Солдатский сын Академии

01 апреля 1983 года, 01:00

Солдатский сын Академии

Они простились как добрые старые друзья, и когда повозка, увозившая его верного спутника студента Кирьяка, стала едва различимой, Василий Зуев загрустил. Вот и опять он практически один. А за спиной тысячи верст и сотни дней трудного пути. Уже больше года, не давая себе ни дня отдыха, колесит он по бескрайним просторам Малороссии. Да где там колесит! На волах тащился почти месяц, а то и пешком. Да и академики над ним словно издеваются, денег почти не присылают. Кто больше всего печется о благе своего народа, служит императрице и Отечеству, тот меньше всего благодарности получает. Ну, да бог с ними, с наградами. Но как же карты чертить, чучела делать, минералы пересылать? Ведь на все денег надо!

Вон стрелок Денисов хоть дряхловат и нерадив, да и птиц не знал, а платы не требовал; умер от простуды. Лекарства ему не смог купить. Все нехитрое имущество его продал и послал двадцать пять рублей ассигнациями в Петербург для выдачи вдове покойного или «кто из родни если есть вживе».

Строитель и начальник Херсона Иван Абрамович Ганнибал даже крякнул, когда узнал, что Зуев отослал эти деньги в Петербург, сам не имея ни гроша. А ведь Зуеву нужны были деньги, много денег для описания слабо заселенного, а кое-где и совсем дикого края, который только после заключения Кучук-Кайнарджийского мира стал оживать. Уже в 1775 году открыли первые таможенные пункты на Черном море. А в 1776 году русские торговые суда с товарами пересекли море с севера на юг. Россия не имела права по Кучук-Кайнарджийскому миру строить крупнотоннажные суда, и поэтому перевоз товаров осуществлялся на судах турецких подданных — христиан. Зависеть от недружелюбной Порты было невыносимо. Стало ясно, что нужно строить большой флот. Вот так в 1778 году был основан Херсон, и шел поиск новых бухт и стоянок для флота.

На территорию Новороссии толпами потянулись рекруты из центра России. Хлынули искатели приключений, иностранные колонисты, бегущие от турецкого ига подневольные греки, болгары, сербы, армяне. Однако Европа все же смутно представляла себе этот край, да и Петербург нуждался в объективной информации. Потому Херсон сразу привлек особое внимание. От Петербургской академии наук сюда был послан путешественник Василий Зуев, который на тот день, может быть, больше, чем кто-либо другой, исколесил землю российскую.

...Еще в 1768 году попал он в знаменитую экспедицию академика Палласа, планы которого были обширны и захватывающи. Правда, столь же велики были и трудности. Только великий энтузиазм и преданность долгу ученого помогли участникам пройти за несколько лет от Петербурга до Байкала и китайской границы, собрать ценнейший материал для науки, промышленности, торговли. Тут, в экспедиции Палласа, и обратил на себя внимание пятнадцатилетний солдатский сын Василий Зуев. Еще в детстве заметили его необычайные способности, и потому он, «хотя простого звания», был принят в академическую гимназию, по окончании которой премирован «книгой во французском переплете за доброе поведение и прилежание». И вот подросток взят в путешествие.

Паллас оценил бесстрашие, блестящую память, организаторскую хватку юного Зуева и несмотря на то, что в экспедиции были более опытные люди, послал Василия в самостоятельный северный поход по Оби и Карской губе.

Василий прошел Тобольск, добрался до глухого Березова с его 150 дворами, где вперемежку жили русские, татары и остяки (ханты), промышлявшие охотой. По реке Сосьве добрался до Обдорска (Салехарда), где в пяти дворах зимовало двадцать пять казаков. «Суровый край,— отметил Василий. — Только репа да редька и вызревали тут». Далее с караваном в сто оленей отправился к Карскому морю. Стояло лето. Сани еще тащились по мхам и камням. Олени падали от тяжести нарт, и экспедиция, преодолевая в день не более двадцати верст, медленно продвигалась вперед к Студеному морю. Зуев был одним из первых путешественников, которые пересекли Полярный Урал и добрались со стороны Сибири до Карского моря.

