Побеги кебрачо

01 августа 1983 года, 00:00

Побеги кебрачо

Граница между Бразилией и Парагваем приобретает зримые черты лишь там, где эти страны разделяют реки Парана и Парагвай. Но и их мутные, в быстринах и водоворотах, потоки не мешают пограничным жителям наведываться за рубеж, чтобы купить то, что у соседей дешевле. Не мешают и вовсе переселиться по каким-либо соображениям. На парагвайской стороне живут уже сотни тысяч бразильцев, привлеченных сравнительно недорогой землей и прозванных бразилвайцами. А на бразильской стороне испанскую речь и принятый в Парагвае индейский язык гуарани можно услышать почти так же часто, как и португальский.

Сейчас, когда началось заполнение водохранилища ГЭС Итайпу, сооружаемой на Паране обеими странами, водная преграда между ними стала шире. Но вместе с плотиной появился и мост. Так что это взаимопроникновение, если верить бразильской печати, даже усилилось. Мои личные наблюдения очень скромны, поскольку в районе парагвайской границы я был всего лишь один раз. Но все же там произошла встреча, которая оставила глубокую память.

...На остановке междугородного автобуса у поселка строителей ГЭС отдельно от группы бразильцев стояли два человека с широкими индейскими скулами и прямыми черными волосами. В общем-то, кровь аборигенов течет и в жилах многих бразильцев, однако эти двое говорили по-испански. Точнее, они изредка обменивались репликами. Невольно я стал к ним прислушиваться: информация из Парагвая скудна. Советским журналистам диктатура виз не дает. Неохотно дают визы и пишущей братии из других стран.

В тот момент Парагвай занимал мои мысли и по другой причине. Я только что просмотрел местную газету. Ее первую полосу занимали в основном фотографии: девицы, добившиеся известности или, наоборот, попавшие в затруднительное положение. И... трупы. На самом крупном снимке было изображено тело молодого человека в истерзанной одежде, крови и заметных ожогах, которые остаются, если к коже приложили сигарету. Канадский журналист Майкл Кренфорд найден убитым в парагвайском городке Педро-Хуан-Кабальеро.

Этот городок находится на самой границе с Бразилией и широко известен как центр контрабанды, перевалочный пункт в международной торговле наркотиками, а также как самая крупная колония беглых нацистов. Именно там живет в последние годы врач-изувер Менгеле, получивший от диктатора Стресснера парагвайское гражданство. Конечно, не он один. Несмотря на вполне легальный статус, гитлеровские последыши стараются избегать особого внимания, и сколько-нибудь подробного описания быта и деятельности этого осколка «третьего рейха» в прессе не попадалось. Канадский журналист, по мнению газеты, пытался преодолеть кольцо защиты колонии и поплатился за это очень сурово. Парагвайская полиция, однако, напрочь отвергла эти предположения. Она характеризовала Кренфорда как обыкновенного пьяницу и бродягу, намекая, что он, видимо, связан с торговлей наркотиками, которая и довела его до беды. Версия в принципе возможная. Убийство, хотя и таинственное, для городка Педро-Хуан-Кабальеро — событие ничем из ряда вон не выходящее. Я бы тоже забыл о нем на другой день, когда бы не встреча на автобусной остановке.

В разговоре парагвайцев я услышал название пресловутого городка и не мог удержаться от искушения.
— Простите, вы не из Педро-Хуан-Кабальеро? — спросил я их.
— Нет, сеньор,— равнодушно ответил один.

Вместо «равнодушно» можно было сказать «невозмутимо» или «бесстрастно». Удивительна способность индейцев с их крупными, словно вырезанными из ствола кебрачо, чертами выразительных лиц сохранять деревянную невозмутимость.

Второй парагваец на минуту задержал на мне взгляд, и мой европейский вид вызвал у него интерес. Причину он мне под конец объяснил.
— А почему вы спрашиваете? Из-за убийства? — Он кивнул на газету.

