Заоблачные тропы Занскара. Часть II

01 августа 1983 года, 00:00

Заоблачные тропы Занскара

Продолжение. Начало в № 7/ 1983

На выходе из Кончета Лобсанг показал мне небольшой чортен (Чортен — культовое сооружение, ступа.) на скале, нависшей над самым высоким домом в деревне. Подойдя к скале, я различил петроглифы — изображения горных козлов. То были первые доисторические рисунки, встреченные мной в Занскаре. Подобные изображения встречаются в Гималаях везде, и существует мнение, что горным козлам поклонялись жители гор еще в неолите. Эти наскальные изображения доказывают, что высокогорные районы Гималаев были населены с незапамятных времен.

Перебравшись через овраг, мы вскарабкались по крутой тропинке, которая огибала скалистый останец, и наконец перед нами открылась впечатляющая громада селения Карша.

Гималайцы владеют искусством возводить здания в самых неожиданных и эффектных местах. Монастырь Карша лепился к почти вертикальному склону горы. Я редко видел столь громадные здания. Их словно подвесили к обрыву, и они несколько веков бросают вызов законам гравитации.

Карша состояла из сотни побеленных известью разнородных зданий, над которыми высились два громадных павильона для праздничных церемоний.

После завтрака я наскоро осмотрел селение Карша, которое лежало на обоих берегах кипящего потока. Меня всегда ставили в тупик эти элегантные балконы, характерные для гималайской архитектуры. На них царит столь ужасный холод, что пребывание там не доставляет особого удовольствия. Стекол в Гималаях нет. Вместо них на деревянные планки окон крепят бумагу.

Пройдя через узенькую дверцу, я оказался на территории монастыря. Мы начали медленное восхождение по крутой извилистой тропке, которая обегала множество зданий. Лобсанг провел меня по этому лабиринту до высокого узкого дома, где жил его дядя. На крик Лобсанга отозвался басовитый голос, и тут же в окне показался хрупкий человек. Он открыл дверь и пригласил нас в небольшую комнатку со спиральной лестницей, ведущей наверх. На втором этаже он усадил нас и обменялся с Лобсангом последними новостями. Затем по моей просьбе рассказал о своих путешествиях.

— Я торговал по поручению монастыря, — разъяснил он, — и совершил тридцать два путешествия. Каждое из них продолжалось не менее полугода.

Подобные скитания могут напугать любого европейца, поскольку путешествие означает для него короткое пребывание в самолете, поезде или на судне. Для гималайцев путешествия — это образ жизни. Окончательная цель часто служит лишь предлогом для путешествия, срочности в делах нет, а главное — посещение новых и неведомых мест. Шестимесячное путешествие считается приятным времяпрепровождением, которое не рекомендуется совершать лишь больным людям.

...Напившись чаю, мы поднялись на третий этаж в комнату-террасу, окруженную крытой галереей.

Почти все монашеские дома в Карше построены по одному плану: три комнаты одна над другой. Я понял, что монастырь тянется на две сотни метров вверх по вертикальному откосу лишь в тот момент, когда ноги отказались мне повиноваться. Мы прошли всего полпути, а сердце нещадно колотилось в груди, и мне казалось, что я на грани потери сознания. Пришлось присесть...

Два молитвенных здания стояли друг против друга в просторном замкнутом дворе. Зимний зал ремонтировали. Старый монах, сидя на неустойчивых лесах, перекрашивал монументальный портик. Вокруг него стояли банки с яркими красками, с помощью которых он рисовал символические фигуры на перемычке над большой дверью. Другой монах провел нас в громадный темный зал, крыша которого покоилась на красных столбах, увешанных шелковыми полотнищами. Около алтаря высился небольшой чортен, инкрустированный полудрагоценными камнями. Стены высокой галереи до самого потолка покрывали древние фрески.

Второй зал был намного интересней. К портику, расположенному на целый этаж выше уровня двора, вела лестница. Я вошел внутрь и тут же отшатнулся от устрашающего чучела рыжего медведя, подвешенного к своду за веревку. Он злобно глядел на меня, словно готовясь спрыгнуть на голову. Таков обычай — чучела медведей или снежных барсов, убитых «в состоянии самозащиты» или при охране стада, жертвуются монастырю. Этот дар должен, по всей видимости, снять с человека грех за взятие чужой жизни, хотя подобное прегрешение считается незначительным.

