№5 (2512) | Май 1983
Рубрика «Репортаж с ударной Комсомольской стройки»

Когда прилетают аисты

Когда прилетают аисты

Мы только что выехали из Хатыни, и говорить не хотелось. В ушах продолжал звучать печальный, надрывающий душу колокольный звон, а перед глазами стоял черный бронзовый старик с всклокоченной бородой, который нес на руках погибшего мальчика.

Говорят, много лет спустя после марта 1943 года Антон Каминский, единственный, кто остался в живых из сожженных фашистами заживо жителей Хатыни, тайком приходил к памятнику и, шевеля губами, слушал колокола. Он смотрел на ближний лесок и, наверное, представлял себе уютные хатынские дымки с запахом воскресной снеди, сытое мычание коров, звяканье ведер у колодца. Лица, звуки, ароматы прошлого обступали его...
— У нас, белорусов, долгая память, незаживающая, — нарушил молчание Николай Ефимович Коржич. В его голосе звучали оттенки только что увиденного и услышанного.

Мимо нас проплывали ельники и березники, наполовину высохшие болота, оплетенные пучками ржавой травы. Из притихших лесов струился слабый аромат хвои и прелых прошлогодних листьев. Но вот машина вырвалась на простор, и перед нами открылись поля. Подернутые свежей зеленью, они убегали за горизонт, терялись в предвечерней сиреневой мгле. И только в тех местах, где проходил мелиоративный канал, были видны густые цепочки кустарников. Просторные, ухоженные поля посреди болот и лесов, вызывая любопытство и восхищение, как бы отодвинули печаль Хатыни, вернули нас к цели поездки.

По моей просьбе Николай Ефимович притормозил машину у обочины.
— Я этих мест не знаю,— сказал Коржич, охватывая взглядом продутое ветром пространство.— Но, думаю, давно они пущены в хозяйственный оборот. И на каждом поле можно поставить табличку с надписью «Сделано человеком».
— А почему, как вы догадались? — удивился я категоричности суждения.
— Тут и думать нечего.— Он шагнул к краю отводного канала, по дну которого сочилась мутная болотная водица, смешанная с частицами торфа. — У нее ведь память существует, у природы здешней,— нечто вроде летописного свода. И каждое поколение земледельцев по-своему «расписалось» на его страницах. Только надо уметь читать.
— Вот и давайте попробуем! — загорелся я. — Прежде всего, сколько лет этим полям? Двести, пятьсот... тысяча?

Коржич неуверенно пожал плечами; мое предложение ему понравилось — это было видно и без слов, но в то же время как экономист-гидротехник, сотрудник Института комплексного использования водных ресурсов он опасался поверхностных, опрометчивых оценок.

— Археологи утверждают, что земледелие в наших краях насчитывает около двух тысяч лет. Однако мы не будем забираться в дебри истории, а возьмем первую цифру — лет двести. Что было тогда на этом месте? Думаю, низинные болота, елки и березы на болоте, комариный шабаш. Но вот пришли люди, дровосеки-огневщики, стали рубить и жечь леса, чтобы сделать пашню. Деревья вырубили, пни выкорчевали, вспахали угодья дубовым оралом, но вода... Что делать с ней? Веками она копилась в болотах, поддерживая естественный уровень грунтовых вод. Много воды — плохо, мало воды — тоже плохо. Думали-думали и решили рыть канавы, чтобы по ним спускать избыточную влагу и одновременно, в случае засушливого лета или маловодной весны, использовать ее для орошения. Так из крестьянского опыта родилось понятие мелиорации... Вот вам ее классический пример! — Он показал на гладкие отвесные стенки отводного канала. Было такое впечатление, что их срезали одним мощным ударом механизма.

— А по-моему, здесь поработал современный канавокопатель,— слабо возразил я, не очень уверенный в своей догадке.— При чем тут старый крестьянский опыт?
— Вы ненаблюдательны,— снисходительно пожурил меня Коржич и присел на корточки. — Смотрите! — Он нашел сломанный прут и стал водить им, как указкой, по стенкам отводного канала.— Канавокопатель прошел как раз по тому месту, где была раньше канава первомелиораторов. И обнажил память почвы — заметьте, окультуренную, в полном смысле слова очеловеченную почву...

