Первый салют Великой Отечественной

01 июля 1983 года, 00:00

Первый салют Великой Отечественной. Николай Шишкин (второй слева) уже в звании капитана, командир батареи, вместе со своими роевыми товарищами. Снимок сделан в 1944 году.

Июль 1943-го. После выгрузки в Козельске нашему 1545-му тяжелому самоходно-артиллерийскому полку, входившему в состав 4-й танковой армии, приказано сосредоточиться где-то поблизости от линии фронта.

В те дни нам было известно только то, что южнее — на Курском направлении — враг, сосредоточив огромные силы, в начале июля перешел в наступление. В ожесточенных оборонительных боях советские войска нанесли ему огромные потери и сами перешли в контрнаступление.

...Ночь. Мы на марше. Машину, хоть в ней почти полсотни тонн, на ухабистой дороге кидает как пушинку. В ушах гул, грохот — все-таки полтысячи лошадиных сил трудятся. Каково же механику-водителю Саше Никонову? За рычаги сел лишь месяца полтора назад...

Спрашиваю по переговорному устройству:
— Никонов, устал? Смеется:
— Никак нет, командир! Надо привыкать. Без мозолей что за механик?! Вот только ничего не видно. Хорошо хоть колея глубокая — машину держит.

Темно. К тому же пыль забила все, что можно. Не только через открытый люк механика-водителя не видно ничего, но, даже высунувшись в командирский, дорогу не увидишь. Не сбиться бы с пути, ведь в головной машине идем.
— Командир, куда? — слышу голос Никонова.

Развилка. Остановил машину, надо осмотреться. Сверяюсь по карте. Вот она, нужная дорога.

Смотрю на Никонова — зубы да глаза, остальное — черное от пыли.
— Может, подменить? Хоть отдохнешь немного, до привала?
— Нет, командир. Дотянем без подмены.

Любил он это слово — «командир». Хотя и сам имел такое же по рангу звание — «техник-лейтенант».

Уговаривать не стал. Уже известно — он да его друг механик-водитель второй самоходки Борис Сувальский ни за что не оставят своего места, если у них сохраняется хоть капля сил.

Помню, как в мае в Челябинске, на заводе, где получали технику, нам показали нашу будущую машину, эту стальную громадину — ИСУ-152. Ее собирали вместе с пожилыми рабочими подростки, почти мальчишки. В свои пятнадцать-шестнадцать лет им приходилось ворочать многотонными деталями. Никонов тогда две ночи помогал этим пацанам, а днем был на занятиях, в строю...

Но как же быть? Светомаскировочные устройства на фарах забиты пылью и дорогу совсем не подсвечивают. Решил попробовать светить «переноской» — ручным фонариком. Налепили на стекло бумажку с прорезью, и получилась световая стрелка. Усаживаюсь поплотнее на откинутый лючок механика и высвечиваю «зайчика». Мне сверху-то лучше ориентироваться. И Никонов теперь увереннее ведет машину.
...А вот и привал. Прямо на дороге.

Подбежал Иван Уколов, командир другой самоходки, «двойки»:
— Ну как, Никола, в голове-то трудно идти?
— Товарищ лейтенант, зато у нас пыли поменьше,— опережает мой ответ расторопный Федя Аладин, заряжающий из моего экипажа. Ему всего семнадцать лет.— Как там Фролов-то, еще не задохнулся? — Это он о своем друге, заряжающем уколовской машины.

С Уколовым же мы почти год вместе. Открытый, честный, смелый. В любую минуту готов прийти на помощь. В самой тяжелой обстановке первым шагнет вперед. И ловок, находчив. С ним было как-то сразу уверенно и надежно.

Проверили машины — катки, гусеницы, тормозные ленты. Все в порядке. Неисправностей не обнаружено.

Вопрос о машинах — особый. Это были новые мощные тяжелые самоходно-артиллерийские установки с пушкой-гаубицей 152-миллиметрового калибра. Их только что создали наши замечательные конструкторы и труженики тыла для борьбы с впервые появившимися на полях сражений в массовом количестве фашистскими «тиграми», «пантерами» и «фердинандами».

