Дом у кромки неба

01 июля 1983 года, 00:00

Дом у кромки неба

Лошади опустили головы, часто трогая губами быструю вспененную воду реки. Потом они вразнобой процокали копытами по дну Большой Хатипары и, сбивая вьюками капли дождя с огромных листьев подбела, похожих на уши слонов, полезли вверх. Мой проводник, научный сотрудник Тебердинского заповедника Григорий Яковлевич Бобырь, заметил:
— Тут и начинается медвежье царство!..

Сказал, и мы двинулись дальше. Внизу оставались просторные долины. Их сменяла штыковая отточенность елей и скал. Тропа горбится, крутой ломаной забирает в небо, время от времени краснея цифрами табличек, закрепленных на неохватных соснах: 1700, 1800... 2000...

Григорий Бобырь наметанным глазом схватывает следы, оставленные бурым хозяином.

Вот присела у тропы, поникла, темнея обломанной верхушкой, окладистая груша-дичок. Значит, недавно, скорее вечером, взобрался на нее косолапый и пировал всласть: сломает ветку, смахнет с нее груши в пасть и сладко зачавкает. Покончив с веткой, сунет ее под себя, примнет, чтобы сидеть барином, и примется за следующую. А чтобы оставить память того пира и отвадить непрошеных гостей от своего участка, встанет медведь на задние лапы, хватит передними по молодой сосенке, и засветится деревце разодранным боком, потекут тягучие смолистые слезы.

Но у Григория Яковлевича есть своя догадка на сей счет: не только и не столько для соперников оставляет зверь эти задиры на стволах, — они для мохнатой подруги, которая вешними днями мая или в теплую пору июня отыщет его по тем следам-метам. Встречаются они обычно через год, через год же обновляются и задиры на стволах.

Не ленится медведь, добывая пищу, «бить поклоны» и земле со всем, что в ней шевелится, живет, ползает. Подойдет к старому камню, по макушку вросшему в землю, наклонится, словно прислушивается, и вдруг единым махом вырвет, опрокинет сутулую глыбу. И не успеет потаенный, норный народец, прятавшийся под ней и оглушенный светом, кинуться врассыпную, как окажется в медвежьей пасти. Вот и сейчас: среди предзимней наготы альпийских лугов нет-нет да и мелькнут вывернутые камни, замершие над темными, разоренными лунками. Отсюда и бытует у местных егерей да окрестных охотников присловье: медведь «камни сушит».

Бобырь на минуту останавливается, поджидая меня с моим гнедым, а потом, взяв своего Свана под уздцы, летящей походкой поднимается по крутой тропе. Недаром говорят о нем: ходок редкий — и коня уморит!

Не сразу сладилась, определилась судьба этого веселого, стремительного человека.
— У меня, — шутит он, — две биографии. Первая — приблизительная, как костюм до первой примерки, а вторая...— И уже серьезно заключил: — Вторая — окончательная.

Конь привычно торопится за ним, высекая подковами искры, и в перестуке копыт как бы складывается: «Из-бер-баш... Из-бер-баш... Из-бер-баш...»

Память Бобыря послушно выхватывает из той, первой, биографии Избербаш, город между морем и горами, ослепшие от солнца берега озера Папас и торопливый лет уток над утренними камышами. А потом резкий поворот ствола наперерез летящей утке и долгое, уже безжизненное падение сорванного выстрелом птичьего тела...

Когда отзвучал последний школьный звонок, родители сказали:
— Шататься с ружьем — это не дело. Выбирай что-нибудь посерьезнее.

И он выбрал индустриальный техникум в Днепропетровске и специальность энергетика, а после службы на флоте поступил в Криворожский горнорудный институт. Потом был Средний Урал и горно-обогатительная фабрика, на которой изготовляли окатыши — сырье для металлургической промышленности.

Но все равно неодолимо манил лес с теснотой стволов и густыми, словно отвердевшими туманами, со зверьем и птицей и укромными лесными полянами, где полыхали в летнюю пору ягодные пожары. И снова появилось в его квартире ружье, а в числе близких знакомых — заядлый охотник дядя Степан, не раз ходивший на медведя. Благодаря ему и оказался Бобырь в один морозный январский день на заброшенной лесосеке...

