Журавлиный крик над Брыкиным бором

01 апреля 1983 года, 01:00

Журавлиный крик над Брыкиным бором

Еще вчера Пра лежала подо льдом. Лишь у берегов, словно сквозь тонкое стекло, чернела вода. И вдруг утром оглушительный треск прокатился по реке. Даже вздрогнули сосны на высоком берегу, у поселка Брыкин Бор. Запахло свежестью, лесом, талым снегом...

Река глухо заворочалась — и понеслись, закружились льдины на темной быстрой воде. Сверкая острыми краями, они наползают друг на друга, становятся поперек течения, ломают прибрежный кустарник. Со скрежетом проплывают под днищем нашей моторки. Лодка протискивается меж кружащих льдин, обходит одну, другую и застревает. С тяжелым хрустом наваливается на колышущееся ледяное поле... Наш рулевой то спрыгивает на лед, тащит моторку волоком, то снова перемахивает через борт и, стоя на носу, работает веслом: раздвигает, отталкивает льдины. И мы медленно, по метру, пробиваемся вперед, пока наконец не открывается чистый простор.

Теперь лишь солнце да сверкание воды. Черные дубы в водовороте пены, желтая грива трав над холодной синью, цветущие среди волн вербы. И небо — высокое, бездонное, живое...

Четким клином — точно на север — пролетели гуси, напоминая, что весенний перелет начался.

С половодьем, с весной, с перелетом наступила горячая пора для работников Окского государственного заповедника. На Липовой горе, куда торопимся мы, уже дежурят орнитологи.

Все последние перед ледоходом дни в поселке Брыкин Бор кричали журавли: курлыкали, скрипели, щелкали, трещали — их голоса, такие разные, словно пытались перекрыть шум сосен.

Брыкин Бор — это центральная усадьба Окского государственного заповедника. Поселок стоит на правом берегу Пры, притока Оки, среди соснового леса. Здесь живут работники заповедника с семьями; в новом двухэтажном здании находятся дирекция и научные отделы; есть и недавно построенная гостиница, где обычно останавливаются специалисты, и наши и зарубежные.

«Еще три года назад вы не услышали бы этого журавлиного разноголосья», — запомнились мне слова директора заповедника Святослава Георгиевича Приклонского. Беседа наша получилась короткой. Директор собирался вместе с Владимиром Сергеевичем Кудряшовым, специалистом по бобрам, на разлив Оки и Пры, чтобы посмотреть — большая ли вода в этом году, надо ли помогать животным и кому именно, где строят новые хатки бобры, какие птицы уже прилетели. Короче, оценить ситуацию на сегодняшний день.

Директор говорил мне о том, что заповедник занимается очень широким комплексом проблем, начиная с фенологических наблюдений, которые из года в год ложатся в «Летопись природы».

Любопытные факты приводил Приклонский. Окский государственный заповедник создан почти полвека назад. Цель — сохранить природный комплекс юга рязанской Мещеры: ее таежные леса, сосновые боры и пойменные дубравы, ее болота и озера, богатый животный мир. Почти 23 тысячи гектаров заповедных земель лежат на левом берегу Пры, притока Оки. Эти места — последние островки некогда густых лесов, покрывавших всю европейскую часть страны.

Предмет особых забот и исследований в заповеднике — птицы. Здесь их гнездится немало, есть даже такая редкая птица, как черный аист. Маршруты весенних перелетов многих пернатых тоже пролегают в небе Рязанщины. Более четверти века назад в заповеднике создали Центральную орнитологическую станцию. В 1979 году — питомник редких видов журавлей. И вот сейчас на окскую землю привезли из Киргизии балобанов, беркутов, бородачей, чтобы создать питомник по разведению редких хищных птиц.

— Я вас познакомлю с Панченко, — сказал Приклонский, надевая штормовку. — Владимир Григорьевич — руководитель Центральной орнитологической станции, заведующий журавлиным питомником и многое может рассказать...

Панченко находился в лаборатории, стоял возле инкубатора, рассматривал крупное серое яйцо, греющееся в лучах лампы.
— Канадский журавль... Хотите, покажу, как он выглядит в натуре?

Тропинка, пробитая в талом снегу, вывела нас к вольерам, огороженным сетками. Панченко открыл замок на калитке, предупредил, чтобы мы с фотокорреспондентом ступали за ним след в след, и прошел к круглому строению, разделенному на секции. То были зимние квартиры журавлей.