Подъехал командир полка — подполковник Карташов. Остановился возле уколовской машины. Тот вскочил, вытянулся для доклада.
— Вольно, вольно, ребята, — пробасил комполка. — Как машина? Может, есть грешки? — ткнул сапогом в провисшие траки.
— Мелочи, товарищ подполковник, — отозвался Уколов. — Траки— что, заменить минута. А машина хороша.
— Ну а в бою? Не, подведет? — настаивает Карташов.
— Не подведет! Увидите! Ведь орлы какие! — Уколов оглядел своих ребят.
— Орлы не орлы, а за Орел придется драться. И крепко. Так что готовьтесь. Может, даже завтра.

А тут Ала дин вездесущий:
— Ни одна зверюга, товарищ подполковник, не уйдет... Вот снаряды только тяжелы, нельзя ли было хоть немного сделать их полегче?

Карташов понимающе улыбнулся, глядя на щуплого с виду Аладина, которому трехпудовые снаряды, конечно, были не игрушкой.

Мы знали, что в этой войне у командира полка погибла жена, где-то у добрых людей осталась маленькая, лет четырех-пяти, дочурка, а старики родители остались на Брянщине, в оккупации.

Пока не взревели моторы, слышны глухие раскаты не то грома, не то взрывов. А на южной части неба — всполохи как зарницы. Там уже несколько дней ведутся тяжелейшие бои. Идет великое сражение, или, как назовут его потом, — Курская битва. И в эту битву, наверное, уже завтра вольемся и мы.

Вспомнились бои в июньские дни 1941 года на полуострове Ханко, когда враг обрушил на нас всю мощь своего первого удара, тяжелейшие бои на Невском пятачке, а еще раньше — в 39—40-х годах на Карельском перешейке при прорыве укреплений Маннергейма. Как все это по-разному и в то же время одинаково: и тревожное ожидание, и собранность, и какой-то приподнятый настрой, подтянутость, решимость друзей-однополчан.

...На рассвете полк был уже в своем районе. Едва заправили машины горючим, вернулся командир нашей батареи старший лейтенант Буртовой с задачей.

— Через час выступаем. На исходные позиции. Проверить прицелы. Нулевые. Покормить экипажи.— Как всегда, Буртовой немногословен.— Обстановка: наши войска под Курском бьют фашистов в хвост и в гриву. Теперь настал и наш черед — ударить под Орлом.

...Удар танкистов был неотразим. Вслед за валом огня они стремительной лавиной обрушились на вражеские позиции. Наши «зверобои», как назвали ИСУ-152 на фронте, выдержали все экзамены и показали свою мощь. Башни «тигров» и «пантер» сметало как рукой.

Позади уже несколько боевых дней. Враг отчаянно цепляется за каждый выгодный рубеж. Позднее стало известно, что наша 4-я танковая армия наносила удар по коммуникациям орловской группировки фашистов, угрожая ей окружением. Этим ударом она отвлекла на себя несколько танковых и механизированных дивизий гитлеровцев.

Сбив противника с одного из промежуточных рубежей, танкисты развили наступление в глубину. Нашей батарее приказано поддерживать танковый батальон майора Лискина. (Здесь я хочу сразу оговориться, что фамилию эту помню лишь на слух. Возможно, она была другой, близкой к этой.) До батальона недалеко — километра два. Добрались мы быстро. Танки были в небольшой лощинке, когда самоходки подошли к ним. Едва старший лейтенант Буртовой успел уточнить задачу, как началась атака на небольшую, всего лишь в несколько дворов, деревеньку в направлении Большой Черни.

Как только танки и самоходки вышли из лощинки и перевалили через гребень, все вокруг открылось— огонь, дым, взрывы, грохот. В небе — карусель самолетов, а вокруг них словно клочья ваты — разрывы от зениток. Задымилось несколько танков. Горят и вражеские машины. Черные шлейфы дыма медленно поднимаются вверх.

На окраине видны фашистские танки. И вспышки выстрелов. Бычков наводит. Выстрел. Взрыв. Фонтан огня, земли. Что там — неясно.
Правее встал Устинов.

В перелесках, в желтом хлебном поле, среди холмов в дыму трудно сразу обнаружить цель. К тому же пылевая завеса от взрывов бомб и снарядов. Шлейфы дыма, копоть, гарь.

Танки замедлили свое движение. А справа даже приотстали, развернувшись в сторону темневшего вдали леса. С опушки частые выстрелы. В ответ открыла огонь батарея лейтенанта Михаила Козлова. Она была как будто справа.