Нелегко давалась ему дорога по таежной России, но трофеи Зуева превзошли все ожидания. Живой белый медвежонок, десятки чучел птиц, кости и скелеты рыб и зверей, словарь народов Севера, 100 страниц описания быта и нравов остяков, вогулов (манси), самоедов (ненцев) вызвали восторг у академика Палласа. И уже в 1772 году он посылает Зуева из Красноярска в Мангазею, которой тот хотя и не достиг, но, пройдя почти весь Енисей, привез новые невиданные экспонаты. Затем Иркутск, китайская граница и долгое, почти трехлетнее, возвращение в Петербург.

Двадцать тысяч верст под руководством Палласа проехал Василий. Экспедиция стала для него университетом, здесь он родился как ученый и исследователь, а доля эта нелегка. Кроме того, что приходится бороться с недостатками, невежеством, засильем иностранцев, тебя почти на каждом шагу подстерегают и смертельные опасности. Ведь стоит только вспомнить: Ловиц умер в плену у казаков яицких, Гмелин скончался в застенках у лезгинского Али-Бей Хана, Гильденштадт попался было горским татарам. «Но все сие по большей части вне государства, среди диких и непросвещенных народов и людей случилось, а я, — горько писал Зуев, — был схвачен внутри моего отечества, в Харькове, захвачен и обесчещен!»

Это было во время путешествия по Малороссии. Зуев вспомнил, как с великой яростью вскочил из-за стола наместник губернаторства, крича: «Под караул его, на гауптвахту!» — а все только за то, что Зуев с достоинством просил лошадей у секунд-майора и не хотел платить самопроизвольный налог, придуманный то ли губернатором, то ли самим майором. «Отсидев на гауптвахте,— вспоминал впоследствии Василий Зуев,— я снова предстал перед наместником, и оный распекал меня, заставил перед ним вытянуться и снова кричал: «Ты, братец, неучтив. Конечно, вас вежливости в академии никогда не учат, так я много уже вашу братию учил и теперь тебя учить стану». Поставил тогда меня у порога, положил одну руку в пазуху, другую вытянул, после велел смотреть на себя. И так-то вот надобно нагибаться, и так-то вот надобно говорить: «Знай, что я генерал-губернатор!» В доказательство же своей глупости и пустых привязок читал передо мной всякие артикулы об управлении. Мне же наперед от офицера сказано было, чтобы я ни малейше не прекословил, иначе сила его, говорит, велика и власть страшна, и для того должен я во всем повиноваться. Я сие и сделал и сто двадцать верст скакал до Полтавы, не выходя из кареты и совершенно остолбенев. Господи, как это по-русски! Правда, тут же себя успокоил и говорил: «Терпи, брат, за науку. Никто за тебя ее не сделает, хоть ты на самого бога обидишься».

В письме же в академию Василий гневно просил отозвать экспедицию.
«Не защищения от Вас требую, мои высокопочтенные господа... а только знать дать своим приключением, сколько спокойно, сколь безопасно можно путешествовать в России, в России — моем Отечестве, где и от чужих, и от своих, и от подданных, и от начальствующих должно опасаться насильствия».

Академики же, как ему известно стало, «не захотели даже слушать его письма, по-русски написанного, и приказали перевести его на немецкий язык для полной осведомленности тех господ академиков, которые не понимают ничего в этом языке».

...Путешествуя со своей немногочисленной командой по югу Малороссии, Зуев видел: все здесь пришло в движение. По дорогам одна за другой мчались кареты, неслись возки, двигались отряды конных всадников. Из северных губерний двигались караваны переселенцев. Да какие это переселенцы! Новый помещик, заполучив имение на богатых землях запорожцев или же просто в дикой степи, перегонял туда закупленных крепостных.

