, заглянул в комнату. Слуга пригласил меня войти и усадил на подушки рядом с молодым человеком лет тридцати.

Тасилдар повернулся ко мне и заговорил по-английски. Потом взял с низкого столика мою книгу о Мустанге, перелистал ее и, отыскав мою фотографию, сравнил с оригиналом. Лишь после этого он заявил, что рад знакомству со мной, и велел слуге приготовить чай.

Кроме тасилдара и начальника полиции, в Падум приехали работник департамента вод и лесов, инспектор начальной школы и два фельдшера, открывшие пункт первой помощи. Эти люди вместе с двумя инженерами-дорожниками из Ладакха составляли всю индийскую колонию в Занскаре.

Я ушел от тасилдара, договорившись о встрече на следующее утро. Он должен был подготовить разрешение для Нордрупа и Лобсанга сопровождать меня через Большой Гималайский хребет до долины Кулу в индийском штате Гимачал-Прадеш.

Утром, когда я вновь явился к тасилдару, чиновник сидел за завтраком из жареной рыбы. Я с наслаждением отдал должное трапезе.

— В реке много рыбы, — сказал хозяин. Наверное, он не знал, что для буддистов убийство рыбы — тягчайший из грехов: ведь бедное существо не может даже закричать, чтобы позвать на помощь. От рыбной ловли разговор перешел к охоте, и тасилдар с гордостью показал рога ибекса, подстреленного его другом.

Гигантские козероги ибексы широко распространены в Занскаре. Они живут большими стадами на самых высоких склонах и редко спускаются в долины, но зимой иногда подходят к воротам монастырей, где их подкармливают монахи. Рога ибексов часто подвешивают на деревенские чортены. Саблевидные, с «насечкой» рога могут достигать метровой длины.

Когда разговор наконец зашел о пропусках, чиновник проявил сдержанность. Прежде всего он посоветовал мне вернуться прежней дорогой. Потом объяснил, что путешествие, которое я собираюсь предпринять, очень опасно. Некоторое время назад на перевале погибла лошадь. Я возразил, что привык путешествовать по Гималаям.
— Зайдите во второй половине дня со своими спутниками, — закончил разговор тасилдар.

Нордруп взялся помочь мне в укладке багажа. Он сказал, что придется идти восемь-десять дней, чтобы добраться до южных склонов Гималаев. Поскольку мне хотелось посетить округ Лунак, я считал, что мы пробудем в дороге около двух недель.

Днем я пошел с Нордрупом к тасилдару, который в последний раз пытался переубедить меня. Но я держался стойко, и он, сдавшись, протянул пропуск, разрешавший Нордрупу и Лобсангу сопровождать меня до штата Гимачал-Прадеш.

На следующее утро я был на ногах с самой зари. Еще ночью появился Лобсанг с шестью лошадьми, и я отобрал лучших. Последний раз проверил припасы.

Время шло уже к полудню, когда, наконец, мы отправились по узкой тропинке над рекой, огибавшей город. Большую часть дня нам предстояло идти вдоль отвесного склона гор, нырявшего прямо в реку Занскар.

Я надеялся проделать добрую часть пути верхом, но тропа была слишком узка и скалиста. Она то ползла вверх, то спускалась вниз по склонам гор, чьи вершины нависали у нас над головой. Лобсанг сказал, что зимой Лунак отрезан от остальной части Занскара завалами. Случается, что тропа находится под снегом до конца июня. Нам часто приходилось пробираться по проходам, проделанным в каменных завалах.

К вечеру тропа вывела к большой снежной плите, оставшейся после сошедшей лавины. Одна из лошадей потеряла равновесие и заскользила по обледенелому склону. К счастью, ее падение остановил выступ скалы. Нордруп изо всех сил потянул лошадь за хвост, помогая ей подняться, а Лобсанг одним прыжком перескочил через заледеневшую глыбу, проверяя, могут ли животные преодолеть ее. Первая лошадь прыгнула без приключений, а вторая приземлилась неудачно и упала; пытаясь удержаться на ногах, она оборвала ремни, удерживавшие поклажу. Третья и четвертая прыгнули тоже без приключений.

Все утро тропа петляла и была крайне опасной. Нам пришлось пересечь несколько почти вертикальных завалов. Каждый шаг вызывал подвижку осыпи. Именно здесь, по словам Нордрупа, погибла лошадь.

В полдень мы сделали привал на склоне и перекусили, не сходя с тропы. Наши бедные лошади ползали, словно мухи, по откосу, поедая траву. Вокруг росло несколько видов кустарника, в том числе тутовник. Каким чудом он попал сюда — непонятно, хотя известно, что он произрастает на некоторых высокогорных плато Центральной Азии. На другом кустарнике висели съедобные оранжевые ягоды размером с нашу смородину, кисловатые на вкус. Я так и не узнал их европейского названия. Они очень вкусны, но их можно легко спутать с похожими ягодами, которые отвратительны на вкус и ядовиты. Из веточек этого кустарника плетут тросы для подвесных мостов.