Его указка остановилась на верхнем, гумусном, слое земли, который уходил вниз на 12—15 сантиметров в тонкие, прерывистые прослои бурого песка и глея и снова выходил на поверхность в виде спрессованной смеси навоза и торфа. Этот почвенный слоеный пирог говорил, что здесь много лет назад обильно удобряли землю. Но потом почву залили грунтовые или паводковые воды, принесшие с собой измельченные частицы песка и глины. Избыточную влагу спустили, а те места, где остались безжизненные завалы, снова насытили органикой. Кое-где еще сохранились трухлявые, изъеденные земляным червем остовы дощатых лотков, по которым когда-то струилась вода, пучки хворостяных и жердевых дрен, выполнявших роль регулятора.

Можно было только удивляться силе и живучести тощей белорусской пашни, отваге и терпению селянина-полещука, худо-бедно, но кормившегося с этой земли... Недюжинного упорства требовала постоянная борьба с водой и болотами.

— Когда говорят и пишут о Полесье, — продолжал Николай Ефимович,— обычно ищут какие-то сногсшибательные сравнения. И совершают непростительную ошибку: ведь Полесье — само по себе классический эталон для сравнений. Действительно, где на планете вы встретите столько разнообразных типов болот — и тростниковых, и рогозовых, и сапропелевых, и сфагновых! Топкая, непроходимая пойма тянется на десятки километров. И каждую весну ее атакуют речные наносы, загромождают талые и дождевые потоки. Низкий рельеф и отсутствие естественного стока приводят к болотообразованию. А ведь эти заторфованные, богатые перегноем почвы — ценнейший резерв для земледелия. Добавьте в них навоз, минеральные удобрения — и они будут превосходить лучшие черноземы. Что, не верите?..

Заметив на моем лице ироническую улыбку, Коржич развел руками и не спеша направился к своему «Запорожцу». Вечерняя заря выткала часть неба золотистой охрой, и многочисленные лужицы на полях приняли ее отражение. Прозрачная дымка повисла над крышами дальних хат и деревьями с густыми шапками гнезд, в которых хлопотали длинноногие аисты. Открыв дверцу машины, Коржич любовался синевой холодных весенних сумерек.

— Не помню, кто это сказал... Природа и человек — это два партнера по шахматной партии, и белыми всегда начинает природа. Цитирую, конечно, произвольно, но за смысл ручаюсь... Так вот, чтобы быть равноправным партнером, человек обязан предугадывать самый замысловатый ход природы и знать, какими фигурами ответить. Ответить так, чтобы, не нарушая существующих взаимосвязей, извлечь для себя максимальную пользу.— Коржич умолк, а потом сказал в заключение: — Думаю, вам нужно встретиться с нашими мелиораторами...

К Леониду Ивановичу Бердичевцу, первому заместителю министра мелиорации и водного хозяйства Белорусской ССР, я пришел, вооружившись географической (точнее — почвенно-растительной) картой республики за 1970 год, которую удалось достать в одном из минских учреждений.

Бердичевец заметил не без иронии, что с таким же успехом можно было бы принести карту допетровской Руси, потому что за десять с лишним лет белорусская география изменилась так, как иная территория за два-три века. И пояснил на примере нескольких районов, что там, где раньше господствовал густо-зеленый, в темных росчерках цвет, означавший разливанные топи и болота, проложены прямые, как стрелы, магистральные каналы с бетонированными берегами, введены в хозяйственный оборот сотни тысяч гектаров бросовых земель. А там, где среди мертвых трясин раком-отшельником прозябал человек (6—8 жителей на квадратный километр), сейчас построены дороги и агропоселки, созданы новые совхозы с мясо-молочной специализацией.