Вдруг вижу: Уколов разворачивается на месте почти на девяносто градусов влево. Громыхает выстрел. Взрыв чуть не под носом — метров триста. Стояла вражеская пушка. Била в борт. Как ее заметил Иван? Молодчина!

А танки Лискина опять пошли вперед. По противнику ударили эрэсами Илы. Вся роща задымилась, горит. Бьет наша артиллерия.

В наушниках голос Буртового:
— «Иртыши»! Вперед, вперед! Не отставать от коробочек. Наблюдать вправо. Вперед!

Команды-то, в общем, лишние. Мы и так почти в одной линии с танками. Так было определено еще до боя. Но вот соседи развернулись вправо, приотстали, и фланг открылся. Сверху, переворачиваясь через крыло, один за другим с воем бросаются в пике «юнкерсы». Их неубирающиеся шасси торчат как лапы коршуна.

Земля стонет. Машины вздрагивают от близких разрывов. Встал еще один танк, другой. А тут и наши краснозвездные появились. «Ястребки». Часть «юнкерсов» уходит, другие же догорают на земле.
— «Иртыши — один, два»! В излучине вражеские танки. С места огонь.— Это команда Буртового нам с Уколовым.

Излучина реки справа. Вглядываюсь. Точно, танки. Бычков тоже видит цель. Никонов же кричит:
— Куда поворачивать? — Ему из своего люка видно только поле хлеба да небо.

Аладин уже зарядил орудие. Выстрел. Недолет. Обманула лощина — цель казалась ближе.
— Готово! — кричит Аладин. Он уже загнал в казенник второй снаряд. Вот тебе и хрупкий, неказистый! Пятидесятикилограммовый снаряд со звоном залетал на свое место, даже без досылателя.

В это время стволы вражеских танков развернулись в нашу сторону и полыхнули вспышки выстрелов. Над моим открытым люком просвистела болванка. Даже завихрением обдало. Юркнул в люк, командую:
— Огонь!

И тут же у одного из фашистских танков башня буквально взлетела. А следом метнулся столб огня.
— Есть! Давай, Бычков, по второму.

Но по второму выстрелил Уколов, «Иртыш-два» — мой сосед по боевому порядку.

Сноп огня и земли снова закрыл цель. А когда все рассеялось — танки противника уже укрылись в саду. Один начал бить из-за сарая в сторону наших правофланговых танков — в борт. Видим вспышки, облака пыли.

Бычков докладывает:
— Разрешите сквозь сарай, бронебойным?

Я и сам так думал, ведь нельзя же давать ему стрелять.
Выстрел оказался точным — вражеский танк больше не стрелял.

Высокие хлеба, которые недавно мешали нам наблюдать за целями, теперь послужили защитой: из-за них были видны только башни наших танков и самоходок, танки же противника мы видели, что называется, в «полный рост».
— «Иртыш-один», «Иртыш-два»! Вперед! В линию!

Это Буртовой возвращает нас на свои места. Пока мы вели дуэль в излучине, танки батальона уже продвинулись вперед, а с ними и остальные самоходки батареи.

Вдруг мощный удар сотрясает машину. Сноп искр. Запах каленого металла. Гарь.

Кричу:
— Все целы?

Целы. Машина даже не остановилась. Больше того, после удара Никонов резко бросил ее вперед, в низинку. Ведь вторая болванка может оказаться «удачливее»! Эта же ударила в угловую часть брони и рикошетом отлетела, не пробив ее.

Удар был справа. Но кто, откуда?
Стоп. Вот она! В кустарнике на краю хлебного массива — пушка, водит стволом. Всплеск огня. Мимо. Мы не в поле ее зрения, но ведь она бьет по танкам. Как быть?

Решаю развернуться и, наведя орудие на ориентир в створе с пушкой, выкатиться на нее для выстрела. Всего лишь одного, но точного. На два времени не хватит — пушка упредит.

Едва машина вышла чуть повыше и в прицел стало видно пушку, ее ствол начал тут же разворачиваться в нашу сторону.

Но Бычков — орлиный глаз. Уже поймал ее на перекрестие.
— Выстрел! — И доклад сливается с грохотом.— Никонов! Назад!