— Мы поддерживаем здесь постоянную температуру, до плюс шести. Если надо, обогреваем,— пояснил Панченко, показывая сухое, чистое и сейчас пустое помещение. На дворе ярко светило солнце, и все птицы были в вольерах.

Мы стояли в центре вольеров, и журавли спокойно расхаживали перед нами. Все они были разные: в питомнике — девять видов журавлей из 15, существующих в мире. Право, это было уникальное зрелище — не только потому, что мало кому, даже из орнитологов, доводилось видеть разом такое многообразие видов, но еще и потому, что птицы чувствовали: пришла весна, и радовались ей, выражая свою радость криком, танцем, позой. Один журавль шествовал из конца в конец вольера, важно переставляя голенастые ноги, и трехпалая крепкая ступня четко отпечатывалась на крупнозернистом блестящем снегу. Другой, раскинув крылья, выпрямил, вытянул вверх шею, раскрыл клюв — и вместе с морозным дыханием вырвались первые звуки песни. Песня была мелодичная, грустная и долгая. Но вот она оборвалась, ноги журавля словно подломились... И тут же подала голос сизо-серая пара: стоя напротив друг друга, журавли трещат и трещат, издавая короткие скрипучие крики разом, словно кричит одна птица...

Множество скворечников ставят по весне работники заповедника. В них охотно поселяются птицы, и орнитологи ведут постоянные наблюдения за жизнью каждого искусственного гнездовья.— Это и есть канадский журавль. Населяет весь Северо-Американский континент, да и на Чукотке гнездится, — снова поясняет Панченко. — Эту пару привезли из Вашингтонского зоопарка, потому и назвали ее — Вашин, а его — Гтон. От них получили девять яиц, но только один их потомок жив. Впрочем, канадскому журавлю пока не грозит исчезновение, а вот...

Мы идем вдоль внешней ограды вольеров, и Владимир Григорьевич, останавливаясь возле каждой птицы, тихим голосом рассказывает ее биографию.

— Даурский журавль. По имени Йорк. Второго — Нью — отсадили, чтобы не убили друг друга. Даурских на всей земле осталось около трех тысяч... Японский журавль. Антон. Какой бело-черный красавец! Этот вид журавля находится под угрозой исчезновения.

Черный журавль. Представляете, его гнездо с кладкой яиц впервые нашел орнитолог Пукинский только в 1974 году. На Дальнем Востоке. Крайне малочисленная птица. А вот и стерх, стерх Джордж...

Джордж, заметив Панченко, удовлетворенно урчит, просовывает сквозь сетку серо-красный, твердый, словно деревянный, клюв. На ноге стерха — кольцо с цифрой 1.

— Да, он был первым в нашей коллекции стерхов, — говорит Панченко. — А теперь их 14! Вот, пожалуйста, последний — Юлий. Рыженький еще, молодой, и глаза голубые; подрастет — станет, как все, — белым, а глаза будут желто-зелеными, холодными, как якутская тундра. Привез Юлия, вернее яйцо, наш орнитолог Юра Котюков. Он сейчас дежурит на Липовой горе... Весной 81-го года вместе с зоологом Александром Сорокиным они облетели все низовье Оби, разыскивая гнезда стерхов...

Я разговаривала потом со многими работниками заповедника, виделась еще не раз и с Панченко, а однажды вечером, в гостинице, под шум сосен и треск поленьев в печи, прочитала книгу, которую мне дал Приклонский. Это была «Операция «Стерх», написанная Владимиром Евгеньевичем Флинтом, нашим известным орнитологом. И мне очевидным стал смысл создания журавлиного питомника, понятной стала и та гордость, с которой Панченко говорил, что сейчас в питомнике 34 разных журавля, а начинали с двух, серых...

Операция «Стерх», как известно, — это работы по изучению и спасению белого журавля — стерха. Учеными установлены только два места в мире, где гнездится эта птица: тундры северной Якутии и низовье Оби. Численность той и другой популяции катастрофически мала — около 250—300 птиц. Но и состояние других видов журавлей вызывает тревогу: многие из них включены в Красную книгу Международного союза охраны природы и природных ресурсов и Красную книгу СССР. Причин сложившегося положения немало, но главная, пожалуй, изменение ландшафта. Все больше и больше земли на всех континентах отводится под сельскохозяйственные угодья, а это связано с осушением болот, зарегулированием рек, то есть изменением водно-болотных угодий — среды обитания журавлей. И изменение это происходит как в местах гнездования птиц, так и в районах зимовок.