Отвечаю, что я советский журналист. Это вроде бы их немного расшевелило. Но холодность в глазах осталась. Теперь я понимаю, что то было не предубеждение, естественное для людей, выросших в атмосфере тотальной антикоммунистической пропаганды, а недоверие. Оно было оправданным, это недоверие. Парагвайцы всегда вынуждены сохранять настороженность. За границами страны живет треть парагвайцев, причем люди, настроенные к режиму недружественно. А потому Стресснер организовал за рубежом густую сеть агентуры. В самом Парагвае пятьдесят тысяч стражей порядка, в том числе шестнадцать тысяч штатных агентов политического сыска и еще сотни тысяч информаторов, осведомителей. На гуарани их зовут «мбареты». Ими кишат и сопредельные территории. За последние годы шпионы Стресснера похитили в Аргентине около пятидесяти человек. Среди них — первый секретарь Парагвайской компартии Антонио Майдана и его соратник Эмилио Роа.

Вот почему незнакомый человек вызывает у парагвайцев естественное недоверие.

И для меня был элемент риска — они тоже могли оказаться сотрудниками департамента расследований, политической полиции Парагвая. А если они были не «мбареты», могли оказаться контрабандистами, фигурами в тех местах нередкими. Половина оборотного капитала Парагвая, как утверждают специалисты, занята на черном долларовом рынке. Перепродажа и переправка через границу, например, автомобилей, особенно ворованных,— целая отрасль парагвайской индустрии. Ей вообще свойственно экспортировать то, что она не производит. На контрабандной торговле, в том числе наркотиками, составила состояние правящая верхушка страны — тридцать пять генералов и сотни две полковников. Да и сам Стресснер нажил около миллиарда долларов отнюдь не трудами праведными. Контрабандистов на службе у парагвайского режима не меньше, чем полицейских.

Словом, с самого начала разговора недоверие было обоюдным. Вышло как-то само собой, что мы отодвинулись от остальных ожидающих и заговорили вполголоса. Второй парагваец, как мне кажется, все же допускал, что я тот, за кого себя выдаю.

— Если вас интересует, почему погиб канадец, — сказал он, — отвечу — потому, что действовал в одиночку. В Парагвае — это верная смерть. И дело не только в том, что у нацистов своя испытанная служба безопасности. Их тщательно охраняет парагвайская полиция.

Меня поразил не только смысл его слов, а и литературный испанский язык, который не вязался с его крестьянским обликом. Передо мной был явно начитанный и думающий человек. Это еще более подогрело мой профессиональный интерес. Что касается смысла разговора, то тут не было ничего нового. Стресснер — сам наполовину немец, а по убеждениям — родной брат фашистов. Беглецы из рейха, когда он три десятка лет назад захватил власть, помогли ему натренировать личную охрану и организовать всеобщую слежку за гражданами Парагвая. Эсэсовцев Руделя и Контрика, приближенных диктатора, опознали давно. Прямо в центре Асунсьона стоит шикарный клуб «Алеман» (по-испански «немец»), где соотечественники диктатора открыто щеголяют в гитлеровских мундирах со всеми регалиями и хором поют «Хорста Весселя».

— Не понимаю, — осторожно поддержал я беседу, — почему Кренфорд действовал так открыто и не принял никаких мер предосторожности? Выглядит это по меньшей мере наивно.

— Его могли обмануть, — вмешался другой парагваец. — Допустим, его подставила нацистам израильская разведка «Моссад». В Педро-Хуан-Кабальеро у нее есть свои люди для контактов с нацистами. Дружба сионистов с ними началась еще при Гитлере. Им нужны время от времени такие жертвы, чтобы поддерживать сионистские настроения у евреев и произраильские настроения у широкой публики на Западе. Не думаю, чтобы в стороне осталось и ЦРУ. Через американские руки прошли почти все гитлеровцы, кто сейчас устроился в Парагвае, и Соединенным Штатам они принесли присягу верности раньше, чем Стресснеру. Он получил фашистских инструкторов от ЦРУ, да и сам такой же слуга американцев, как и его присные.