Дым, пыль. А когда они рассеялись — пушки нет. Вот это Бычков!

...Атака в разгаре. На всхолмленной местности и в оврагах противник открывает внезапный огонь то с одной позиции, то с другой. Огонь с разных сторон. Дымят подбитые танки и остаются позади. Сердце сжимается от боли при виде бредущих раненых. Стиснув зубы, глядишь на тех, которые идут, растопырив, как крылья, обгорелые руки, или на тех, что несут еще и товарища.

Батальону приказано обойти позицию в районе Большая Чернь. Слева, по балке. Поворот прикрывают самоходчики — огнем по позиции противника, которую он занимает по урезу реки. Туда же бьет и артиллерия. Все задымлено. Целей не видно. Но не видит, наверное, маневра танков по балке и противник. И только когда танки вышли к речке, их заметил враг. Но мы уже на другом берегу реки — воды в реке не больше метра. Развернувшись, наши танки пошли в атаку.

И тут из-за бугра, в районе небольшой рощи, появилось несколько вражеских танков. Далековато. Возможно, не по нашему батальону ударят. Там ближе — соседний батальон атакует. Там же и самоходки другой батареи должны действовать.

Однако почему не слышно выстрелов? Боя нет. Дальность же до вражеских танков уменьшается. И их уже до двух десятков. Где же наши соседи? Почему молчат?

Вдруг все вокруг содрогнулось. Раздался грохот. По броне застучали камни, осколки. В триплексы ничего не видно. Поднимаю голову. Пикировщики Ю-87 заходят в круг— и один за другим бомбят. Трещат зенитки. Откуда взялись? Их не видно было до этого. Появились наши истребители. Налет отбит.

...И тишина. Какая-то гудящая. Словно в ушах миллион сверчков трещит. Откинул люк. Не узнать округи. Как будто пахарь все избороздил. Дымящиеся воронки. Колючий едкий запах взрывчатки.

А самоходки целы. Но на бортах брезенты в клочьях, дымят. С кормы все снесено. Крылья у машин оборваны, висят лоскутьями.

Смотрю — Уколов возится с гусеницей. Бычков опустил ствол, он забит грязью — надо чистить.
— Да побыстрее — ведь танки же идут! — Аладин, схватив разрядник, запихнул его в ствол с куском пакли и быстро начал чистить. — Наводи, скорее!

Вражеские танки уже приближались, выползая на холм между лощиной и перелеском.
За рощицей гулко зазвенели выстрелы, постепенно переросшие в канонаду. Но танки противника продолжали ползти. Идут на нас.

Буртовой командует — развернуться и отразить контратаку! Но задача и так ясна. Однако что это делают танки Лискина? До пяти штук развертываются, как и мы — вправо, а остальные почему-то попятились и скатились в лощину чуть левее. Непонятно, но этот хитрец наверняка что-то придумал.

Загрохотали первые выстрелы. Контуры танков противника прояснились. Среди них идут и несколько «тигров».
— Бычков! Огонь по «тигру»! — командую я. Но тот и без того понимает, кого бить первым. Конечно, «тигра».

Но Бычков что-то медлит. Танки разворачиваются и показывают борт, цель стала шире. Бычков этого, видимо, и ждал.

Гремит выстрел. Наша машина дрогнула. И в то же время в фашистском танке что-то блеснуло, он стал, затянулся дымом. Из люков появляются фигурки немцев.

Рядом громыхнуло орудие Уколова. Стреляет Устинов. Горит еще один фашист.
— Экономь снаряды! — слышу голос Буртового.— Бить наверняка! Маневрируйте! Не подставлять борта!

За Уколова особо рад. Как быстро справился он с гусеницей! Да, в бою другие мерки.

А враг идет, хоть и несет потери. Но и у нас загорелась самоходка. Чья? В дыму не видно номера.

И тут левее, почти на фланге контратакующих танков противника, из лесочка выскакивают наши танки. И с ходу огонь в борты фрицам.

Так вот что задумал Лискин. Не зря его между собой друзья иногда величали «академиком». Академии он не кончал, а смекалкой отличался отменной. А главное, конечно, опыт: он же с первых дней в боях и все на передовой. Чем не академия?