Шли долго. Наконец Степан остановился.
— Там... — Охотник показал на поваленную сосенку, придавленную сугробами. Из чуть заметного отверстия с желтоватым оттаявшим снегом по краям лениво сочился наружу парок.
— Там он, — повторил Степан, и его давнишний приятель Прохорыч согласно кивнул. — Будем подымать...

Из ствола лежавшей неподалеку молодой осины вытесали длинную жердь, и Бобырь с застучавшим вдруг сердцем двинулся к берлоге.

Медленно, как бы меряя глубину в протоке, сунул жердь в отверстие. Прошло несколько секунд зловещей тишины, и вдруг сугроб взорвался, брызнул во все стороны белыми осколками. Огромная темная туша выметнулась из берлоги и с рявканьем пронеслась мимо охотников. Вдогонку хлестнули выстрелы...

Медведь шел весь день под злой собачий лай. И только когда тайга уже добирала последние лучи солнца, охотники увидели его. Зверь лежал на снегу под деревьями и хрипло рычал. Уже осипшая от лая собака бросилась на зверя, но каждый раз, не сделав последнего прыжка, яростно хватала зубами окровавленный снег и отскакивала. Тогда охотники разделились. Бобырь остался метрах в ста от медведя, а Степан и Прохорыч стали заходить с боков, и, дождавшись, когда зверь, отгоняя лайку, двинул корпусом, Прохорыч выцелил его открывшийся левый бок и выстрелил. Все было кончено.

После той охоты что-то в Бобыре повернулось. Ночами с необъяснимым постоянством возникал перед его закрытыми глазами тот холм с заснеженными елями, а под ними с каким-то безнадежным напряжением поднимал голову раненый медведь...

Вскоре Григорий Яковлевич Бобырь принял решение, переменившее его судьбу. Подал заявление на заочный факультет Всесоюзного сельхозинститута по специальности охотоведение и после его окончания приехал в Тебердинский заповедник.

...Между тем тропа отвесно ввинтилась в облака, пришлось снова спешиться и дальше вести лошадей в поводу. Вскоре на самом краю каменной кручи возникла крошечная избушка. Расседлав и стреножив лошадей, начинаем готовить нехитрый ужин. К ночи печь играла ровным огнем, золотые стружки пламени густо облепили поленья. Григорий Яковлевич, разомлев от тепла и чая, заметил:
— Летом 80-го года тут такое творилось...— и рассказал, как спасали эту избушку.

...Около 16 часов лесник обхода Еременчуков заметил над Малой Хатипарой высокий столб дыма. Прискакав на кордон, связался по рации с управлением заповедника; в лабораторном корпусе сразу завыла сирена.

Григорий Яковлевич, только вернувшийся с полевого маршрута, наспех оделся и выскочил из дома. К конторе уже бежали люди. Противопожарная группа, разобрав ранцевые опрыскиватели и навьючив лошадей, бегом двинулась к месту пожара — двенадцать километров горной тропы.

Когда прибыли на кордон, у Бобыря екнуло сердце: дым поднимался в районе избушки. С ледников рванул штормовой ветер, и лесник озабоченно поднял голову:
— Скорей, ребята! Огонь теперь не пешком, верхом поскачет!

Но все и так почти бежали. Слышно было только частое дыхание людей да изредка стук камня, сорванного копытом, — и сразу нервный всхрап лошади.

Прошли еще с километр и тут увидели огонь. Неровной красной дугой он охватывал подножие каменного сброса, на краю которого стояла избушка. Огонь, не в силах одолеть отвес скалы, шел в обход, карабкаясь по склону.

Лесник облегченно перевел дух:
— Успели! Пока еще подстилка горит, не деревья! Ветер-то сверху на огонь давит, не пускает! — Потом скомандовал: — Сметай хвою! Делай полосу!

Огонь на флангах начал стихать. Но в одном месте все-таки дотянулся до гребня скалы и со зловещим шипением двинулся к избушке. Тогда подоспевший с лаборантом Бобырь вспомнил старое таежное правило: «гаси огонь огнем». Смочив стены избушки водой, он отбежал на несколько метров и чиркнул спичкой, потом еще и еще. Хвоя быстро зажглась, и ветер с треском понес пламя вниз, оставляя позади черную спасительную полосу. Две стены огня сшиблись, подняв тучи искр, но гореть вокруг уже было нечему, и пожар стал стихать. Залили, а потом и засыпали землей последние дымящиеся пятна золы...