После нескольких крутых подъемов мы выбрались к обширному плато. Внизу, под нами, на обнаженной земле четкими зелеными пятнами выделялись ячменные поля вокруг двух домов.

На следующий день мы долго шли по берегу реки среди голых раскаленных скал. К четырем часам дня нас начал терзать холод. Но уже был близок первый из домов, которые мы разглядывали ранее с вершины обрыва. Нордруп обнаружил поле созревшего зеленого горошка. Я уселся, а мой спутник сорвал дюжины две стручков. «Такой обычай»,— сообщил мне Нордруп.

Я все же почувствовал себя виноватым, когда увидел женщину, направлявшуюся к нам с явным намерением узнать, что происходит на ее поле. Нордруп, не теряя присутствия духа и даже не прожевав горошек, поднялся навстречу и принялся расхваливать ее чудесное хозяйство, не дав выразить протест.

Я набрался смелости и спросил, нет ли у нее на продажу чанга — очень хотелось пить. Да, она нам продаст питье, если мы будем столь добры и последуем за ней. Женщина провела нас в комнату, где два полуголых малыша играли с козой. Вокруг низкого столика громоздились подушки, накрытые ковром.

Мы воссели на почетные места, отведали чанг и, не смущаясь, налегли на свежайший зеленый горошек.

Мы вступили в долину Карджия, которая входила в провинцию Лунак. Эта долина длиной в семьдесят километров вела к высотам перевала Шингола. Через два часа добрались до первых ячменных полей Тета — деревни из сорока домов. Крупное здание на отшибе, окруженное скрюченными ивами, было резиденцией лумпо, местного владыки.

Дома, построенные в основном из камня, были меньше и ниже жилищ других районов Занскара. Почему-то они казались более примитивными.

Вскоре я понял, почему дома так низки — они были наполовину закопаны в землю! Только забравшись под землю, люди могли жить в относительном тепле на высоте четырех тысяч трехсот метров над уровнем моря.

Когда мы спускались в долину, небо снова заволокли тяжелые тучи. Мы вступали в продуваемый ветрами безлюдный край на границе безмолвных ледников. На этой высоте деревья не растут даже при искусственном орошении. Здесь не произрастает ничего, кроме ячменя, но и ему для развития едва хватает ультрафиолетового излучения. Урожай следует собирать до вызревания зерен, пока не начнутся первые снегопады сентября. Сейчас стояла середина июля, а мне казалось, что лето уже на исходе. Здесь, по словам Нордрупа и Лобсанга, заморозки бывают весь год. Для них обитатели Лунака были примитивными горцами, предметом шуток остальных занскарцев, которые сравнивали этих наивных простаков с шельмами из Падума или утонченными жителями центральных теплых провинций.

«Книга рекордов» Гиннеса утверждает, что самое высокогорное человеческое поселение — поселок горняков в Андах на высоте пяти тысяч ста девяноста метров над уровнем моря, и отмечает, что имеется крохотный андский городишко на высоте четырех тысяч двухсот метров. Если это и так, то расположение Анд по отношению к экватору делает климат южноамериканских высокогорных плато более благоприятным, чем в Гималаях.

У самой деревни Ралта недалеко от брода через реку мы наткнулись на странную круглую постройку, похожую на усеченную башню.
— Это волчья ловушка, — разъяснил Лобсанг, показывая на внутреннюю стену, которая расширялась книзу, и на земляную насыпь снаружи.
— Зимой, — продолжил он, — на дно бросают тушу козы или лошади; это привлекает волков, они взбегают по насыпи, прыгают вниз, а выбраться не могут из-за наклона стен. Волки ходят стаями, и в ловушку попадают сразу несколько зверей.

Волки в этом районе принадлежат к белой или серой гималайской разновидности, а в горах на севере Занскара живут редкие черные волки. Я еще ни разу не видел этих ловушек, но Лобсанг сказал, что они есть почти у каждой деревни в долине. Волки — подлинный бич Занскара, злейшие враги домашних животных.

Оставив справа две одинокие деревни, мы прошли в широкую долину, в центре которой различались белые дома Карджии — последней и самой высокогорной деревни Занскара. К сожалению, у меня не было точных инструментов, чтобы замерить высоту, которую я оценил в четыре тысячи триста или четыреста метров над уровнем моря.