На сей раз меня поразила уже не манера выражаться и не информация, а то, как этот человек открылся передо мною. Тогда я не сообразил, что мои расспросы лишь усугубляют их подозрение, будто я намерен пойти по следам канадца. Такая идея, безусловно, мне и в голову не могла прийти. Поэтому откровенность парагвайца меня насторожила, даже показалась провокационной. И я с иронией спросил:
— И что же, ни один добрый патриот не мог предупредить канадца, чтобы он не делал глупостей?
— А как вы это себе представляете? — собеседник посмотрел на меня холодно.— Едва он ступил на нашу землю, за ним стали следить в десять глаз. Он сел в такси, таксист — осведомитель. В гостинице все — от администратора до коридорного — осведомители полиции. На улице к нему не подойти. В немецком квартале — тем более. Потом нужно было к нему присмотреться, мы не могли рисковать. А он искал контактов только с сомнительными людьми. Да и не дали ему долго разгуливать по городу. Убрали ночью через несколько дней после приезда.

Кое-какое представление о том, чего стоит в Парагвае неосторожность, у меня было. Сколько безвестных патриотов расстреляно, разрублено на части, сброшено в воздухе с самолетов. Сколько прошло через застенки, испытав на себе чудовищные порождения патологической фантазии нацистов и «мбаретов»: «пилету» — корыто с нечистотами, куда пытаемого погружают, пока он не начнет захлебываться, «пикану» — пытку электрическим током, «эль сархенто» — семихвостную плетку. Сколько их пропадает в подземных казематах, где на полу стоит затхлая вода и не дают заснуть крысы. Сколько умирает медленной смертью в концлагерях, разбросанных по всей стране...

— В городе Кренфорда прозвали «одиноким кабальеро» — «одиноким рыцарем», — заметил второй парагваец. — То ли в насмешку — в Педро-Хуан-Кабальеро рыцарей мало. То ли из уважения. — Парагваец повернул голову на шум мотора. Оба махнули рукой и бросились к автобусу. Один крикнул:
— Не будь одиноким рыцарем! Не езди туда! Нельзя в одиночку!

Эти последние слова прояснили окончательно: это — борцы. Рискуя всем, подпольщики, несмотря на обоснованные подозрения, все же предупредили неизвестного человека, потому что был малейший шанс, что это человек честный, друг. Вера в человека при всей строгости конспирации, самоотверженная забота о товарище — вот, наверное, не последняя причина, почему партия в Парагвае пережила страшные преследования и продолжает действовать, растет. Чаще стала выходить газета парагвайских коммунистов «Аделанте», партия начала выпуск бюллетеня «Милитанте».

Недаром коммунистическую партию называют в Парагвае «кебрачо». По-испански это значит дерево «сломай топор».

Виталий Соболев, корр. Всесоюзного радио и телевидения — специально для «Вокруг света»

Тоба-маской требуют свою землю

Парагвай — единственная страна в Латинской Америке, где признаны два государственных языка, и один из них — гуарани. Индейский язык, на котором коренные обитатели здешних мест говорили искони. Факт этот всегда служил предметом особой гордости парагвайских властей и как бы доказывал, что в Парагвае нет индейской проблемы.

Проблема тем не менее существует. Точнее говоря — пока существует, ибо решают ее в Парагвае по-стресснеровски. Индейцев истребляют. На них охотятся — так перебили почти всех людей племени аче на северо-востоке страны. Делалось все это якобы для приобщения к цивилизации. «Цивилизованным» называется индеец, который одет, крещен, носит фамилию Родригес или Санчес и приучен к работе на земле. На чужой земле, которая еще вчера принадлежала племени. Поскольку аче, не понимая, что им желали добра, сопротивлялись, приходилось объяснять им цели и задачи нововведения доступными средствами — в основном пулей.