— Мелиорированные земли занимают четвертую часть всех сельскохозяйственных угодий республики, — негромко, но отчетливо произнес заместитель министра. — Это почти три миллиона гектаров, по сути дела, сложный инженерный комплекс.

Понимая, что языком цифр можно убедить лишь специалиста, Леонид Иванович развернул передо мной добрую дюжину карт, схем, диаграмм и графиков, расчерченных стрелами, полыхающих красками. Каждый природный ареал был представлен в многообразии почв, растений, водно-воздушных температур, ветров.

— Что такое мелиоративная система? — продолжал Леонид Иванович. — Это такая перестройка земли, где все положительные и отрицательные моменты влияния на природу должны быть взвешены заранее. И прежде всего нужно научиться прогнозировать почву. Для этого необходимы все данные о земле и, конечно, данные происходящих изменений.

Бердичевец полез в ящик своего стола и достал брошюру в серой обложке — «Методические рекомендации по оценке влияния мелиоративных систем на экологические комплексы мелиорированных и прилегающих территорий». Документ был выпущен в 1980 году Академией наук Белорусской ССР совместно с Научным советом по проблемам Полесья.

— Это, если хотите, альфа и омега наших мелиораторов. Детальная, поэтапная разработка всех аспектов мелиорации, подтвержденная многолетними исследованиями. Но, к сожалению... — он на секунду замялся, подыскивая нужное слово... — не у всех еще одинаково развито экологическое сознание. Не все еще прониклись экологическим предвидением. И я говорю таким людям: «Если вы не хотите думать о будущем, его у вас просто не будет». — Он принялся расхаживать по кабинету, изредка перелистывая брошюру, которая была сплошь испещрена его заметками. — Существует довольно живучий предрассудок: если на заболоченной площади провели осушение, то урожай на ней автоматически гарантирован. Детское легкомыслие! Поверьте, я знаю, что говорю. Тридцать лет в мелиорации, начинал рядовым техником на осушительном участке... Природа — это переплетение взаимных зависимостей. Количество видов растений зависит от структуры почвы. Здоровье почвы поддерживают грунтовые воды. Равномерное поступление влаги регулируют верховые болота и лесные озера. Птицы, животные и насекомые заключают эту экологическую цепочку...

И вот приходим мы, мелиораторы. Прокладываем каналы, проводим закрытый дренаж, строим гидротехнические сооружения. Ландшафт существенно меняется — и вместе с ним состав растений, система водообеспечения, температурный режим, физические и химические свойства почвы. В конечном итоге это эффект положительный, он ведет к повышению плодородия, к увеличению грубых и сочных кормов для животноводства... А как отразятся эти изменения на соседних, естественных, ландшафтах? Как отреагируют на это верховые болота? Не начнется ли ветровая эрозия? Наконец, как быть с животными, птицами, насекомыми?.. В этом документе, — он еще раз показал на «Методические рекомендации», — приводится подробный перечень мероприятий, как избежать вредных последствий мелиорации, как, не нарушая экологического равновесия, создать высокопродуктивные сельскохозяйственные угодья.

Бердичевец посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, хотел еще что-то добавить, но вдруг махнул рукой:
— Собственно говоря, что это я вам все рассказываю,— по-свойски усмехнулся он. — Поезжайте-ка лучше на Волму, на осушительно-оросительную систему. Глаз правдивее уха...

Мы мчались по прямому и гладкому асфальтовому полотну, и скорость приближалась к ста. Проносились мимо поля ажурные конструкции поливальных установок «Фрегат», башни водонапорных сооружений, грузные скирды сена, похожие на ржаные буханки.

В дымчато-синем воздухе кувыркались чибисы, с горделивым достоинством хлопотали аисты, выискивая солому и хворост для гнезд. По свежей пахоте разгуливали грачи и... чайки.

Окружающий пейзаж дышал устоявшимся покоем, и я, наслаждаясь скоростью, подумал, что едем-то мы не по шоссе в привычном понимании слова. Это скорее главная полевая магистраль, связывающая не населенные пункты, а разные земельные угодья и служащая границей между совхозами... Вознесенная над горизонтом песчаной насыпью, асфальтовая полоса была подобна живому древесному стволу. Она выпускала из себя, как побеги, десятки других асфальтовых дорог, а те, в свою очередь, делились на гравийные проселки, обтекающие каждое поле в отдельности.