И сразу же у фашистов загорелось несколько танков. Огонь почти кинжальный в упор. Боевой порядок фашистов смешался. Одни начали развертываться в сторону атакующих танков. Другие — пятиться. Попались в капкан! Танки врага откатываются. Их уже меньше половины.

Вдруг наша машина снова содрогнулась, как от удара огромного молота. Как молнии сверкнули вспышки, искры. Это был удар в лоб. Однако и на этот раз броня не подвела. Честь и слава уральцам — надежно сработали!

«Мы же, наверное, на прицеле», — кольнула мысль.
— Никонов! Назад! Задний ход. Левее. Газу!

Никонов так рванул, что мы едва удержались на своих местах. А от натуги заглох мотор. Мы еще на виду. Конечно, можно зарядить, но сейчас, наверное, будет второй выстрел — не успеть.
— Заводи! Назад! — кричу я.

И вдруг стрелявший танк как-то озарился, но нет — это не выстрел. Он сам вспыхнул. В эти секунды я не слышал даже выстрела соседа. Это Иван Уколов точно всадил в фашиста снаряд. Спасибо, друг, от экипажа!

А в рации Уколов:
— Никола, жив?
— Живем! — кричу.— Спасибо!

Танки Лискина тем временем уже зажали фашистов с двух сторон. Теперь от них до противника всего лишь сотня метров. Стало ясно — Лискин решил протаранить противника. Кустарник ожил, ощетинился огнем. И среди звонких выстрелов родных тридцатьчетверок гулко ухают наши ИСУ, добивая уцелевших фрицев.
Враг начал отходить.

Открываем огонь по роще. Танкистам стало легче, враг прицельно стрелять не может. И танки наши врываются на позиции гитлеровцев, утюжат их.

Потом мы видели работу Лискина — раздавленные лафеты вражеских пушек, развороченные танки.

На опушке Лискин и Буртовой подтянули свои машины. Надо продолжать атаку. Но за рощей ничего не видно. Справа впереди темнеет лесок, в нем не просматривается противник — ни движения, ни дымов, тишина. Слева роща, и тоже вроде пустая. Где же противник? Куда отошел? Не помогают и бинокли. Вперед? Вдруг западня? Мешок?

Ожидать, пока пройдет разведка? А время-то идет! К тому же время работает и на врага.

Слышу, как Аладин и Фролов между собой говорят:
— А ведь между рощами-то вон какое расстояние — большое. Если на полной скорости рвануть, то можно бы и проскочить. Не попадут. Да и броня у нас что надо.
— Не то, друзья, не то,— говорит им Уколов.— Тут нужен и огонь, да помощнее. А мы же можем только с места бить. Потом наверняка и мины там наставлены. Мы остановимся, а этого и ждет противник. Здесь надо похитрее.

Появился Карташов. Приказ комбрига — атаковать. После огневого налета артиллерии и удара авиации. В роще слева — вражеская пехота. Ее накроет залп «катюш». Есть и танки. По ним будет нанесен основной удар.

— Буртовой! По сигналу — залпом, два снаряда, а потом за танками вперед!
— Товарищ подполковник! — обращается Уколов.— А что, если две самоходки послать в обход, по оврагу? Если противник в роще — ударим с тыла, первыми, а если нет фрицев — мы уже впереди! Разрешите?

Карташов подумал:
— Овражек, говоришь? Пройдете?.. Буртовой! Послать двоих, наверное, этих.— И показал на нас с Иваном.— А здесь огня хватит и без них.

Овраг оказался длинным. Он вывел нас почти за рощу. Рассматриваем в бинокль. Так и есть — вот они... В роще хоть и замаскированы, но хорошо были видны транспортеры, машины и даже танки. Враг затаился. Скатываюсь вниз к машине и докладываю Буртовому.
— Ждите сигнала,— ответил Буртовой.

Однако позиция у нас оказалась не совсем удобная. Выбравшись из оврага, мы оказались бы на виду у противника, не будучи готовыми открыть огонь. Посоветовались с Иваном. Решили, что лучше откатиться чуть назад: сохраним скрытность и сможем нанести удар внезапно.

Отводим машины и по буераку скрытно вползаем в кустарник, из которого можно открыть огонь по роще. Теперь уже противник в западне.

...Ракета! Загрохотали залпы. Из-за лесочка, чуть не задевая верхушки деревьев, вынеслись Илы, ведя огонь эрэсами. Прошлись над рощей, сбросив еще и бомбы.