Проезжая по землям запорожцев, он видел, как из боевых казаков, кто не подался за Дунай и в охранную службу, делали селян. Как на ныне пустующие земли приволокли жителей с Полтавщины, Черниговщины, Брянщины. Поселенцев везли из-под Курска, Смоленска и даже Новгорода. Возвращали беглых из Польши. Каждый лично свободный мог получить в Новороссии, на Херсонщине землю. Таких было пока немного, и чаще это были бывшие запорожцы, знавшие здешний край и поселившиеся в долинах.

«...У них видел же,— писал Зуев,— преизрядный способ, как беречь хлеб. К сему избирают они высокое и сухое место, в котором выкапывают круглую яму. Отверстие всегда стараются сделать не широкое, а только чтобы человеку или двум в оное пролезть было можно. Выкопав таким образом подземный погреб, вымазывают стены, пол и потолок глиною, чтобы было гладко, дают просохнуть, а после... протапливают жарко. Когда скоро простынет, то и сваливают туда рожь или пшеницу, закладывают отверстие досками и заваливают землею. Так, что снаружи не видно. Сим образом сохраняется хлеб через множество лет без всякой порчи... Когда сие понадобится открывать подземные магазейны, то имеют сию предосторожность, чтобы, открывши доски, близко не подходить, иначе спершимся в хлебе духом на том же месте ушибет до смерти. По отворении оставляют ее открытою на целую неделю, а потом уже хлеб выбирают»...

Перед Херсоном степь выровнялась. Курганы остались севернее, и только на горизонте вставали плавни и вырисовывались верхушки домов. Но земля была голая, какая-то серая, без пашни и трав. «Неужели ничто здесь не родит? Но, проехав несколько верст, причину сего узнали. Под ногами лежали миллионы телец саранчи, побитой ранним морозом, и все уничтожившей до горизонта».

И вот наконец Херсон. Город был почти весь в землянках, дороги разбиты, повсюду груды строительного мусора. Однако генеральский дом был виден со всех сторон. Туда и проследовал Зуев. Его превосходительство генерал-цехмейстер и кавалер Иван Абрамович Ганнибал принял путешественника быстро и, водрузив на нос очки, громко прочитал послание академии:
«Милостивый государь Иван Абрамович! Представляющий с сим Академии наук адъюнкт Василий Федорович Зуев отправлен от Академии для приращения сведений в натуральной истории, кого сим честь имею перепоручить в покровительство Вашего превосходительства, покорнейше прося еб оказании ему в случаях нужной помощи. К споспешествованию возложенной на него комиссии, чем Академия чувствительно Вашему превосходительству обязана будет».

Смуглое лицо Ганнибала осветилось улыбкой, и он, встав из-за стола, радушно распростер руки:
— Добро пожаловать, милостивый государь, в будущую столицу сего края! Наукой у нас тут еще мало кто занимается. Больше по военной части, да строительной, да коммерсанты начинают резво. Этому же краю без науки не обойтись: милости прошу!

...Год промелькнул в трудах и заботах, в стремительной поездке в Константинополь, возвращении через Болгарию, Валахию и те же степи. Проехал Крым, еле спасся от мятежников-татар и собрался возвращаться в Петербург. Почти месяц ушел на сборы, рассортировку коллекций, упаковку. Попросил в провожатые кого-нибудь, кто знает Прибужье и дорогу на Кременчуг. Ганнибал выделил запорожца Щербаня, из особого отряда охраны, что расположился выше Херсона и вел наблюдение за турками и татарами.

Коллекция Зуева уже несколько раз пропадала, хотя и был при ней академический солдат Иуда Дуев «для препровождения и охранения при оной казенных вещей». Тетради, записи, карты и рисунки Василий берег пуще себя, ока не спускал с кожаного мешка. И поэтому чуть разума не лишился, когда после возвращения в Херсон его новый стрелок, прихватив лучшее ружье и кожаный мешок, думая, что там деньги, скрылся. Так те записи из Царьграда, Болгарии, Валахии и пропали. Хорошо хоть другие остались. Часть их он и отослал в академию.

