Сказки с берегов Тезы

01 июля 1983 года, 00:00

Сказки с берегов ТезыИз Москвы до Холуя, что в Ивановской области, километров четыреста. Издавна стоит Холуй на русской земле, есть о нем упоминание еще в рукописях XV столетия. Когда-то там было родовое имение князя Дмитрия Пожарского. Испокон веков не менял Холуй свое имя, но откуда пришло оно? Откроем «Толковый словарь живого великорусского языка» В. Даля: «Холуй, халуй... — сор, дрязг, нанос от разлива, коими заволакиваются луга». Но старший художник Холуйской фабрики художественной лаковой миниатюры Владимир Андреевич Белов, заслуженный художник РСФСР, толкует понятие «холуй» расширительно: «Это ведь не только нанос от разлива, это и сами разливы, и те малозаметные в половодье течения, которые прокладывают себе путь в новом месте, подлаживаясь к изменившемуся руслу. В таких протоках, холуях, удобно было ставить рыболовную снасть — ее называли «холуйник». Отсюда, верно, и древнее название поселка. А уж значительно позже родилось и слово «холуй» — вертлявый, угодливый человек, не имеющий собственного мнения. Но это уже более позднее слово...»

Холуй лежит на берегу реки Тезы. Издали заметны высокие купола Троицкой церкви и — среди россыпи домов — солидное из светлого кирпича здание фабрики. Церковь, вчерашний день Холуя, напоминает, что местные мастера в старину были известны как иконописцы. Когда Карамзин отправил по просьбе Гете в Веймар образцы русского иконописного письма, в посылке лежали и две холуйские работы. В XIX веке здесь начали писать массовую, расхожую икону — небольшого формата, написанную незамысловато, но вполне профессионально. Потом иконы начали золотить так называемым «чеканым узором» — с тиснением. Особенно ярко расписывалось обрамление, воспроизводящее орнамент, характерный для эмали.

Сейчас на фабрике имеется небольшая комнатка, где находятся иконы, собранные энтузиастами в двадцатых-тридцатых годах. Фабрика приютила коллекцию, но у нее нет ни сил, ни возможности описать и каталогизировать ее. Вот закончится ремонт в Холуйском музее — найдется здесь место и иконам.

После Октябрьской революции богомазы Ивановской области начали пробовать себя в росписи различных изделий. Первыми нашли путь к новому лаковому промыслу живописцы Мстеры, за ними палешане. Палеху повезло, уже первое поколение художников по лаку дало такие самородные таланты, как Голиков, Баканов, Зиновьев, их искусство было высоко оценено Максимом Горьким. Его стараниями Палех был причислен к Художественному фонду, что означает: каждый палешанин — лицо творчески самостоятельное. В то же время Холуй, Мстера, Федоскино по-прежнему относятся к Министерству местной промышленности. В Холуе только тридцать человек — «творцы», которые создают новые вещи для выставок, музеев, научно-исследовательского института народных художественных промыслов, образцы для самой фабрики. Еще сто двадцать художников повторяют эти мотивы. Но «исполнитель» может не только писать один из более чем трехсот пятидесяти сюжетов, он может творчески их перерабатывать.

Если холуйской иконе лет четыреста, то холуйский лак относительно молод: ему полвека.

Сохранились ли в холуйской миниатюре традиции иконописи? Когда смотришь на праздничные, подчеркнуто декоративные коробочки, на веселую пляску зеленых, красных, желтых тонов, на смелое обращение к новаторским сюжетам (в Холуе уже пробовали положить на лак и спорт и балет), видишь, что Холуй, конечно же, искусство современное. Да и знаток лаковой миниатюры Павел Корин подчеркивал, что «основоположники искусства Холуя проявили себя как искатели прекрасного в новой жизни». Но стоит вглядеться в крепко слаженную композицию, в тонкую проработку деталей, отметить традиционные для иконописи красно-коричневые, желто-зеленые и темно-синие тона, искусный золотой орнамент, как начинаешь понимать, что древняя иконопись живет в сегодняшней миниатюре своим отточенным мастерством, взвешенным равновесием тонов, психологичностью ...

Я беседую с главным художником фабрики Борисом Кирилловичем Новоселовым, когда в кабинет входят трое. Невысокий юноша мне уже знаком, это художник Сергей Теплов. Сергей говорит:
— Борис Кириллович, вот отец и жена приехали, можно я покажу им фабрику?
— Пожалуйста, Сережа.