Ударили и мы. Роща заполыхала. Слева загудели моторы, пушечная пальба. Появилась лавина наших танков.

В это время Аладин заметил, как выползают фашисты из рощи. Наши танки, наступавшие левее нас, этого не видели. Принимаю решение не упускать отходящего врага. Наш «зверобой» открывает огонь, а рядом уже гремят орудия Уколова и подошедшей машины Устинова.
Загорелся один, другой вражеский танк. Уходят за опушку.

Вдруг слышу:
— Николай! Прикрой! Слева!

Это Уколов. Смотрю, его машина в дыму и как-то неестественно завалилась. Командую механику:
— Обходи «двойку» слева! Стволом на ориентир — три. Бычков, наводи!

Круто развернувшись, самоходка поравнялась с машиной Уколова. Бычков уже наводит. Медленно тянутся секунды. Ведь противник уже тоже, наверно, поймал нас в перекрестье.

Так и есть — вспышка. Но враг оказался неточным, хоть расстояние не больше километра.

Грохочет теперь наш выстрел: Бычков как всегда — в острый момент — точен. В это же время по отходящим танкам ударили вновь появившиеся Илы. Чья-то твердая рука четко направляла действия разных сил. Били и артиллерия, и авиация, и танки. Казавшаяся нам иногда самостоятельность, отдельность той или иной машины от общего боя была лишь видимой. На самом деле работал огромный, хорошо отлаженный военный механизм при четком управлении всеми его деталями и детальками, какой была и наша батарея, моя машина, машины Уколова, Устинова, других.

И мне, вчерашнему солдату, хотя и много уже прошедшему фронтовых дорог за эти годы и только-только получившему лейтенантские звездочки, можно было только гордиться за причастность к этому организованному действию.

Потерян счет дням и ночам. Мы идем и идем по этим нескончаемым огромным полям, над которыми столбами стоят шлейфы дыма, стеной висит густая пыль. Часто меняем направление, в упорных, боях преодолевая рубеж за рубежом.

И снова вперед, вперед. Одно поле сменяет другое. Кажется, не будет конца этому движению сквозь гул и огонь. Но сознание крепко держит мысль, что где-то левее тоже идут напряженные бои — там Орел. А дальше, южнее, — Курск. Гигантская битва, стальной дугой охватившая курский выступ, одновременно вместившая в себя, как стало известно нам потом, действия нескольких операций: гитлеровскую «Цитадель» и советские — «Кутузов» и «Румянцев».

В смертельной схватке столкнулись миллионы людей, десятки тысяч орудий, танков, самолетов...

Никто из нас тогда не думал, что у врага уже наступила агония и мы его добиваем. Наверно, истинные масштабы этой великой битвы осознаем до конца только тогда, когда распишемся на стенах рейхстага в мае 1945 года. А возможно, и позже.

Однако мы все еще на поле битвы, и снова единственная и главная цель — вражеские танки. А пока надо помочь Уколову. Его машина сидит на воронке, уткнувшись стволом в грунт. Цепляем трос, оттаскиваем ее пониже. Там безопаснее.

...Наши танки и самоходки, наступавшие слева, уже вышли из леска и в развернутом порядке развили наступление. Вскоре к ним присоединилась и наша батарея. Преследуя противника, мы вместе с танкистами вышли в район Шемякина, где встретили новый шквал огня. Танков врага не видно, но вспышки частые. Появились потери. Засекаем цель — в густом саду и, уточнив наводку, по вспышке стреляем. Разрыв в саду — цель молчит. Вспышки прекратились. Уточняем следующую цель.
— Аладин, заряжай! Цель...

И вдруг — удар. Машина содрогнулась. Рация слетела с места. Резко опустился казенник. Дыра. Пробоина. Справа. Кто стрелял — не видно.
— Никонов, назад!

Мотор взревел, и вовремя. Вторая болванка чиркнула и, срикошетив, с каким-то булькающим перезвоном улетела.

Опустившись за пригорок, встали.
Ствол висит. В казеннике снаряд — Аладин до удара зарядил.

Слышу стук по броне. Смотрю в отверстие заглушки — ого! — командующий, генерал Баданов. По усам запомнил, когда он речь держал перед боями. А с ним еще кто-то.