Я вскарабкался на террасу летнего зала, и у меня захватило дух от панорамы центрального Занскара. Я четко различал точку слияния двух потоков к востоку от монастыря и величественную реку, образованную ими, которая в пене неслась к невидимому ущелью...

Жизнь в стране, отрезанной от цивилизации, не означает полного отсутствия технологического прогресса. Я убедился в этом, когда обнаружил у подножия последних домов деревни интересную машину. Это был приводимый в движение водяной мельницей скребок для производства благовоний из можжевельника.

До сих пор все встреченные мною водяные мельницы приводили в движение жернова. В Карше осуществили эксцентричное крепление к лопастному колесу стержня, который прижимал к шероховатому камню полешки можжевельника. Медленное движение сверху вниз приводило к обдиранию влажной массы, которая падала в сито из тонкой ткани. Такое преобразование кругового движения в кривошипное уже само по себе хитроумное техническое решение.

Думаю, занскарцы могли бы создать и очень сложные машины, если бы у них возникла в этом нужда. Их кузнецы умело обрабатывают медь и серебро и без труда могли бы воспроизвести различные механизмы. Лобсанг сказал мне, что монастырь Карша славится своими можжевеловыми благовониями. Но где они берут можжевельник? Пока в долине Занскара мне это растение не встречалось. Но в четырех днях пути к северо-востоку тянулась небольшая долина с немногочисленными деревьями («Лес»,— сказал Лобсанг без тени усмешки), среди которых встречались можжевельники с исключительно ароматной древесиной. Масса, полученная вышеописанным способом, смешивается с различными кореньями и высушивается на солнце. При горении она распространяет тонкий аромат...

Оставив позади себя равномерно постукивающую машину, мы отправились в обратный путь к дому Лобсанга.

...Та часть долины, по которой нам предстояло идти, была еще окутана мраком. Пустившись в путь рано утром, мы прошли несколько километров, и Лобсанг показал мне на берегу потока небольшой заросший травой квадрат с несколькими прямоугольными ямами. Лобсанг, к моему крайнему удивлению, уселся в одну из них и объяснил, что это «термальная станция», которую питает небольшой источник. Эти воды, по его словам, были очень полезны при ревматизме. Я впервые встретил лечебный источник в Гималаях, хотя неоднократно видел, как горячие воды используются для мытья. Эти простенькие термы вызвали у меня улыбку — каждый пациент сам рыл углубление и желоб для подачи воды.

...Мы вступили в Шан, северную провинцию Занскара. Тропа пересекла обширную скалистую равнину и потянулась по обрыву вдоль берега реки. Река Занскар разбухла и с глухим ревом ворочала камни. Вода была желтоватой от взвеси суглинка. Этот рев и пенные водовороты говорили о невероятной мощи потока. Ведь Занскар — крупнейший приток Инда в его верхнем течении. Слияние рек происходит в Ладакхе после двухсоткилометрового пути Занскара по дну непроходимых ущелий.

Иногда тропа расширялась — мы пересекали миниатюрные песчаные пустыни с редкими островками ломкой травы, которая годилась в пищу разве только верблюдам. На лошадей было жалко смотреть, они едва передвигали ноги и, опустив морды, продирались через узкие проходы меж огромных камней, сорвавшихся с крутых склонов.

К трем часам пополудни мы вышли на просторную равнину, по которой проходил ирригационный канал. В мире песка и гравия появились редкие зеленые пятна.

Вдали виднелась цепочка белых чортенов, предвестников пока еще невидимой деревни, которая ютилась у подножия крохотного монастыря, терявшегося на фоне высоченного вертикального обрыва. Я с облегчением вошел в Пишу, большую унылую деревню, похожую на индейские селения где-то в Аризоне или Колорадо. Пыльная тропа рассекала ее надвое. Далеко к югу виднелись поля Дзангла — зеленый оазис на охряном фоне.

