Сначала были лапти из бересты

01 мая 1983 года, 00:00

Сначала были лапти из бересты

Василий Александрович, пряча улыбку под щетинкой седых усов, извлекал из старого дубового шкафа свои работы — фигурки лесоруба, пахаря, рыбака, пряхи, конармейца... Все они были сделаны из тонких берестяных ленточек, которые мастер называл лычками.

На письменном столе, на аккуратно расстеленной газете, лежали пучки берестяных полосок разных оттенков — от бледно-сиреневого до ярко-желтого, тут же были нехитрые инструменты: ножницы, зажимы, пинцет, деревянная колотушка и флакончик растительного масла. Мастер оставил меня наедине со своими героями, а сам взял в руку мягкую тряпочку и стал протирать ленточки-полоски.

Каждая берестяная фигура была со своим, присущим только ей, движением, поворотом головы, жестом. Этому ощущению помогал точный подбор мастером природного цвета бересты. Вот юный Лемминкяйнен, герой эпоса «Калевала», приветственно распахнул руки, приподнял подбородок. Кажется, еще миг — и он изречет:

Ну, здорово, вот и я здесь!
Здравствуй тот, кто сам так скажет!

Василий Александрович обратил мое внимание на фигурку босого паренька с лаптями за спиной.
— Это я иду в соседнее село на праздник, а обувку берегу, чтобы не износилась. Знал я ей с детства цену.

С лаптей из бересты и началось увлечение Василия Костылева. Отец его был мастеровым человеком, плотничал, плел лапти, пестери. Почти весь Шенкурский уезд Архангельской губернии кормился этим традиционным для Севера ремеслом. Но вот случилась беда: в тяжелые годы гражданской войны, проболев всего три дня, Костылев-старший умер, оставив полный дом ребятишек. Трудно было одной матери поднимать большую семью. Даже соли не на что было купить. Василию Костылеву минуло в ту пору всего тринадцать лет.

— Разыскал я тогда старый, истертый лапоть, — рассказывал мне мастер,— и пошел на реку. Отмыл опорок в проточной воде, протер песком и разобрал лыко за лыком. Потом нашел в сарае несколько клубков берестяного лыка, заготовленного отцом, и приступил к делу. К вечеру второго дня лапти были готовы. Конечно, помогло то, что сызмальства смотрел на руки отца за работой. Помнил, как отец брал в руки лыко и подолгу гладил, рассматривал, а потом начинал плести лапти без бортиков. Вскоре и у меня пошли заказы. Но не сразу я обрел уверенность в отцовском деле, да и терпение пришло только с годами.

Закончив протирать ленточки, Костылев положил крест-накрест восемь двойных лычек, сложенных так, чтобы внутренняя сторона бересты была лицевой. Придерживая их зажимами, стал плести полотно клеточку за клеточкой и при этом поговаривал:
— Вот так-то точно отец и начинал, как сейчас слышу под его пальцами скрип бересты...

Всем своим видом, нечаянно оброненным словом мастер давал понять, что если в детстве его заставляла плести великая нужда, то теперь он делает это для удовольствия. Но, пожалуй, не только для этого. За его художеством стояли и красота земли северной, и характеры ее людей, сказки, легенды и биография мастера. В юности Василий Костылев одним из первых в уезде вступил в комсомол, ходил по соседним деревням, агитировал своих сверстников последовать его примеру; после рабфака учился в лесотехническом институте, работал в комсомоле. Окончить аспирантуру помешала война. Но она сделала его военным человеком, и надолго. Только в 1960 году в звании подполковника вернулся он на гражданку. Стал преподавать в лесотехническом техникуме.

Однажды коллега Василия Александровича сказал, что недавно в Ленинграде видел в Ботаническом саду слона, сплетенного из листьев пальмы индийскими мастерами. Дома Костылев сразу же сел за работу. Взял берестяные ленточки — и через несколько дней закончил плести фигуру лося, потом слона. Снова потянуло его к бересте, к сказочным и реальным героям...