Но академики продолжали обходиться с Василием сурово. Денег академия не присылала, и если б не добрая душа Иван Абрамович Ганнибал, давно бы погиб в этих жарких степях солдатский сын Василий Зуев. А ведь вначале к экспедиции в академии со вниманием отнеслись, инструкцию на семьдесят пунктиков составили и «Наставление по силе которого поступать надлежит...». В оном все, казалось, перечислено было: и об описании городов, местности, укреплений, откуда сало получают, и состояние торговли, мануфактур и фабрик, о рыбной ловле и охоте, о строевом лесе, рудниках, плотинах, водоемах, количестве продукции и ее качестве на заводах, транспорте, запасе руды. Да всего столько, что не упомнишь, когда описывать начинаешь. А Паллас да Лепехин тогда еще добавили о качестве земель и вод, о пустых местах, годных для земледелия, и местных болезнях.

Многое сделал Зуев в соответствии с «Наставлением», но еще больше наметил для себя, отправляясь в обратный путь. Скорее туда, в Петербург, чтобы все показать, рассказать, доказать...

Уже пятьдесят верст отмахал он от Херсона и остановился у слияния Буга и Ингула. Разливист и широк здесь Буг. Правая сторона вся в густых камышах, тайной покрыта для левобережника. Там — турецкая граница.

Пораженный увиденным, он залюбовался раздольем, на котором в мощном борцовском объятии как бы зацепенели, притопывая, два крепких богатыря. Кажется, один одолел другого, и светло-голубая волна Ингула плещется сверху, загоняя вглубь темную воду Буга. Но вот за песчаной Стрелкой повернул могучим смуглым плечом Буг, и навсегда растворился в его глубинах голубоглазый Ингул. «Хорошо бы построить здесь красивый белый город,— подумал Василий.— Отсюда ведь путь водный на север, в Новоросскую губернию тянется, на запад по Бугу в Польшу, а на юг через Лиман в Днепр, на Очаков в Черное море и Турцию... А места ведь пустынные, необжитые, никто здесь не был».

— Козаки здесь много раз основывались, — как будто поняв, о чем он думает, сказал Щербань. — Были тут и походные таборы, и посты наблюдения. А выше знаменитый Бугский гард, где ловилась рыба аж на всю Сичь и на продажу.

...Как ни пытался Василий ускорить ход своего небольшого воловьего каравана, сделать это не удавалось.
— Та вы, пан-господин, не надрывайтесь. Вы же не по козацкой справе, не ворога вам преследовать. А коли так — то у степу можно ихать не швыдко, но точно. Та и волы у скок не ходят, — урезонивал его приземистый Щербань, двухколесная котыга которого вторые сутки сопровождала от Херсона небольшой отряд Зуева. — Здесь недалеко знаменитый гард, где мне не раз доводилось добывать рыбу. Без войны козак — табунщик, скотарь, но особенно рыбак.

Но до славных рыбальских мест волы тащились целых двое суток.
Дорога отодвинулась от Буга в степь, и, обдаваемые полынным ветром, путники размеренно продвигались вперед. К вечеру послышался какой-то тревожный шум на безоблачном горизонте, встала дуга радуги.

— Что за чудо? — спросил казака Зуев.
— А то не чудо, там недалеко наша Бугогардовская паланка розташувалась. Возле тех порогов, што шумят, Буг разливается, и здесь запорожцы делают гард, то есть городят его. Он дивись-то урощище загатили, весной они большими и малыми коменьями и дальше через всю ричку, останавливая ее со всех сторон, городили, перегораживали, опуская на дно тыны, плетни по-вашему. И каждый год, если не було войны, приезжали сюда выбранные из низового товариста господари, а также главные рыбаки — гардовничие. Собирались таких три-четыре односума, нанимали себе тафу, или пятнадцать-двадцать человек из бродячих, бездомных и безженных людей, и с ранней весны до поздней осени занимались рыбальством.

Ныне на берегу стоял полуразрушенный рыбацкий курень и несколько запущенных шалашей.
— Война всех разогнала, мабуть... Та ни, ось там люды!

Действительно, на середину заплывала лодка, и сидящие на первой скамье люди начинали выбирать невод; следующие за ними делали почему-то то же самое.
— То они другую, более мелкую сеть выбирают,— пояснил Щербань.