— Куда, сынок, маневр держишь? Заманиваешь? — не то мягко, не то с оттенком стали в голосе спросил генерал.
— Болванка в цапфе,— отвечаю. Обошел, осмотрел.
— А пороху, видать, понюхали — вон сколько вмятин схлопотали. — И уже совсем помягче: — Ну, двигайтесь задним ходом.

Отъехали в лесок. Там наши ремонтники. Они все видели. Зампотех капитан Сергей Сыромятников осмотрел машину.
— Тяжело, но будем на месте делать. Менять орудие. С другой машины.

Нашли две крепкие березы с рогалиной вверху, завели бревно как перекладину, нацепили таль и приступили к делу — демонтировать пушку. Ремонт прошел «по правилам науки».

...А вскоре мы догнали полк. И снова в бой. Семеновское, Хотынец, Ветровский. Не обошлось и без потерь. Ранило Ивана Уколова. Не верилось, что так будет. Фантазию, решительность, находчивость — все ему дала природа. Под стать ему и механик-водитель Боря Сувальский. На точку выстрела машину ставил как ювелир. Да, был. В том же бою под Ветровским, где ранило Уколова, погиб Борис. Мы тогда отражали контратаку. Противник бил с фронта и контратаковал с фланга. Местность ровная, открытая — выручали только скорость и маневр с огнем. И в крошеве перекрестного огня один из вражеских снарядов угодил в борт уколовской машины. Машина загорелась, и обожженный Борис скончался на руках ребят.

В моем расчете тогда ранило Бычкова и Аладина. Осколками снаряда, когда меняли выбитый каток.

...Пока возились мы с катком, мимо проскочили наши танки, а с ними пехотинцы. Трещат автоматы. Звонко бьют тридцатьчетверки, добивая отходящего противника.

Пехота налегке, жара! А кое-кто в тельняшках — что за наваждение.
— Вперед, вперед, «царица»! Сам был в пехоте на Карельском.

Обгоняя нас, еще успевают и уколоть:
— Не отставай, броня. А то в Берлин не успеете.
Вот черти этакие! Ведь атака же — какой Берлин?

Правда, забегая наперед, надо сказать, что в Берлин-то я все-таки успел, даже расписался на стене рейхстага в мае сорок пятого. Правда, сейчас стерты эти наши росписи. Не беда, память не стереть...

...Но сейчас действительно обидно, ведь атака удалась и враг отходит, добивать бы только. Теперь друзья добьют.

А вот с тельняшками история... Много лет спустя, после войны, разговорились как-то с младшим братом о фронтовых делах, путях-дорогах и рассказал ему об этом. Он и говорит:
— Ведь это были мы, наверное. Наша морская школа, из которой нас направили под Орел в июле сорок третьего. Мы тогда пехотой были.
Жаль, не встретились, хотя и были рядом.

...Затем бои переместились дальше. К этому времени вернулись и раненые Бычков и Аладин. А мне пришлось принять батарею от раненого Буртового.

Запомнился еще один бой, поволновавший всех нас — карташовцев. Брали какую-то деревеньку, и вдруг кто-то объявляет:
— Братцы, мы же за родные места комполка деремся.

Название деревни не то Хлоповка, не то Хопово.
И словно увесистее стали наши и без того нелегонькие снаряды, еще точнее стали выстрелы. Когда деревню взяли — перед глазами только пепел, даже печных труб не видно было. Все разрушено и сожжено. От ненависти к оккупантам обжигало душу. У многих слезы на глазах.

Потом нас вывели из боя. Невдалеке — на ремонт и формировку. И вдруг известие — в деревню возвратились жители из окрестных лесов, уцелевшие от карателей. В их числе оказались и старики родители Карташова.

...Курская битва близилась к концу. Гитлеровские планы на лето сорок третьего года обернулись крахом. Потом история отметит, что гигантская битва на Курской дуге сломала хребет гитлеровской Германии, испепелила ее ударные бронетанковые войска, поставила Германию перед катастрофой.

Салют Родины 5 августа 1943 года в честь освобождения Орла и Белгорода был достойной наградой своим сынам. Первый салют Великой Отечественной.

Николай Шишкин, полковник, профессор, доктор военных наук, бывший командир самоходной установки

Просмотров: 7010