— А ведь раньше здесь не было никаких полей, — сказал мне начальник мелиоративного участка Евстафий Тимофеевич Яромчик. Он приехал сюда в 1968 году и застал природу в миг «сотворения мира» — твердь, не отделившуюся от хляби. Зыбкие, качающиеся мхи и торфяники, миазмы испарений, тощие елки и березы, разбросанные среди болот... — В этом месте, — Евстафий Тимофеевич протянул руку в сторону трактора, который перепахивал иссиня-черную почву, — речка Волма разливалась так, что у берез только одни верхушки торчали...

Асфальтовая дорога вытянулась в струнку, но Яромчик тронул водителя за плечо, чтобы тот не торопился.
— А здесь,— взглядом показал он на старика сторожа, который примостился на бетонной стенке канала с удочкой в руках,— у нас работал одноковшовый экскаватор Э-652, оборудованный на еланях. Что такое елани? Искусственный островок среди болот. Это тебе и рабочее место, и место отдыха, и, если хочешь, танцплощадка. Делали их из двух или трех слоев бревен. Вот тебе и жизненное пространство. На этом сухом «пятачке» и вкалывал наш Э-652, медленно передвигаясь по еланям. Между прочим, дизтопливо для него мы на спине таскали... Я тогда десятником здесь работал, ось давал для прокладки канала, вехи ставил на каждом пикете. Весь день по пояс в воде, а ночью, пока сушишься, техническую документацию оформляешь. Веселая была работенка — не соскучишься!..

Дорога разматывалась бесконечной сверкающей лентой, и, глядя вперед, где в воздух поднимались пригретые солнцем пары весенней земли, как-то не верилось, что была капризная речушка Волма, петляющая среди болот, и были разливанные болота, рассадники сырости и комарья...

Впрочем, речка осталась — теперь это водоприемник, главный магистральный канал крупной осушительной и оросительной системы. Волму спрямили, углубили, расширили, в истоке построили водохранилище. Если раньше энергия реки изливалась стихийно, то теперь течение ее зарегулировали, подчинив нуждам сельского хозяйства.

Весной в речке и водохранилище накапливают воду, а летом ее используют для полива овощей и кормовых трав — это называется метод двустороннего регулирования влажности. Построили шлюзы и пруды-накопители; при помощи затворов на шлюзах распределяют поток Волмы, влияя по желанию хозяйств на его параметры. Разветвленная сеть каналов, подчиненная главному магистральному, позволяет маневрировать значительными массами воды. Эта вода необходима четырем совхозам и одному колхозу, которые входят в волминскую систему. Образно говоря, пять пальцев на одной руке...

В одно из таких хозяйств — совхоз «Заветы Ильича» — я приехал на следующий день. Директор Евгений Григорьевич Семашко принял меня в своем кабинете. Это был могучего телосложения человек с зычным раскатистым голосом и бравой гвардейской осанкой. Однако лицо его выражало досаду и озабоченность: «Врагу не пожелаю такой должности!»

Досадил Семашко председатель районного общества охраны природы Лаврукович, с которым я столкнулся в дверях директорского кабинета. Лавруковичу, бывшему партизану и бывшему председателю колхоза с тридцатилетним стажем, давно уже за шестьдесят, да и застарелые раны дают о себе знать — мог бы, казалось, найти себе занятие полегче. Однако вот не сидится ему на месте, бросает его из одного хозяйства в другое. Узнал, что в «Заветах Ильича» переполнились отстойники и вонючая жижа поползла в канавы — и уже тут как тут. Нашумел, накричал, составил акт.

— Вот уж не везет — так не везет,— мрачно оправдывался Семашко.— Я ведь еще утром подписал наряд, чтобы отремонтировали фильтры. Два дня работы, не больше. А тут ревизор!..