Я едва дышал, когда мы подошли к первым домам Карджии. Крепкий краснолицый крестьянин предложил переночевать в его доме. Я двинулся вслед за ним, прошел через низкую дверь и попал в темный туннель, который петлял и вывел в узкий коридор, соединявший конюшню и козий хлев. Наконец мы проникли в комнату, врытую, как и хлев, в землю. В Карджии слишком холодно, чтобы позволить себе роскошь иметь летнюю комнату. Семья весь год ночует в «норе», обогреваемой теплом животных. Комната освещалась через крохотное отверстие. В этом погребе жителям приходится проводить десять долгих месяцев в году!

Большинство жителей деревни пришли поглазеть на наш лагерь. Перед моим спальным мешком в ряд сидели девушки. Позади них стояли мужчины в почтительной позе — им не терпелось увидеть человека из другого мира. Более других занскарцев они ощущали свою изолированность и высоко ценили встречу с чужеземцем. Мне поднесли цветы и угостили чангом, затем девушки принялись петь и танцевать. Слушая шарканье тяжелых сапог о землю и мелодичное пение девушек, я думал о бесконечной тяжелой работе, которая позволила этим людям устроить здесь свою жизнь. Человек победил все — и холод, и нехватку топлива, и отсутствие дерева и воды, и клыки волков, и когти барсов.

Утром, покинув деревню, я несколько раз оборачивался назад, прощаясь с Карджией.
Теперь меня ждала схватка с перевалом Шингола.
После дня пути мы долго беседовали перед сном, прижавшись друг к другу перед дымным костерком из кизяка.

Мы встали с зарей. Я глянул на небо. Над перевалом висела свинцово-черная туча. Лобсанг отправился за лошадьми. Он быстро взобрался на крутой холм, увенчанный чахлыми кустиками травы. Через полчаса он вернулся в явном беспокойстве — лошади пропали. Они с Нордрупом разошлись в разные стороны в поисках их следов.

Время от времени один из них появлялся вдали на возвышении. Они перекликались между собой, как наши горцы. А ведь мы решили свернуть лагерь ранним утром! Только к девяти часам, после трехчасовых поисков, они обнаружили лошадей, укрывшихся в пещере высоко в горах. Нордруп объяснил, что лошади спали, прижавшись друг к другу у скалы, чтобы отбрыкиваться от нападающих волков.

Мы поднялись на высоту четырех тысяч девятисот метров, дышать становилось все труднее.

У лошадей появились признаки крайнего утомления. Они часто останавливались, быстро-быстро дышали, словно собаки, склонив морды к земле. Они много прошли за последние шесть дней, а ели мало. Время от времени одна из них сбивалась с ритма и начинала скользить вниз.

Мы останавливались все чаще, чтобы перевести дыхание, хотя склон явно становился более пологим. Несколько сотен метров прошли по ровной местности, устланной снегом, и вдруг Нордруп воскликнул: «Слава богам!» Его крик эхом растекся в тумане, и ответом был рев лавины. Мы вышли на самую высокую точку перевала — пять тысяч двести метров. Здесь, среди туманов и снегов, торчала ветка, увешанная потрепанными молитвенными флажками. Это были врата Занскара — Шингола, один из высочайших перевалов в Гималаях.

— Название перевала, — разъяснил Нордруп, — происходит от шинг-курр (носильщик дров), поскольку, если хочешь пройти через перевал, бери дрова с собой, местность лишена какого-либо топлива.

После отдыха мы приступили к опасному спуску. Тропы не было, мы поднимались и спускались по хаотической поверхности ледника, перерезанного множеством трещин, которые совсем не пугали Лобсанга и Нордрупа. Лошади скользили, били копытами по скалам, съезжая вниз на заду. Мы могли подбадривать их только криками.

Второй ледник перешел в цепь скалистых останцов. Наконец мы ступили на твердую землю. Наша тропа тянулась вдоль скалистого склона очень узкой долины, окруженной со всех сторон заснеженными пиками.

Наступил вечер, а мы, до предела измотанные, все еще не выбрались из долины. Нордруп жаловался на головную боль, у меня горели пальцы ног. Пошел дождь, и ледяная вода, смешиваясь с горячим потом, текла по шее и спине.

Наконец мы достигли Сумдо, трех камней, обозначающих границу Занскара, точку встречи бурной реки, вдоль которой шли от самого ледника, с громадной ревущей рекой.

Когда нашим глазам открылся приток, Нордруп указал налево:
— Смотрите! Он обвалился!

Вначале я не заметил ничего особенного. Потом понял, что берега метрах в ста от места слияния ранее соединял снежный мост, от него остались жалкие развалины. Нордруп и Лобсанг были правы, когда выступали против предложенного мною маршрута,— снежный мост обвалился.