Через час на берегу билось живое самоцветное море рыбы. Артельщики, по-местному табунщики, споро разбрасывали ее по сортам. В бочки попадала белуга, севрюга, чечуга, пистрюга и красавец осетр. Двух сомов добили довбнями и оттащили отдельно. Леща, тарань, чехонь, спицу и рыбец загребали трезубцем в одну большую кучу, щуку отбрасывали в сторону, а леща и судака выбирали поштучно.

Казаки работали споро. Красную рыбу потрошили. Жир бросали в одну бочку, икру в другую, тушу тащили в воду — мочить, другие же распластывали, делали надрезы, насыпали соль и несли на пригорок «на солнце и на росу». Жир из красной рыбы вырезали кусками, куски солили.

Самые опытные выбирали белужью и осетровую икру, очищали ее от перепонок и, протирая сквозь решето, слоями складывали в бочку, на которую клали гнет.
— Потом еще повялят и повезут продавать в Очаков или во Львов. Икру нашу любят в Царьграде, Египте, Греции. Италийские, алжирские и армянские купцы увозят ее отсюда.

Через несколько часов потроха были сгребены и выброшены в речку, доски, где разделывали рыбу, обмыли горячей водой из чана, и гардовничий дал команду: «Трохи видпочить!», то есть отдых.

Под вечер, когда казаки отужинали, Зуев встал из-за стола и спустился к спокойно несущему свои волны Бугу, наслаждаясь его величавой тишиной и раздольем. Неожиданно из камышей тихо вынырнула лодка и остановилась посреди реки. В лодке, в длинной белой рубахе, стоял человек и, слегка табаня веслом, всматривался в глубину. Вдруг из-под его рубашки черной стремительной тенью что-то выскочило и нырнуло в воду. Василий даже не успел удивиться этой чертовщине, как на борт лодки из воды вскочила та же самая тень, держа в зубах большую бьющуюся рыбину.

— О господи, да что же это такое?! — невольно воскликнул он и обернулся, ища ответа. Как бы ожидая этого вопроса, к нему подошел здоровый казак и, остановившись, опираясь на весло, медленно сказал:
— Це Петро Непийпиво з своею кицею рыбу ловит.

А кошка или что там за диковина, ныряла и ныряла в воду, вытаскивая одну за одной большие серебристые рыбы. Так Зуев увидел то, о чем ему не раз говорили. Казаки имеют прирученных выдр, которые ловят своим хозяевам самую крупную рыбу...

С гарда выехали поздно, решив ехать ночью строго на север, чтобы попасть на Кривой Рог. Южное небо всегда удивляло северянина Зуева. При свете его мерцающих звезд все казалось таинственным и необъяснимым. Неожиданно из темноты вынырнул курган с тремя вершинами, одна из которых была как бы срезана. Сейчас, возвращаясь из Херсона и пересев в котыгу Щербаня, он еще раз хотел осмотреть, описать и зарисовать курганы и бабы, на них стоящие.

«Оные здесь по ровности горизонта взмывали, как будто бы они стояли в воздухе и делали в красный день единое глазом украшение»,— запишет он потом.

Часть курганов, и один самый большой — Чертомлыцкий, Зуев описал полностью и вместе с рисунками «болванов», на них расположенных, отослал это описание в академию. «Что касается курганов...— писал он в донесении,— то степи Азова и Новороссии усеяны ими. Я видел курганы различных типов: большие, малые, конусообразные, невысокие, плоские, окруженные камышами, поставленные стоймя, как мы видели у Абакана».

Все время помнил Василий двадцать пятый пункт «Наставления», где предписывалось:
«Собрать сведения о развалинах и старых городишках, могилах, курганах, других древностях... Надо собирать сведения о древних могилах и находимых в них костях, орудиях и других предметах. Следует записывать предания».