Но Теплов-старший не спешит покинуть кабинет:
— Как мой сын, справляется? Ведь вот — кончил в Иванове художественное училище, направили на хорошее место, так нет, заупрямился: хочу изучить лаковую миниатюру. В Холуе. Там, говорит, любую новую идею примут — лишь бы интересно да мастеровито.

Новоселов улыбается:
— Мы действительно народ вольный, это Сережа верно подметил. Еще в грамоте царя Алексея Михайловича говорилось: «В сельце Холуй поселяне пишут святые иконы без всякого рассуждения и страха».

Палех — признанный центр лаковой миниатюры — скорее тяготеет к символу, к условности; Холуй же ближе к человеку, к реальности. Да и по цвету есть разница: Палех предпочитает черный фон, в Холуе пишут по белому и по цветному. Там боятся «размыть» традицию, мы же считаем: пусть молодые художники пробуют себя в Холуе, у него диапазон широкий, всем места хватит.

Ваш Сережа работает уверенно, смело. А кто жена, врач? Ну и прекрасно, пусть к нам переезжает. Мы вон сколько квартир строим. И миниатюра будет писаться совсем с другим настроением, когда жена рядом.

— Ну уж и с настроением? Новоселов горячится:
— Именно так. В миниатюре отражается и твой темперамент, и солнечное утро, и вчерашняя размолвка с другом. Картина — существо живое, она вбирает в себя биотоки человека и, можно сказать, имеет собственное биологическое поле. Мы это ощущаем на каждом шагу. Вот, скажем, одна из главных наших проблем — образцы; старые приходят в негодность, новых не хватает. Федоскинцы попытались делать цветные фотографии и с них писать копии. Это не для нас. Фотография мертва. Если же у тебя дома шкатулка, писанная с живого образца, она как будто связана невидимыми нитями с оригиналом, в котором живет душа художника. Вот посмотрите, как работают художники, сами убедитесь...

Тешюв-отец — потомственный рабочий машиностроительного завода, человек основательный, он все хочет знать от «а» до «я». И мы вместе отправляемся по цехам. Сопровождает нас Владимир Андреевич Белов.

На первом этаже — заготовительные цеха. Здесь листы красноватого картона смазывают клеем, обматывают вокруг шаблона и такой «навив» кладут под пресс. Спрессованный картон — это и есть папье-маше, по которому (а вовсе не по дереву, как думают иногда) пишут лаковую миниатюру. В заготовительных цехах делают шкатулки, пудреницы, портсигары, коробки, пластины — в Холуе в работе больше шестидесяти видов изделий. Заготовку грунтуют смесью сажи и глины. Глина — с берегов Тезы, знаменитая своим качеством, за ней сам Палех сюда жалует.

На втором этаже сидят художники. На столах — большие, яркие лампы с лупой, чашечки с красками, кисти. Краски готовят, «творят», как здесь говорят, художники сами: растирают сухой пигмент эмульсией на яичном желтке. И кисти готовят сами — ведь горстку волосков, полученную со склада, надо еще превратить в надежный инструмент для письма: выдернуть лишние волоски, подровнять края.

Под рукой у художника и другие инструменты: каменная ступка — курант, птичье крыло или заячья лапка, которыми смахивают пемзу, собачий или лучше волчий зуб (на худой конец, зуб теленка) — ими полируют золото.

Владимир Андреевич подходит к Оксане Гусак, молодой художнице из экспериментальной творческой группы, и рассматривает почти готовую шкатулку — «В гостях у царя Салтана». Она создавалась, конечно, не один день, и я видел, как это происходило.

Сначала Оксана выбрала с Беловым из многих набросков эскиз и попробовала различные сочетания цветов. И только тогда приступила к работе по поверхности шкатулки. Черный фон покрыла белилами, потом наложила основные пятна: сначала все зеленые, потом красные, затем желтые. Лишь под конец прошлась золотом. Краски накладываются в несколько слоев, более густые тона как бы растекаются от основного водораздела, называемого ч пробелом». Миниатюра приобретает рельефность и воздушность. При работе с миниатюрой есть одна принципиальная трудность — выписать все детали и в то же время не растерять целостность композиции. Оксане это удалось — картина очень цельная, и в то же время хочется рассматривать каждый фрагмент.

Вся сцена обрамлена орнаментом из золотых белок, сцепившихся хвостами.
— Самое трудное — придумать композицию и детали, а писать миниатюру меня в школе научили, — говорит художница.