Желая побыстрее закончить переход, я предложил Лобсангу не останавливаться. Но тот заявил, что стоянка обязательна, поскольку по мосту нельзя ходить в сумерках.

Больше он ничего не добавил. Я весьма удивился, поскольку еще не знал, какое испытание ждет меня!

На ночь мне выделили крохотную комнату в большом и относительно чистом доме.

Рано утром мы наняли нескольких мужчин для переноски багажа. Наш маленький караван вышел из Пишу и прошел около двух километров вверх по течению ледяной кипящей реки, ширина которой местами достигала ста метров.

У меня захолонуло сердце, когда сразу за поворотом реки я увидел мост. В Бутане и Непале я не раз переходил реку по самодельным мостам, которые висели на выкованных вручную цепях или толстых канатах, сплетенных из волокон бамбука. Они были и длиннее и короче, а иногда имели солидный возраст; на них ты ступал по бамбуковым доскам или циновкам, убегающим из-под ноги, словно губка. Но те переправы представились детской забавой, стоило мне глянуть на мост Дзангла! Он бил все рекорды. Во-первых, его длина составляла семьдесят метров, и могу вас уверить, что длиннее моста в Гималаях нет. Но главное не длина, а невероятная смелость замысла. Тросы, а вернее веревки, были составлены из ломких веточек, сплетенных кое-как по четыре в одно волокно. И тросы по всей длине моста не превышали толщины трех пальцев.

Четыре таких троса, расположенных рядом, образовывали «полотно» моста. Два или три троса справа и слева служили поручнями. Через каждые два метра они соединялись с полотном небольшими отрезками того же троса.

Я сразу понял, почему невозможно было перейти по этому мосту вечером при том ветре, который дул вчера. Даже в неподвижном воздухе раннего утра мост раскачивался в центре, словно маятник.

Человек, переходящий по такому примитивному мосту, должен обладать определенными навыками. Дело в том, что мост совершает два вида колебаний — справа налево и снизу вверх. Последний вид колебаний вызывается перемещением массы идущего человека и может закончиться резким рывком вверх, который перебрасывает человека через перила. Маятниковое движение еще опасней, поскольку все усилия уменьшить его приводят к увеличению размаха колебаний. Однако эти колебания ничто по сравнению с третьей ловушкой висячих мостов. Неопытный человек может счесть, что перила служат для опоры и сохранения равновесия. Опасное заблуждение, ведущее прямо в объятия смерти, поскольку стоит опереться на один из поручней, как он тут же отходит в сторону. И вы оказываетесь в реке, а там либо тонете, либо переохлаждаетесь в ледяной воде. Поручни служат не для опор, а для создания, что ли, иллюзии надежности.

Я знал всю зловредность поведения таких висячих мостов. Но мне даже в голову не приходило, что колебания резко уменьшаются, когда мост переходят одновременно несколько человек, поскольку дополнительная масса и различный темп ходьбы во многом снижают опасность перехода. Я же наивно полагал, что, переходя мост в гордом одиночестве, мне удастся избежать неожиданных рывков. И храбро ринулся вперед.

То, что я остался в живых, следует отнести к чуду.

Я шел, переставляя ноги, как танцор на проволоке, переваливаясь уткой и цепляясь за шершавые и острые боковые тросы. Первые двадцать шагов сделать было просто. Но меня охватило волнение, быстро перешедшее в панику, когда я увидел несущийся под ногами поток. Мне казалось, что он увлекает мост за собой. Чтобы справиться со зрительной иллюзией, я невольно отшатнулся в другую сторону. Веревка потянулась за мной. Я вцепился в оба поручня и резко дернул их к себе. По мосту пробежала дрожь. Я ощутил слабость в коленях, и мне показалось, что река радостно взревела. Я рискнул бросить взгляд на берег, к которому стремился. Он, казалось, удалился на многие километры: я едва прошел треть расстояния. Теперь меня охватил настоящий страх. Я уже не верил, что выйду из этого испытания живым. Поручни, которые вначале висели на уровне плеч, теперь проходили где-то у середины бедра. Когда я оказался на середине моста, они опустились до колен и уже не могли помочь мне удерживать равновесие. Почти обезумев от ужаса, я, как автомат, полз вперед и спустя вечность ступил на твердь.