Обернулся к дремавшему рядом казаку, спросил:
— Кто тут копался?
— Да тут один пан из Петербурга приехал, по-нашему не очень говорит.
— И что, много накопал?
— Да почти пятьдесят кошелок выкопал, навалил на волов и посунул в губернию. Кожа на волах трещит, а он сунет и сунет. И как думаете, он сам ищет? Ни, достает якусь стрелочку и на нее смотрит, а она уж ему показывает, где клады лежат, а где что другое. Она так и типается у него в руках. Он говорит: здесь клад. А она показует: нет, вот тут.
— А что, правда — тут богатство зарыто?
— Так у нас вси об этом говорят. Вначале сорока сороке, ворона — вороне, а потом нам.
— Да кто же зарывал их?
— Ну, то все знают. Куцые черти дя чубатые запорожцы.
— Как так?
— А вы не знаете разве того, как старых людей переделывали в молодых? Ну, так послухайте, как оно было. — И Щербань рассказал историю о казаке и черте, как они старых в молодых переделывали, а заработанные деньги в курган прятали. И вот с тех пор запорожцы пословицу сложили: «Бога не забывай, да и черта не обижай».

Дальше ехали молча, но скоро казак снова прервал думу Зуева:
— ...Когда-то в очень давнюю давнину тут у нас, в Запорожье, жил неимущий безродный козак-сирота. Только и богатства у него было — конь, кресало да люлька. И такой он был бесстрашный человек, что везде, бывало, бродит: то по степи, то по балкам, то по лесу. День или ночь — ему все равно. Вот как-то в зимнее время выехал он из Запорожья в Гетманыцину на городы. Выехал, погода была хорошая, а потом была такая хуртовына, что боже сохрани! И света божьего не видно. А козак все едет. Ехал-ехал, наконец сбился с пути: сюды-туды! Сюды-туды, нет дороги; пришлось так, хоть богу душу отдавать.

Ну что же теперь делать? Пущу, думает, коня, пусть он сам едет куды знает. Пустил. Конь едет-едет, вдруг тыць и стал. Что такое? Смотрит козак — ограда, а за оградой церковь. «А слава богу! Видно, тут же где-то и слобода». Привязал коня до ограды, а сам пошел искать слободы. Искал-искал, нет слободы да и только! Хотел было вернуться обратно, но и тут беда: след потерял. Что же теперь-то делать? «А дай позову коня»,— думает. Позвал коня, тот заржал где-то. Козак пошел на голос и наконец-то добрался до него: «Нет, теперь я вот что сделаю: коня заведу под колокольню, сам сяду под дверь церкви, закурю люльку и буду сидеть до утра».

Так он и сделал. Сидит себе и сидит, из люлечки попыхивает. Вдруг слышит, как будто что-то сорвалось со стены и шарахнулось об пол: так по всей церкви и раздался гул. Послушал-послушал козак и подумал: «Это, видать, мне вздремнулось, да в дремоте и пригрезилось». Поправил он на голове шапку, пощупал чупрынку, наложил табачка, придавил его пальцем, накрыл крышечкой и опять сидит, люлечку попыхивает. Но вдруг чудится ему, что кто-то ходит по церкви. Ша-шам... Что же это такое? Нет, это не во сне... Козак вскочил с места и стал осматривать церковную дверь. Видит, что в двери ключ торчит. «Эге, тут что-то неладно!» Тотчас выкресал огню. Зажег трут, вошел в церковь, нащупал там свечу, зажег и стал осматривать церковь. Видит, среди церкви стоит гроб, а около гроба на полу лежит крышка. Козак подошел ко гробу, заглянул в него: лежит мертвец, лежит так, как и следует ему лежать. «Значит, это не он стучит, кто бы это мог?» Пошел козак по церкви, заглянул во все углы, никого нет. На клиросе нет, пошел на алтарь, заглянул под жертвенник — никого нет; поднял одеяние на престоле, а там под престолом женщина.

— Чего ты сюда забралась? А вылазь да скажи, кто ты такая и чего ты вобралась ночью в церковь? — спрашивает он.