Немного оправившись от усталости, я начал сознавать тяжесть сложившейся ситуации. Было шесть часов вечера, дождь не прекращался. Перейти ту или другую реку вброд представлялось невозможным.

Мы растерянно смотрели на илистую воду, которая с ревом билась о скалы.
— Может, вернуться к последнему снежному мосту и переправиться там? — робко спросил я.
— Бесполезно, — ответил Лобсанг. — Там такой обрыв, что нам с него не спуститься.
— Здесь я потерял двух мулов, — вступил в разговор Нордруп. — Они споткнулись, и их унесло, словно куски дерева.
В эту ночь спалось плохо...

Как только посерел полог палатки, я, не теряя времени на шнуровку ботинок, спустился к притоку. Сердце захолонуло. Вода не спала и ревела, как вчера, пенясь и ударяясь о скалы.

Я направился к месту ночлега Нордрупа с Лобсангом и заглянул под полог — они молились. Неужели и они боялись?
— Конечно! — с улыбкой ответил Нордруп.

Отправились к притоку. Лобсанг внимательно осмотрел подходы к нему, вслух объясняя, как можно добраться до той или иной скалы, пересекая течение. Он бросал в воду камушки и прислушивался к едва слышному «клик», мое непривычное ухо не могло различить, на какой глубине камешек ударялся о дно. А Лобсанг «прощупывал» поток и точно определял глубины и мели.

Мы с Нордрупом наблюдали за ним, зная, что речь идет о нашей жизни. В конце концов Лобсанг вынес приговор — здесь перейти нельзя.
— А в другом месте? — спросил я, ужасаясь перспективе возвращения.

Отошли метров на двести от лагеря — здесь ширина бурной реки достигала двадцати метров, но кое-где торчали скалистые островки... Может, можно перейти вброд между ними? Лобсанг снова принялся кидать в воду камушки. Я восхищался его спокойствием и уверенностью в себе.

Вдруг он обернулся ко мне и спросил, не могу ли я дать ему плавки. Я удивился, но сбегал за ними. В мгновение ока он скинул свое красное одеяние и, оставив рубашку, натянул трусики. Лобсанг вошел в воду и направился к отмели из гальки. Вода дошла до коленей, затем до середины икр. Он встал на камень и вновь начал зондировать реку. Вскоре он вернулся.
— Нормально. Можно попробовать. Думаю, все будет хорошо.

По мнению Лобсанга, воды достигнут верхнего уровня к десяти часам. У нас хватало времени вернуться за лошадьми и навьючить их.

Лобсанг и Нордруп перепоясались полосками ткани. Затем, перекрестив руки, схватились за пояс друг друга. Нордруп взял за узду самую крепкую лошадь, и вся троица бросилась в реку.

Лошади, отличные пловцы, обладают и другим, менее известным талантом: не боятся пересекать быстрые и опасные реки. Стоя на берегу, я наблюдал за переправой.

Два человека и одно животное — странное трехголовое и восьминогое существо — неуклонно продвигались вперед. Держа остальных трех лошадей, которые рвались за вожаком, я смотрел, как Лобсанг и Нордруп добрались до центрального островка. Затем ринулись в пенящуюся воду основного русла. Вода поднялась им по пояс. Судя по наклону их тел навстречу течению, они боролись с чудовищным напором. Я сопереживал с ними, чувствуя, как вода уносит тепло, как они промерзают до мозга костей. Наконец лошадь прыжком выскочила на берег, за ней последовали Лобсанг и Нордруп.
Им удалось перейти реку!

Чтобы согреться, они как безумные носились по берегу, издавая дикие вопли. Минут пять они энергично двигали руками, ногами. Потом, не теряя времени, развьючили лошадь, крепкого буланого жеребца. Нордруп схватил его за узду и пошел обратно. Зная русло реки, они смело перешли на центральный островок и вскоре были рядом со мной.

Нордруп и Лобсанг дрожали, ноги их посинели от холода. Я хлопал их по спинам: не зная толком, как выразить свое восхищение... Они не стали терять времени на согревание. Я уселся на жеребца, который только что совершил двойной переход.

Судорожно вцепившись в седло, я мечтал только о том, чтобы лошадь не поскользнулась. Если она не удержится на ногах, мне конец. Легко добравшись до островка, мы ринулись в главный рукав реки. Сначала ботинки, потом икры погрузились в воду. Как я ни старался прижимать колени к груди, ледяная вода поднималась все выше. Жеребец ступал с осторожностью, но на самых глубоких местах его копыта скользили, и я чувствовал, как он дрожит под чудовищным напором воды. Наконец все мы, живые и невредимые, оказались на другом берегу.
Я покинул территорию Занскара.

Мишель Пессель

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4325