Чиновники, занимающиеся этой проблемой, не могут прийти к единому мнению о причинах индейского упорства. Одни предполагают, что у аче просто нет понятия о частной собственности и, значит, они не готовы к жизни в цивилизованном обществе. Другие пришли к выводу, что индейцы по темноте все еще считают землю своей. Но тем не менее в обоих случаях все согласны в том, что аче нужно учить уму-разуму.

Поскольку информация о воспитательных мерах парагвайских властей вышла за пределы страны (См. журнал «Вокруг света» № 8 за 1974 год — «Последние из аче» и № 12 за 1976 год — «Охота на индейцев».), те стали действовать осторожнее. Для начала сделали все, чтобы нежелательные люди вообще не попадали в колонии для аче. А затем перешли к методам если не более гуманным, то менее шумным.

Племя тоба-маской проживает на другом от аче конце страны — в центре провинции Чако. Земли там плодородные, но долгое время оставались неосвоенными. И индейцы тоба-маской жили довольно спокойно. При этом они ведать не ведали, что еще в 1800 году их земли приобрела компания «Карлос Касадо».

Через какие-то сто восемьдесят лет компании потребовались именно эти земли в районе Касанильо. Появились землемеры, техники, и старейшинам племени объявили, что им следует освободить чужую собственность от нежелательного присутствия. Индейцы пытались воспротивиться, а поскольку многолетнее соприкосновение с цивилизацией не прошло для них бесследно и чему-то они научились, обратились в суд. Казалось, что дело оборачивается не так уж и плохо: документы на право владения составлены были основателем компании Карлосом Касадо не очень грамотно, нашлись неточности, и суд объявил земли «спорными». И хотя это не могло удовлетворить индейцев полностью, в специфических парагвайских условиях такое решение можно было считать почти положительным.

И тогда в дело вмешался «мубурувичи» («великий вождь», как положено его называть на гуарани) Альфредо Стресснер. Закон действительно есть закон — даже в Парагвае. Но издавать законы, изменять их и отменять может президент, который никогда не задумается сделать это, если сочтет удобным. Стресснер конфисковал двадцать пять тысяч акров плодородной земли в Касанильо. И тем положил конец делу о «спорных землях». Они стали бесспорными.

Через день после конфискации индейцы заняли территорию, разрушили геодезические знаки и сожгли барак, где жили техники и строители. Утром следующего дня прибыли армейские грузовики, солдаты погрузили в них всех триста пятьдесят тоба-маской. При этом они прикладами избивали индейцев без различия пола и возраста. Грузовики отвезли племя на девяносто шесть километров к западу в засушливую местность, именуемую на картах «Километро дос вейнте» — «Двести двадцатый километр». Тут индейцев выгрузили и посоветовали назад не возвращаться.

В правительственных газетах акция рассматривалась как весьма гуманная: могли же непокорных и перебить, а ведь оставили жить. Это первое. А второе умилило и того больше: перед тем как индейцев перевезти, саперная часть построила для них несколько бараков из рифленого железа.

Земля на «Километре» оказалась неплодородной, запасы продовольствия кончились, и уже через три недели пятеро индейцев умерли от голода. Для племени в триста пятьдесят человек это весьма ощутимая потеря. При таком темпе от тоба-маской довольно скоро не останется ни одного человека.

Ни власти, ни компанию «Карлос Касадо» это не смущает: они сделали для блага племени все, что было в их силах. А если тоба-маской оказались неспособными выстоять в трудных условиях — это их дело. Значит, не готовы еще к жизни в цивилизованном обществе. И, кроме них, в этом не виноват никто.

Ну, кто теперь сможет обвинить режим в том, что он решает индейскую проблему только пулей?

Л. Минц

Просмотров: 6251