Остальные с завидной скоростью перешли по мосту плотными группами по четыре человека каждая. Только теперь я понял, почему многие занскарцы никогда не посещали вторую половину края...

Оправившись от пережитого, я внимательно осмотрел сооружение. И подивился смелости замысла его создателей! С каждой стороны реки тросы были завязаны вокруг обычных балок, закрепленных в кучах громадных каменных блоков, уложенных один на другой. Вместо цемента их скрепляли ветки.

Лобсанг сказал, что каждый дом провинции должен поочередно поставлять каждый год сто метров троса. К работе приступают весной. Каждая веточка растущего в горах кустарника, длиной не более шестидесяти сантиметров, замачивается, затем их свивают в веревку. Четыре такие веревки переплетаются в один трос. Высохнув, ветки сохраняют форму скрутки, и трос получается очень прочным...

— Самое неприятное в том, — добавил Лобсанг, — что ветки быстро гниют, и их приходится заменять каждые два года.

Мы ступили на пустынную равнину, где стояли длинная молитвенная стена и чортен. Затем начались первые зеленые поля Дзангла, деревни, состоящей из сорока больших и двадцати восьми маленьких домов. Здесь, в «малом дворце», размещалась резиденция гьялпо — князя Дзангла.

Я достал парадный шарф из белой хлопковой ткани (по традиции, такие шарфы следует дарить каждому встреченному высокопоставленному лицу) и поспешил в «малый дворец».

Это было прямоугольное здание, ничем не отличавшееся от прочих больших зданий деревни. Я проник внутрь через низкую дверь, ведущую в хлев. Оттуда по каменной лестнице мы с Лобсангом поднялись во внутренний дворик. Лестница упиралась в три двери-окна, выходивших на лоджию, которая нависала над патио.

Во дворе сидели две девушки лет пятнадцати. Их головы венчали шапки, похожие на чепцы голландок. На плечи поверх платьев винного цвета были наброшены темно-синие плащи. Они молча указали на низенькую дверцу напротив лоджии. Я прошел в дверь, согнувшись пополам.

Свет в помещение проникал через единственное узенькое застекленное окно. В углу сидел старец в роговых очках, закутанный в платье винно-красного цвета. Это и был его высочество Сонам Тхондуп Намгьяломде, князь Дзангла. Я склонился перед ним и положил у его ног белый шарф. Старец улыбнулся и пригласил меня сесть рядом, на ковер. Я скинул обувь и влез на возвышение, перед которым стояло несколько низеньких прямоугольных столиков, больше похожих на скамеечки.

Тут же принесли чай.
— Чай по-английски, — гордо произнес князь и взял две обычные фарфоровые чашки европейского типа, забыв о чудесных серебряных сосудах с крышкой в виде цимбал, которыми пользуются знатные тибетцы, когда пьют свой соленый чай. Я отпил глоток и похвалил князя за превосходный вкус его чая по-английски. Он предложил мне галеты.

В конце концов я решил броситься головой в омут. Рискуя сойти за невоспитанного человека, я спросил его, что означает быть князем Дзангла.

К моему удивлению, он ответил на мой не совсем тактичный вопрос без тени раздражения.

Его семейство, младшая ветвь княжеского семейства Падума, управляет городом Дзангла примерно с тысячного года, то есть более девятисот лет. Из замка, расположенного выше городка, князья правили четырьмя деревнями верхнего Занскара. Дзангла расположен на высоте трех тысяч шестисот метров над уровнем моря, и его князь делит наравне с князем Мустанга право считать себя самым «высоким» монархом в мире.

Я разместился в «малом дворце» князя Дзангла. Из моей комнаты, выходящей на дворик, я мог наблюдать за повседневной жизнью князя и его двора. Но одновременно и сам стал главным аттракционом города, а это было менее приятно. Поскольку подданные князя имели право денно и нощно приходить в его дом, они непрерывной чередой шли через патио, чтобы посмотреть, как выглядит европеец...