Этих птиц привезли из Киргизии. С них начался питомник по разведению редких хищных птиц в Окском заповеднике.Ученые считают, что спасение журавлей надо начинать с охраны мест их обитания. Но это далеко не все. Вот что пишет В. Е. Флинт, один из активных участников операции «Стерх», координатор — представитель нашей страны в международном научном сотрудничестве по спасению редких видов журавлей: «Одно из самых срочных дел в общей системе спасения редких видов журавлей — это создание размножающихся в неволе групп, иными словами, создание генетического банка. Когда естественная популяция измеряется сотнями, а в некоторых случаях даже десятками особей, существование ее становится проблематичным. А биологический вид — это, пожалуй, единственное, что не может быть восстановлено никакими усилиями человека».

Да, но почему журавлиный «банк» создают именно в Окском заповеднике?

Здесь, как уже говорилось, находится Центральная орнитологическая станция, здесь работают опытные орнитологи — тот же Приклонский, он четверть века в заповеднике... Когда готовилась операция «Стерх», была выдвинута, казалось бы, простая, но очень заманчивая идея: создать популяцию стерхов в Окском заповеднике, используя в качестве приемных родителей серых журавлей, которые гнездятся именно здесь, на Рязанщине. Серые журавли — самый распространенный у нас вид, с ним можно свободно экспериментировать — кольцевать, метить, отлавливать. Стерх и серый спариваться не могут, гибриды исключены, это тоже очень важно.

Мировая практика орнитологии знакома с методом «приемных родителей». Но прежде чем этим методом воспользоваться, надо решить множество вопросов, в том числе обстоятельно изучить серого журавля: сколько гнезд его на землях заповедника? Как растит птенцов? Где зимует?

...Юрия Маркина упоминал Приклонский во время нашей короткой беседы. «Это полевой орнитолог, он занимается нашим серым журавлем,— сказал тогда Святослав Георгиевич. — Обязательно отыщите его». Но когда бы я ни подходила к домику Маркина, хозяина не заставала.

Наконец в один из вечеров окно в доме Маркина засветилось. Я постучала. Хозяин крикнул: «Входите, открыто!» — и сам вышел нам навстречу, светлоглазый рослый парень в грубом свитере. «Сидеть, Туруйа!» — строго сказал Юра, придерживая рукой рослую лайку, и пригласил нас в комнату. Быстро расчистил от журналов и книг низкий столик, поставил чашки с крепким чаем, пепельницу...
— Сейчас, во время прилета журавлей, и в разгар лета, когда птенцы вот-вот встанут на крыло,— самая работа,— начал разговор Юра.

Маркин недавно кончил Воронежский университет, но, будучи студентом, каждый год приезжал в заповедник работать. Вообще-то он мечтал обнаружить гнездо черного журавля, но, когда гнездо его нашли, переключился на серого.

Юра рассказывал, как они работали методом пеленгации. Журавли прилетают, занимают территорию и по утрам, на зорях, издают унисональные крики — он и она вместе, предупреждая, что этот клочок земли занят. Так вот, учетчики, человека три, с рассвета и до семи часов утра из разных близких к друг другу пунктов прослушивают болото — берут азимут по компасу в сторону крика. Все фиксируется: момент крика и его продолжительность, предполагаемое расстояние до кричащей пары, характер крика — полетный, сторожевой, брачный, охранный. Полученные азимуты наносились на карту, в большинстве случаев линии пересекались и давали точное местонахождение кричавшей пары. Раньше считалось, что в заповеднике гнездится лишь около 20 пар, орнитологи установили — не менее 80...

Журавли, рассказывал Юра, скрытные, осторожные птицы. Услышав или увидев наблюдателя, птица уйдет от гнезда, и обнаружить его можно, лишь подойдя вплотную. Построено оно из тростника или осоки. Ищут орнитологи гнезда и с высоты, с борта Ан-2, и просто так, бродя по болотам. «Вот думаю натаскать Туруйю, — говорил Юра. — Пусть помогает. Кстати, Туруйа — по-якутски это журавль...»

Юра вышел нас проводить. В поселке во многих окнах еще горел свет. Сильнее, чем днем, шумели сосны. И все-таки было тихо, очень тихо: не хватало криков журавлей. Вдруг слух уловил какой-то легкий шорох. Я спросила, что бы это могло быть.
— Это наши хищники,— ответил Юра.— Их привез Альбинас Шална. Растет наш генетический банк...