Избушку эту построили из-за особенностей миграции медведя. Все существовавшие ранее методы учета здесь не подходили. Пробовали складывать места залегания медведей в берлоги. Но, как правило, звериный барометр вовремя подскажет медведю срок наступления ненастья, и он уйдет в тишину берлоги, прежде чем первые снежные хлопья закружатся над склонами. Уйдет как в воду нырнет, не оставив никаких следов. Есть и другой метод: определение и замер следов, что дает возможность установить индивидуальный участок зверя. Но в летнюю пору много не намеришь: на хребтах — камень скальных выходов, в лесу и на полянах — подстилка из хвои и молодой травы — они скрывают следы, как бы надевают на медведя шапку-невидимку, и он исчезает, словно растворяется в беспредельности леса и гор.

Пытались, наконец, считать следы медведей, недавно вышедших из берлог. Но на прогреваемых склонах и в долинах снег тает еще до выхода медведя из берлоги, и следов не видно. В верховьях же долин копятся к весне многометровые снега — ни пройти, ни проехать, — да и чуткие лавины могут в любую секунду сорваться вниз от звериного рева или человеческого голоса — и горе тому, кто окажется на их пути...

Вот тогда и родился еще один метод, проверенный практикой семи лет постоянных наблюдений, — зрительный подсчет медведей на открытых местах, в верховьях ущелий. У одного из таких мест и была поставлена избушка.

С первыми майскими днями начинается для работников заповедника горячая пора: все научные сотрудники — зоологи, лаборанты и егеря выходят на заранее определенные рубежи у верхней границы леса и начинают наблюдения: какого числа, в какое время, откуда и куда шел зверь, какой величины и окраски. Не забудут посмотреть и следовые «наброды»: поеди, обкусанные ветки, перевернутые камни и пни, разоренные муравейники, до которых так охоч хозяин леса. Постепенно, строка за строкой складывается медвежья биография.

Сейчас, после семи с лишним лет наблюдений — за эти годы было 150 личных встреч с медведями! — Бобырю удалось собрать достаточно полные сведения о жизни зверя в условиях гор Кавказа. И выходит по тем данным, что одна из особенностей поведения кавказского медведя — перемещение его по высотным поясам в поисках корма.

Во второй половине марта тронутся с южных склонов снега, громкой водой обрушатся в долины, и, разбуженные этим шумом, заворочаются, выйдут из берлог медведи. Погревшись на солнышке и поймав ноздрями ветер, долго будут искать в нем сладкие запахи молодой травы или набухающих соками кореньев. Одних этот ветер приведет в буковый лес, где в прошлогодней листве немало укрыто трехгранных, будто крытых темным лаком орешков. Другие выберут южные лесные склоны, где на пригревах уже густо лезет ранняя зелень. Но большинство идет к лавинным выносам. Там, в многометровой снежной толще, погребены попавшие в лавину туры и серны...

Не прочь косолапый и поохотиться в эту пору за турами и сернами, когда они спускаются в лесной пояс за первой зеленью. Понимая, что не ему тягаться с ними по скалам да осыпям, медведь старается отрезать стадо от скальных участков и попытать счастья в чистом поле. При этом зверь хитрит, с равнодушным видом начинает бродить возле стада, постепенно, шаг за шагом, подбираясь к нему на верный бросок. Но вот расстояние сокращается до восьмидесяти метров, и крайние животные — сторожа, давно уже взявшие медведя «на прицел», резким свистом поднимают стадо, которое уходит на ближайшую скалу. Медведь, добежав до скального отвеса и застонав от досады, бросается в обход. Но теперь уже все стадо начеку и, точно определив направление медвежьего броска, поднимается на следующую террасу. Так повторяется несколько раз, пока стадо не уйдет на недоступные для медведя скальные участки.

И все-таки случается — голод погонит туров или серн с одного хребта на другой через снежники скальных цирков, седловины хребтов, верховья речных долин, заваленных еще снегами, и тут медведь их настигает.