Мы недолго просидели в директорском кабинете. Евгению Григорьевичу нужно было осмотреть дальние поля, предназначенные для кормовых трав, и он пригласил меня с собой. Мелиорированные угодья разбегались прямоугольниками среди спокойного, сглаженного ландшафта, окаймленного ольховым мелколесьем, с густой сетью дорог и каналов осушения. А под плодородным слоем почвы, на глубине до 80 сантиметров и через каждые 15— 20 метров, располагались еще ряды гончарных труб-дрен, уводящих лишнюю воду с полей. Это была почти целиком «очеловеченная» земля. Произведение природы и человека.
— А как с урожаями? — поинтересовался я.

— Не жалуемся,— коротко отозвался Семашко. Сев за руль «Нивы», он почувствовал себя намного свободнее, рассеялось облачко недовольства. — Пока не жалуемся, — уточнил директор. — 23—25 центнеров зерновых и 50—60 центнеров сена с гектара — это мы гарантируем. А можно брать и больше...
— И что же мешает?
— Почвы. Необычайная пестрота почв.— Он остановил машину и спрыгнул на асфальтовую полосу. — Смотрите! — Его рука описала полукруг. — Здесь у нас торфяная почва, чуть дальше торфяно-болотная, там пески и суглинки. И у каждой были до начала мелиорации свои полевые и луговые культуры, своя среда обитания. И каждая требует сейчас особого агротехнического подхода — удобрений, способов обработки. На ином гектаре такие химические комбинации встречаются — диву даешься! Уравнение со многими неизвестными. Хоть сейчас садись и диссертацию пиши. — Он весело усмехнулся. — Да вот некогда — план поджимает...

Я вспомнил слова Бердичевца о прогнозировании почв, о необходимости вести учет изменений каждой почвенной комбинации после осушения. О том, чтобы на мелиорированных торфоболотных землях создавали луговые и лугопастбищные угодья... Для Семашко эти рекомендации были не в новинку.

— А как же иначе? — удивился он.— Мелиорировать, распахать землю — и сеять по ней зерновые?! Да такую роскошь может себе позволить только неуч... Территория-то кругом раскрытая, обнаженная, почва на ней полусонная, немощная — подул ветер, и нет органического вещества. — Он опустился на корточки, зачерпнул пригоршню темно-бурого рассыпчатого торфа, который тут же просеялся сквозь его пальцы. — В травах наше спасение, в травяных смесях. Тут в соседней области не так давно смерч прошел: где были посевы трав — все сохранилось, где земля была открыта — все повыдуло. Особенно пострадали мелкозернистые торфяные почвы. — Семашко выпрямился, и его могучая фигура почти заслонила горизонт. — Чем больше набор кормовых трав, тем больше гарантий, что мы сохраним и улучшим почвы: А потом можно и пшеничку сеять...

Я так считаю, — сказал Евгений Григорьевич, усаживаясь в машину и включая зажигание. — Лучшим полям, где все по науке сделано, надо присваивать Знак качества. Как в промышленности!

Мы проезжали вдоль подсыхающих, еще дремлющих полей, и нас обдавало терпким, бражным духом пригретой земли. У насосной станции, где протекала Волма, я увидел сидящих на бетонной стенке ребятишек и вчерашнего старика сторожа с удочками в руках. Не так давно, сказал Семашко, в каналах появилась рыба, и у старика партизана, всю жизнь прожившего и воевавшего в этих местах, среди топей и лютого комарья, вдруг пробудилась страсть к рыбалке. Несбывшаяся страсть далекого детства...

На крышу насосной станции приземлился аист. Подняв кверху белый клюв и распушив перья, он прохаживался по железной кровле, словно примерял ее для будущего гнезда...

Минская область
Олег Ларин, наш. спец. корр. | Фото автора
развернуть | Обсудить статью в форуме
Самое интересное на "Вокруг света"
Наши партнёры
RedTram.com

24СМИ. Новости

Мальта
5 мифов о Лондоне
Кто такие сикхи? Подробнее...