К вечеру я начинал замерзать. Это было одно из неудобств моего положения почетного гостя — моя комната не имела одной стены. Единственный способ согреться — это напялить второй свитер и держать руки на горячей чашке чая, который Лобсанг помогал мне готовить на крохотной плитке.

Топливные материалы в Дзангла еще более редки, чем в других местах Занскара. Здесь почти не растут деревья, очень мало кустарника, а потому высушенный навоз, кизяк, весьма ценится. Его формуют в кирпичи, сухие, как трут, которые очень хорошо горят и почти не дают запаха. Топливо складывается на террасах рядом с ветками и корнями кустарника, которые крестьяне по возможности собирают. На террасах также складываются связки сена и вся трава, которую можно скормить овцам, коровам, лошадям, — все домашние животные зимой не покидают хлева из-за морозов и снега.

...Когда на следующее утро князь вышел из своей комнаты, я встал, чтобы поздороваться с ним. Старец вошел в кухню и скоро появился с дымящимся чайником. Он сделал мне знак следовать за ним по лестнице. Я слышал, что он бормочет о каком-то жеребенке.

Князь привел меня в крохотный загон рядом с домом, где два человека прижимали к земле жеребенка.
— Волки, — сказал князь. — Если бы кобыла не бросилась на защиту, его задрали бы.

Я увидел на боку жеребенка следы зубов. Князь Дзангла был ко всему прочему и ветеринаром. Из горячей воды и трав он сделал компресс и наложил его на раны животного.
— В горах много волков. Зимой они часто спускаются в долину.

Меня всегда поражал тот факт, что жизнь гималайцев во многом похожа на сельский уклад в Европе. На это сопоставление наталкивает вид предметов повседневной жизни — табуретов для дойки, деревянных ведер, лопат и вил с длинными ручками, бочонков и прочих деревянных изделий. Они аналогичны вещам, существовавшим или существующим в Европе, и отличаются от сходной утвари других стран Востока. Тибетцы — единственные азиаты, которые обрабатывают поля инструментами с длинной ручкой, чтобы работать не сгибаясь в три погибели. На третий день в Дзангла, пробудившись утром, я увидел, что сыплет ледяной дождик. О таком в Дзангла никто не помнил! Из-за непогоды (дождь шел несколько дней) обвалилось много домов. А наверху обычно голые вершины были припорошены снегом. Я ощутил беспокойство. Если дело пойдет так и дальше, мне не удастся перейти Главный Гималайский хребет через перевал Шингола.

...Занскар невелик, хотя самые отдаленные деревни разделяет расстояние в триста двадцать километров. Это изолированный мирок, замкнутый в самом себе, и его обитатели в большей или меньшей мере знакомы друг с другом, а часто и состоят в кровном родстве. В стране насчитывается сорок восемь населенных пунктов, хотя в официальных документах говорится всего о двадцати восьми Население не превышает двенадцати тысяч человек — для Гималаев цифра высокая.

Занскарцам удалось выжить в районе, где почти не растут деревья и могут существовать лишь самые выносливые животные. Здесь не хватает кислорода, исключительно высок уровень ультрафиолетового излучения, и этим край резко отличается от прочих мест планеты.

Арктическая высокогорная пустыня — вот что такое Занскар.

...На прощание князь Сонам Тхондуп Намгьяломде пришел посмотреть, как на крохотного ослика грузят мои мешки. В пути я подолгу беседовал с Лобсангом и Навангом, братом Нордрупа, который вызвался сопровождать нас. Мы разговаривали, шествуя по невероятной и грандиозной местности с ее океаном далеких вершин и близкими обнаженными долинами, в тени обрывистых склонов, окрашенных в разные цвета содержащимися в них минералами.

Менее чем в километре от деревни Тсасар мы наткнулись на глубокое ущелье, рассекавшее плато, за которым слева высилась гора. На краю ущелья проходил оросительный канал шириной в метр. По обе стороны канала росла трава. Я был поражен — вода текла вверх по склону. Я никогда не видел ни реки, ни канала, текущих вспять! Я присмотрелся, протер глаза, снова посмотрел... Сомнений не оставалось. Я сделал фотоснимок, но и в видоискателе по-прежнему видел, что вода в канале течет в обратном направлении!