Но придет май, зазвенит в лилово-белые колокольца шафранов и бессмертников, и косолапый двинется на лесные поляны у верхней границы леса, на субальпийские луга и лавинные русла. «И тут он крепко стоит, до самого июля», — говорят егеря. А когда в июле начнет зверь «менять зиму на лето» и мхом-бородачом повиснет на нем старая ослабевшая шерсть, уже не спасая от докучных мух и слепней, поднимется он еще выше — на альпийские луга, где набравший силу ветер, падающий с ледников, сдувает надоедливых насекомых.

Привольно тут медведю. Еды вдоволь, а станет жарко — переберется на снежники, длинными языками замершие среди скал, или, смяв штилевую гладь голубой воды, будет купаться в высокогорных озерах. Когда же лето повернет на закат и задрожат над ночными горами августовские звезды, медведь простится с поднебесным простором альпийских лугов, где начинают засыпать травы, и спустится в нижний пояс леса. Тут с конца июля, а у верхнего пояса — до конца сентября зреют, набираются тугого румянца ягоды малины, брусники, темно светятся нитки смородины, кругло выпирают из зеленых еще воротников коричневые орехи лещины, и медово пахнут тронутые ранними ночными холодами россыпи диких яблок, груш, слив. И затаится, притихнет тогда лес сверху донизу от медвежьего набега, от жадного урчания, от треска веток...

Так и кочует медвежий род от земли к небу и от неба к земле, неспешно собирая свою дань с леса и лугов, вслед за ним круглый год выходит на звериную тропу Григорий Яковлевич Бобырь, и случается при этом всякое, иногда на предельной грани риска, возле самой беды.

...Июльский день давно распахнул свои ворота, и солнце распугало все тени. Снизу, от самой границы леса, изредка доносились крики альпийских галок и тянуло разогретой хвоей, а здесь, у ледников, стояла тишина.

Сопровождавший Бобыря лесник Саня Малышев тронул его за плечо: «Смотрите!»

На белом склоне снежника показались и стали медленно приближаться четыре темные точки. Бобырь поднял бинокль — медведи.

Они спустились к скале, поросшей зеленью, и медведица ткнулась мордой в траву, набираясь соков для своего голодного тела, кормившего трех малышей, а медвежата затеяли возню.

Бобырь бросил полевую сумку егерю и, схватив фотоаппарат, начал торопливо спускаться по снежнику к медведям. Но подтаявший снег не держал, проседая, с громким шорохом катился вниз. Григорий Яковлевич перебежал на осыпь, но теперь загремели, заскользили по склону плитки сланца. Медвежата насторожились и, заметив Бобыря, скрылись за скалой. А он, понимая, что упускает редкие кадры, прыгнул на снежник и, набирая с отвеса бешеную скорость, понесся вниз.
Тут-то из-за скалы и выросла медведица.

Бобырь, уже не в силах что-либо изменить, летел прямо к скале. Медведица, опершись передними лапами на каменную полку, стояла и недобро ждала. Когда до нее осталось несколько метров, Бобыря вынесло на полосу осыпи и швырнуло на спину. Медведицу осыпал град камней. Она яростно рявкнула и бросилась... вслед за убегавшими вверх по соседнему снежнику медвежатами.

Бобырь открыл глаза, выплюнул изо рта несколько камешков и медленно встал на ватные ноги. Пробормотал: «Будем считать — пожалела».

...Время давно перевалило за полночь, и последние остывающие угли метят пол трепетными бликами. Стелем на нары подсохшие дождевики и куртки, в изголовье кладем седла, и Бобырь говорит:
— Неожиданный зверь. Не всегда угадаешь, как поступит. Тем более что зрение у него сравнительно слабое и в сумерках его порой подводит. Помню, здесь, на Малой Хатипаре...

...Вечерело, и остывающий воздух все острее пах сыростью, землей, хвоей. Бобырь лежал под корневым выворотом сосны и ждал. Тот медведь всегда приходил на закате. Скользящим, почти кошачьим движением он теснил кривые березки и бесшумно появлялся у скалы. Потом спускался к ручью, где набиралась росою высокая трава, или, одолев седловину хребта, с хрустом начинал мочалить стебли борщевника в соседнем распадке.