С Альбинасом мы познакомились утром. Он шел по главной улице поселка нам навстречу: высокий, в темном пальто, застегнутом на все пуговицы, в руках держал огромное черно-белое перо.
— Беркут! Линяет. — Протянул он перо, и мы разговорились. Альбинас все время улыбался в черную густую бороду, и светлые глаза его тоже улыбались.

Он забежал домой переодеться: сменил пальто на телогрейку, взял перчатки и повел нас в питомник. По дороге рассказывал:
— Я родом из Литвы, жил около заповедника Жувинтас. Отсюда, наверное, и любовь к птицам... И жена моя, Эмилия, тоже из Литвы. Сейчас кончаю в Вильнюсе педагогический институт, заочно учусь на биофаке. Мы с женой работали в Киргизии, в питомнике Семиз-Бель, занимались хищными птицами. А потом решено было перевезти их сюда — и перевезли. 21 птицу...

Птицы пока содержались в клетках, вольеры только начинали строить.
— Знакомьтесь, — улыбнулся Альбинас, показав на небольшого серенького сокола. — Балобан, занесен в Красную книгу СССР, не исключено, что гнездится и в Рязанской области. А это бородач, занесен в Международную красную книгу...

А этот серый журавль, уроженец рязанских мест, — один из многочисленных обитателей питомника редких видов журавлей.Бородач смотрел на нас злым красноватым глазом и свистел. Загнутый клюв, черно-белая борода, бело-желтые штаны — создала же природа такого! Гриф в соседней клетке сидел нахохлившись, косил черным глазом и казался воплощением меланхолии. Альбинас отворил клетку с беркутом, надел перчатки, подержал птицу на правой руке, посадил на плечо. Беркут застонал, распахнул крылья, закрыл плечи и голову Альбинаса. «С птицей надо каждый день возиться, — сказал Шална, возвращая беркута в клетку.— Иначе дичает...»

Накормив птиц, Альбинас присел на пригретое солнцем смолистое бревно и, поглядывая на своих питомцев, рассказал, как он их вез.

...Сначала километров триста из Семиз-Беля в Кара-Чингильское охотничье хозяйство. Там к Альбинасу подъехал на помощь Юра Котюков из Окского заповедника. (Опять Котюков! Похоже, моя дорога лежит теперь прямо на Липовую гору...) Юра — молодой орнитолог, но опыт перевозки птиц у него есть: вывозил журавлей из Чебоксар, из Москвы, из Центрального лесного заповедника... Вдвоем с Юрой сделали 11 клеток, небольших: надо ограничить свободу передвижения, это известно. Для бородачей и грифа — одиночки. Сверху клетки затянули льняной тканью, чтобы свет был рассеянным.

До Алма-Аты везли клетки на уазике «Скорой помощи». Всю дорогу Юра сидел среди настороженно молчащих хищных птиц... Потом самолет, багажное отделение. Птиц прекратили кормить за день до полета. Долетели нормально. И дорогу от Москвы на ГAЗ-66 птицы тоже перенесли спокойно. Когда приехали, выпустили, они сразу запрыгали, чиститься начали. Кормили на следующий день после прилета. Первым к еде подошел гриф, как самый старый и сильный...

Так начиналась новая страница в биографии Окского заповедника. Открыв ее, ученые смотрят далеко вперед: они предполагают, что со временем их питомники перерастут в Центр по разведению редких птиц, которых трудно восстановить в естественных условиях. Исследователи помнят простую истину: потеря вида безвозвратна.

Лодка ткнулась в пологий берег Липовой горы. Собственно, никакой горы видно не было, был клочок суши, со всех сторон окруженный водой. Просто такие земли, которые в половодье становятся островом, здесь называют «горами». Горьковатый дым стлался над землей: на кордоне жгли палые листья.

Жена лесника провела нас в свой дом, в комнату, где сейчас жили орнитологи: три кровати, стол, книги. Юры Котюкова не было, он ушел осматривать ловушки.

Мы затопили печь, вскипятили чай, когда наконец пришел Юра, темноглазый, смуглый парень. Скупо поздоровался, не удивился гостям, скинул армейский бушлат и сел к столу, поставив рядом садок. Достал из садка птичку, зажал ее голову между средним и указательным вальцами, быстро измерил крыло, дунул на оперение три раза, что-то внимательно рассматривая, записал несколько строк и тут же опустил птицу в садок.

— Дятел, местный,— сказал Юра и вытащил новую птицу. Это был зяблик. С ним он проделал то же, что и с дятлом, только еще ловко надел на лапку кольцо.
— Не возврат. Летит из Средиземноморья или наших южных районов...