А женщина бух в ноги козаку.
— Не губи меня, все расскажу. Пришла сюда, чтобы вырвать кутний зуб, бо такими зубами можно отмыкать замки, доставать из земли клады, привертать девчат. Так вот я украла у попа ключ и наладилась вырвать зуб, а тут ты... Теперь, если хочешь, я достану для тебя зуб, и будешь ты богачом на весь мир; чего хочешь — того и попросишь.
— Бог с тобой и с твоим зубом. Был я сиротой-голяком и умру таким же, а ты выходи, я тебе покажу, как заниматься таким ремеслом! — Тут козак выволок женщину из церкви, изрубил ее на мелкие куски, бросил куски в снег, запер церкву, сам сел на коня и, так как было к свету, скоро нашел слободу, где и рассказал эту историю людям, от которых мы знаем...
— Да, попугал ты меня, — промолвил Василий. — Курганы, конечно, надо беречь, но и знать, что в них зарыто, надо тоже.

«Страшная и мудрая сказка», — думал Зуев, глядя на дорогу, уже освещенную месяцем.

Дорога, дорога! Тысячами километров ложишься ты под колеса путешественника. То тянешься ровной накатанной гладью, то взбугришься и запетляешь, станешь волнистой и неровной. А то вдруг затеряешься и почти исчезнешь в разнотравье степи, разлившись тропками по оврагам и буеракам.

Сколько прошел ты, российский путешественник Василий Зуев, сколько зла видел и горя?! Но не отчаивался, не падал духом. «Мир на добрых людях держится», — говорил замуштрованный, изувеченный и израненный отец твой. Действительно, вот рядом едет твой провожатый, мудрый, тихий и смелый запорожский казак Щербань, потерявший дочь, жену и сына, но сохранивший доброту, интерес к жизни и светлый разум. А сколько талантливого и ученого люда видел ты на Руси, в Сибири, на Украине, в Новых землях!

В Харькове Василий Зуев видел Захаржевского, сумевшего изготовить астрономические телескопы с крупными стеклами и пневматические машины. А в Курске полуопальный губернатор Свистунов составил карту по всей губернии, записав болезни и года рождения умерших. Другую запись о рождении, браках и смертях всех поселян составил он по уездам, где отметил, что число смертей от пятилетия к пятилетию возрастает. Это же целая система действий! Свистунов собрал коллекции, делал записи и все это готов был отдать академии или Медицинской коллегии. Но те в столичной своей гордыне интереса не проявили, а Зуев хотел вызвать к этому интерес. Во время посещения Ненасытецкого порога он видел, как местный предприниматель Фалеев при помощи пороха первым стал расчищать Днепровские пороги.

«Труднейшая работа бурить камни под водою, и потому не без ужасу смотреть должно, как солдаты и работники по два человека на плотике, зацепясь за камень, посреди той сильной быстрицы и шума держатся, сидят как чайки и долбят в оной». Тот же Фалеев организовал рытье обводного канала, где было занято 300 человек. Все это открывало широкие горизонты Отечеству.

Сколько же увидел он, Василий Зуев, солдатский сын, посланец академии, сколько узнал, сколько может рассказать! Какую сослужит службу российской науке!

Но и трудности, лишения на его долю свалились немалые. Возблагодарят ли? Поймут ли? Займет ли он достойное место в академии?

Василий не мог на все это ответить с уверенностью, да, откровенно говоря, и не думал об этом. А его ведь уже здесь, в Херсоне, приглашали служить во французскую фирму, просили продать материалы. Деньги, наверное, немалые бы заплатили.

Нет, он будет работать не покладая рук, днем и ночью, но свою задачу выполнит. Он откроет для России, для Отечества эти южные земли, опишет их, расскажет об их богатствах.

И когда заколосятся тут хлеба, станут заводы, пойдут корабли — не раз люди вспомнят зоркий глаз Василия Зуева, преодолевшего на своем пути великие трудности, важное приметившего, описавшего земли Новоросские и полнокровно утвердившего на карте российской науки сей край.

Валерий Ганичев, доктор исторических наук, лауреат премии Ленинского комсомола

Просмотров: 5128