Он появился, когда солнце уже задевало боками край горы. Спугнув кабанов, кормившихся у ручья, медведь обнюхал их следы и стал подниматься по склону в сторону Бобыря. В этот момент на хребет вылетело и затанцевало, то смыкаясь, то дробясь на фоне багрового солнечного диска, стадо серн, и Григорий Яковлевич поспешно достал бинокль. Когда же от темноты стало ломить глаза, он не увидел, а скорее почувствовал, как в метрах двадцати заходили ветки кустов, и подумал было удивленно: «Кого это несет?» Кусты раздвинулись, и он понял — медведь. Зверь медленно переходил поле надвигающегося тумана, становясь все ближе, крупнее, словно глыба, обтекаемая пенной рекой, и Бобырь, как в тягостном сне, завороженно смотрел на него, еще не зная, что сделает медведь в следующую минуту.

Бобырь приподнялся, встал на колени. Медведь на мгновение остановился и снова, как бы примериваясь, двинулся к нему. Григорий Яковлевич бессознательно схватился рукой за чехол, в котором висел перочинный нож. Зверь замер, вытянул морду в его сторону, понюхал воздух и опять направился к Бобырю. Их разделяло метров шесть, когда Григорий Яковлевич вскочил на ноги, но медведь все тем же прицеливающимся шагом продолжал движение. Бобырь, сам не зная зачем, лихорадочно начал считать про себя метры: «Пять, четыре, три...» Когда осталось полтора, в мозгу вяло проскочило: «Все...» Он не успел больше ни о чем подумать, потому что резкий хруст ветки, сломленной медведем, бросил его тело вперед. Бобырь закричал и сделал стремительный выпад навстречу медведю. Тот ошалело фыркнул, отпрыгнул в сторону и, зацепившись за ствол небольшой березки, перевалившись через нее задом, круша кусты, ринулся в лес.

Тогда Бобырь сел на ствол, отер вспотевший лоб и, вдруг вспомнив, как нелепо медведь кувыркнулся через березу, начал хохотать, все еще стискивая ладонью колодку перочинного ножа...

Мы провели в избушке несколько дней. Возвращаясь с наблюдений, Бобырь садился у семилинейной лампы и делал долгие записи в дневнике. И вот настало наше последнее утро. Рассвет будто прислонился к окошку, обметая стекла белым светом. Было в нем что-то яркое и неожиданное, даже опасное. И, словно угадав мои мысли, резко встал с нар Григорий Яковлевич, начал торопливо натягивать непросохшие сапоги:
— Снегопад! Тропу заносит!

Он рывком открыл дверь. Лошади пришли к самой избушке и стояли понурившись под елью. Бобырь ступил за порог, провалившись в сугроб по голенища. А снег огромными хлопьями кружил над лесом, засыпая избушку, деревья и косые холсты альпийских лугов.

Мы бегом выносим вьюки, седлаем коней и, держа их в поводу, выходим к опушке. Тропы уже нет. Есть только валуны, ушедшие по плечи в снег. Григорий Яковлевич идет впереди со своим Сваном.

Покрываясь испариной, месим снег, собирая силы для броска через самый опасный участок, где тропа лепится по голому крутому склону, оставляя полладошки земли, куда можно ступать. Вот и этот участок. Бобырь, разгребая снег ногой, ищет карниз. Потом, определив направление, крепче берет повод и разом посылает тело вперед: «Пошел!..»

Потом мы снова спешим, почти бежим по крутогору, уходя от снежного плена. Мелькают в обратном порядке указатели высоты, и наконец, словно разогретый нашим бегом, потеплевший воздух плавит снег, переполняя желоб тропы бегущей водой, а лес — шорохом и звоном.

Через два часа мы добираемся до усадьбы заповедника и прощаемся. Я иду в гостиницу, а Бобырь, гремя негнущимся плащом, возвращается домой.

Через несколько дней он снова уйдет в горы, в который раз будет преодолевать крутизну троп и напряжение высоты, чтобы увидеть и понять еще одну тайну медвежьей жизни.

Тебердинский заповедник

А. Суханов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 3929