В конце концов я сообразил, какие факторы обуславливали эту оптическую иллюзию. Прежде всего плоская равнина имела незаметный наклон, окружавшие долину пики не были отвесными, а потому изменилась перспектива. Относительно горизонтальная линия канала казалась наклоненной в сторону, обратную истинному наклону. Ни одно дерево, ни один дом не могли указать вертикали. Иллюзия была совершенной, и я ничего бы не заметил, если бы мне не показалось, что вода течет вспять.

Час спустя я весело вышагивал во главе каравана. И вдруг по щиколотку провалился в грязь. Я тут же отпрыгнул назад, на твердую землю. Мне казалось, что я сошел с ума! Я шел по твердой сухой земле. И, однако, вступил в мокрую грязь, хотя все вокруг было сухо и пыльную землю устилали булыжники. Я никогда не слыхал о плавающих камнях. И с беспокойством подумал, что солнце, должно быть, напекло мне макушку. Сначала увидел воду, текущую в обратную сторону, а теперь — «это!

Я в недоумении обернулся к своим спутникам и в тот же момент увидел, что замыкающий наше шествие осел провалился в эту сухую землю, покрытую камнями. Ситуация стала драматичной. Лобсанг и Наванг бросились на помощь ослу. И тоже провалились в грязь. Осел, ушедший в землю по брюхо, не мог даже шевельнуться и испуганно таращил глаза. Лобсанг и Наванг едва успели извлечь его из густой черной жижи.

Что же случилось? Нам повезло, что нас не поглотили тонны грязи, стекавшей с горы, расположенной по левую руку от нас. Сель прошел несколько часов назад, а солнце и сухой воздух помогли быстрому образованию корки на его поверхности. Никто не мог бы подумать, что под этой коркой в сторону долины продолжал течь грязевой поток.

К вечеру снова пошел мелкий дождь. Низкие тучи ползли над долиной. Слева к небу уходили отвесные склоны величественной горы цвета меди. Ее вершина была скрыта облаками. Вскоре я увидел перед собой монастырь Тхонде — удивительное скопление зданий, цепочкой выстроившихся у края вертикального обрыва и похожих на голубей, которые сидят на коньке крыши.

Около чортена стояли человек тридцать одетых в лохмотья крестьян. Мальчишки и девчонки с грязными личиками в упор уставились на меня.

Ко мне подошли несколько старых женщин. В большинстве своем занскарские девушки красивы, но с годами их кожа покрывается несчетными морщинками из-за мощного ультрафиолетового излучения.

...На следующий день мы двинулись по крутой тропе, ведущей к Падуму — столице Занскара. И издали и вблизи город напоминал развалины. Он построен на ледниковых отложениях гигантских морен. Хаос громоздящихся друг на друга скал образует холм, увенчанный огромными обтесанными камнями — остатками гордой крепости занскарских князей. Падумские дома теряются в этом хаосе. Часто они построены на скалах, плохо побелены и выглядят убогими. Из-за нагромождения скал у города нет четкой планировки: улочки, ведущие к центру города, петляют среди домов и камней.

Падум — это самое крупное поселение Занскара: здесь сто двадцать домов.

Меня привели на второй этаж красивого просторного дома. Его внешний фасад украшали ставни и большие окна с переплетами. В моей комнате был низкий потолок, стены были обиты индийскими набивными тканями, а на полу лежал Гималайский ковер. Это была гостиная владельца дома, занскарского купца. Он угостил меня чаем.

Лобсанг и Наванг тут же заспорили о дате начала большого праздника в Сани, древнем монастыре, расположенном на центральном плато напротив Тхунри. Никто не мог сказать, начнется праздник через два или три дня после нашего прибытия в Падум.
— Во всяком случае, — прекратил спор хозяин, — мы увидим огни.

Он говорил о двух гигантских кострах, которые по традиции разжигались на пике в ночь, предшествующую празднествам.
Я очень много слышал об этом празднике с первого дня моего пребывания в Занскаре. Лобсанг говорил, что толпы людей собираются на него со всех четырех провинций.

Окончание следует

Мишель Пессель | Перевел с французского А. Григорьев

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5331