Через два года в лесотехническом техникуме уже состоялась первая творческая выставка преподавателя Костылева. Особым успехом на выставке пользовались его серии, воплотившие героев карело-финского эпоса «Калевала», «За власть Советов», «Рыбаки». А вскоре работы показаны на городской и республиканской выставках, потом он становится лауреатом ВДНХ, его изделия демонстрируются в Лейпциге, Лондоне, Нойбранденбурге, Швеции. Берестяные герои мастера стали экспонатами музеев Москвы, Ленинграда, Суздаля, Петрозаводска, Кижей...

Для начала бересту, говорил мастер, надо в лесу заготовить. Пятнадцать дней в году, в начале лета, нужно ее брать. Лучшая береста для заготовок — на крутых боровых склонах, в смешанном лесу. Там она плотная, слоистая, эластичная. Совсем не годится кора, взятая у берез на равнинных и болотистых местах. Заготовленную кору надо отделить от верхнего слоя, нарезать на ленты, сложить в пучки. Бересту можно расслоить на несколько слоев. Пальцы сами чувствуют, какой слой нужно снять. Толщина же лычки зависит от того, какую вещь собираешься плести.

— Вот эта, к примеру, пойдет на человеческую фигурку, — Василий Александрович указал на эластичную и с сильно выраженным цветом ленту, — а эта пожестче и тускнее — на более крупную фигуру или шкатулку. Изнаночный цвет бересты для меня — лицевой. Видите, он бывает разных оттенков. Это позволяет голову, руки у скульптуры сделать более светлыми, одежду можно орнаментировать. Подкраски не допускаю. Пусть остается цвет самой природы... У каждого мастера свои маленькие секреты, — продолжал он, — есть они и у меня. Один вы уже видели; Если протереть лычки тряпочкой, смоченной в подсолнечном масле, заусенцы на них не образуются, да и цвет активнее проявляется. А второй мой секрет еще проще. «Не всякое лыко — в строку» — эта старинная пословица как нельзя лучше оправдывается в моем деле.

Василий Александрович оторвался от работы, поднял на меня цепкие глаза и, видимо, уловив интерес к разговору, продолжил:
— Важно то, как положил первое поперечное лычко — вниз или наверх. От этого зависит, смогу ли я четко и красиво «пришить» остальные детали. Премудрость вроде бы невелика — запомнить направленность переплета, — а потом скажется, не сойдутся клеточки, и пропало дело. Начинай все сначала.

Письменный стол, на который выставлял мастер фигурки, стоял у окна. И только теперь, когда вдруг в небе показалось солнце и его луч лег полоской на берестяных человечков, я поняла — Василий Александрович давно ждал этого мгновения.

— Вот и солнышка дождались,— сказал он и снова обратил мое внимание на хоровод героев «Калевады».— Поначалу руки фигур получались словно в рукавицах. Не нравилось мне это. Потом придумал: из двух узеньких лычек стал делать пальчики и «пришивать» их. Получилось лучше. Самое трудное — схватить движение, выражение лица. Сложно поставить и голову, найти ее поворот. А ведь от этого зависит характер. Вот хозяйка Похъелы, старуха Лоухи из «Калевалы». Видите, какой у нее хищный нос и злой оскал. Я долго искал этот рисунок лица. Нос как-то быстро получился, а вот челюстей пришлось сделать много. Два месяца я трудился над Лоухи. Кстати, у моих учеников в нашей народной студии «Сампо» скульптуры пока не получаются, но лапоточки, шкатулки, солонки выходят отменные...

На другой день я зашла в отдел народного творчества Карельского музея изобразительных искусств. Среди заонежских вышивок, изделий художественного ткачества и прялок в скромной стеклянной горке стояли берестяные человечки Костылева.

Чуть наклонив набок голову, опустив устало плечи, задумчиво смотрит на топор мудрый Вяйнямейнен. Кажется, вот-вот он скажет:

Ты, топор остроконечный
С лезвием железным гладким!
Мнил ты, что рубил деревья,
Воевал с косматой елью,
Направлялся к диким соснам,
Враждовал с березой белой...

Странно, но с этими словами я вспомнила последний наш разговор с Василием Александровичем Костылевым. Он говорил:
— Вот многие называют мой материал берестой, я же называю его берестой. Так и в народе ее называют... А впрочем, как в душе поется это слово, так и надо, наверное, произносить его.

г. Петрозаводск, Карельская АССР

Е. Фролова | Фото В. Грицюка и С. Пивоева

Просмотров: 7418