Следующим оказался вьюрок. Обмерив и осмотрев его, Юра пояснил:
— Родился в прошлом году: не все верхние кроющие перья сменились. Самец. Еще не размножался. Состояние хорошее: в жировых депо много жира.
— А где жировые депо? — спросила я.
— Под перьями. — Юра для наглядности дунул еще раз.

Потом быстро закрыл садок и вышел, чтобы выпустить птиц. Вернувшись, сказал:
— Птиц нельзя долго держать в неволе. Перенервничают. Опытному орнитологу достаточно 30 секунд, чтобы узнать о птице все. Или почти все.

Через два часа Юре надо было снова осматривать ловушки, а пока был короткий отдых — горячий чай, банка консервов, сигарета. И время для разговоров.

Юра тоже оказался выпускником Воронежского университета. А родом он был из Тулы. Любит работать на Липовой горе во время весенних перелетов, потому что все в эти дни в природе движется, и надо только не жалеть себя, работать, чтобы ухватить это движение, это массовое перемещение птиц, а уж потом из фактов, добываемых из года в год (они ложатся в «Летопись природы»), возникнет целостная картина жизни птичьего мира. Но — увы!— не зная, откуда прилетел тот же зяблик или как перенес зиму местный дятел, не зная этих мелких фактов, не увидишь и целого...

— Есть интересная цифра, — сказал Юра. — Каждая восьмая птица в Советском Союзе окольцована в нашем заповеднике. Это о чем-то говорит, не правда ли? Только кольцевание дает ответ на вопрос, как мигрируют птицы. Так, к примеру, было установлено, что гусь-белолобик, пролетая над Окским заповедником, уходит гнездиться на север Архангельской области (одна ветвь) и на среднюю Обь (другая ветвь). Возвращаются же обе ветви, собираясь воедино, через Карелию в Бельгию...

Вечером, после последнего обхода ловушек, Котюков сказал:
— Завтра подъем в пять ноль-ноль. Птицы утром живут, с восходом солнца...

Было еще темно, когда мы с Юрой вышли из дому. Путь наш лежал на Агееву гору. На Юре все тот же бушлат и бахилы, меховая шапка. На шее — бинокль. Мне же холодно под тулупом — таким льдом и снегом тянет от воды...

На востоке чуть алеет тонкая размытая полоска. Вода серебристо мерцает. И на ее фоне отчетливо чернеют фантастические очертания дубов, затопленных до нижних ветвей. Юра осторожно выгребает веслами, лавирует меж деревьев, чтобы вывести лодку на простор. Полоса на востоке становится все шире, она уже охватывает треть неба. Вода розовеет. На границе темного и светлого неба показался клин гусей. Клин все время меняет конфигурацию, сосчитать птиц трудно. Юра смотрит в бинокль, делает быструю запись в дневнике.

В 6.30 из-за паутины ветвей затопленной дубравы выкатился краешек солнца, краешек все рос — и вот уже огненный шар повис на ветвях. По серой воде побежала алая дорожка...

Уже полчаса как мы стоим у двух сосен с сухими вершинками, на узкой полоске земли, продуваемой всеми ветрами. Зато обзор! Видно все небо — над водой, над землей, до самого горизонта... Юра почти не отнимает бинокль от глаз, разве лишь для того, чтобы замерзшими пальцами вывести в дневнике несколько цифр и слов. Тишину вспарывают все новые звуки...

— Слышите? — спрашивает Юра. — Это кричит озерная чайка. А это дрозд-рябинник чавкает. Запел жаворонок... Глухарь булькает, словно камешки перекатывает... Курлычет журавль, только что-то голос у него охрип. А вот свиязь летит... Раз, два, три — 28 пар. Слышите свист? Пик-пик, пик-пик...

Небо не пустует ни минуты. Две серые цапли, ровно и сильно взмахивая крыльями, прошли над водой. Закружилась беспорядочная, похожая на воробьиную, стайка грачей. И снова гуси, гуси — четкие клинья на перламутрово-голубом небе. «Полетели, милые, полетели»,— сказал Юра ласково.

На кордоне я посмотрела записи Котюкова в «Дневнике наблюдений» за этот день — там было отмечено количество птиц в каждой стае, вид, время, направление и высота полета. И я словно заново увидела утреннее распахнутое небо, перечеркнутое птичьими трассами.

Окский государственный заповедник

Л. Чешкова, наш спец. корр. | Фото И. Константинова

Просмотров: 8443