Оксана, как и почти все здешние художники, — выпускница Холуйской художественной школы, созданной сорок с лишним лет назад. Самая война, декабрь 1942-го, а в Совете Министров РСФСР подписывается постановление об учреждении в поселке художественной школы лаковой миниатюры. Питомцам этой школы обязан Холуй своей сегодняшней славой. Молодые мастера Виктор Елкин, Володя Седов — лауреаты премии Ленинского комсомола.

Художественный совет фабрики собирается каждую неделю и рассматривает новые работы. Сегодня как раз обсуждают шкатулку Оксаны Гусак. По мне — и придраться не к чему, но вот слово берет один из опытнейших художников, Николай Николаевич Денисов:
— Работа хорошая, но вот квадрат стола как-то выпирает...

А ведь точно — выпирает, как это я сразу не заметил?
Не удержался от замечания и Белов:
— Говорил я тебе, Оксана, поправлял, а все же Салтан получился недостаточно пластичным: он ведь сердцем чует, что гости — с вестями от родного сына, и весь устремляется к ним...

И все это они требуют от небольшой, с ладонь, миниатюры!
Председатель совета директор фабрики Анатолий Александрович Каморин считает, что самовар, который держит Бабариха,— неуместен, самовары известны со средины XVIII века. Точно называются даты и мастерские в Туле, где их делали.

Все члены художественного совета находят, что работа по реалиям слишком напоминает двор царя Алексея Михайловича, а пушкинские сказки должны быть как бы вне времени.

Так же, надо сказать, придирчиво старший мастер и главный художник осматривают «массовку» (массовую продукцию). Все оценки даются мгновенно, с одного взгляда на миниатюру, в которой тысяча деталей. Кажется, будто в голове у художественного контролера точнейшая фотография образца, сотен образцов, и копия сверяется с оригиналом сразу и безошибочно.

К счастью, нарисованное темперной краской всегда легко снять, подправить, переделать. Лишь когда работа окончательно принята, ее раз за разом покрывают лаком — «лачат», подогревая в сушительных печах до температуры около 60 градусов. Только лак придает миниатюре законченность, навечно фиксируя рисунок. Потом изделие полируют. Почти каждый второй художник на фабрике — женщина. Любопытно, ведь раньше миниатюру делали одни мужчины.

— Удивительно другое, — замечает Белов, — что прежде без женщин обходились. Миниатюра ведь — искусство тонкое, прилежное. Да и фантазия у женщин богатая... Вот Оксану мы хоть и критиковали на совете, а ведь хорошо работает!

Мы стоим с Беловым на бревенчатом мосту и смотрим на спокойную, ленивую Тезу, которая вроде бы без труда умещается в своих берегах; правый берег совсем отлогий, через каждые пятьдесят метров на нем чернеет лодка, другой — чуть повыше. Но в апреле — мае Теза подминает под себя оба берега, и люди отправляются на работу, в столовую, в магазин на лодках. Весной в Холуе без челнока, что зимой без рукавиц, делать нечего.

В 1979 году река поднялась до самой фабрики, в кабинете директора воды было по щиколотку. Миша Печкин, художник и хранитель богатой библиотеки при фабрике, вынужден был вывезти часть книг. Вывозил на лодке, спасая от буйной весенней Тезы монографии по Возрождению и малым голландцам.

А иконы куда денешь? Пострадали они той весной, их теперь реставрировать бы надо. Да только реставрация дело тонкое, специальное, на фабрике минуты свободной нет, план жмет, шутка ли, шестьсот тысяч рублей. И все золотом: холуйский лак идет во Францию, Италию, Западную Германию, Америку. «Вот если бы фабрика принадлежала Художественному фонду...» — высказывали художники заветную мысль.

— Владимир Андреевич, я видел ваши работы «Ермак» и «Андрей Рублев». А новые есть?
— Да когда же? Днем на фабрике, с учениками вожусь, потом готовим с Печкиным вечера по истории живописи да на огороде еще картошка не копана...

Владимир Андреевич лукавил, я видел у него дома множество эскизов, посвященных древнему Киеву. Но, видно, еще не пришла пора говорить об этом.

...Автобус из Холуя уходит в шесть утра. Я вглядываюсь в непроглядную тьму, жду появления света фар на том берегу. И вдруг значительно выше, по черной доске горизонта, внезапно ложится смелый и широкий зеленый мазок, за ним алый и, наконец, желтый и золотой — это поднимается солнце.

Холуй, Ивановская область

Г. Гаев | Фото В. Антонова

Просмотров: 6324