Особый случай

01 марта 1983 года, 00:00

Особый случай

Свинцовое зимнее море лежало равнодушное и глухое к людям. Рыболовный траулер «Чехонь» который уж день мотался по океану в режиме поиска рыбы, а она словно «в воду канула». Безделье вымотало людей. Двадцать три человека, не считая капитана, вставали утрами, как заведенные завтракали, прислушиваясь к динамику — к сводкам с промысла... Счастливчики брали в сутки по одной-две тонны рыбы. «Но это же не уловы, — думал капитан «Чехони» Ефим Поликарпович Семенягин. — С такой рыбой и за два месяца не набрать плана».

Невысокий, прочно сбитый, с широким, добротно вычерченным лицом, он простаивал у эхолота дни и ночи. Глаза от недосыпания подернулись краснотой, жесткие складки у рта стали еще темнее, резче, и ничто, казалось, больше не разгладит их. Семенягин верил и ждал. В конце концов океан большой. Где-нибудь рыба должна появиться, не первый раз водит «за нос». Однако на этот раз поиски затянулись. Ефим Поликарпович переживал неудачу как личную, неизвестно где допущенную ошибку. И вдруг! Именно вдруг на ленте самописца нарисовалась густая сетка, карандаш писал плотную изгородь. Это в полнолуние-то! Поговаривали, что случается такое в Атлантике. Семенягин окантовал косяк, замерил его величину и попытался определить курс его движения. Но курса не было: рыба висела в воде! Она словно спала или поднималась из глубин полюбоваться новолунием, которым природа редко баловала небо над Северной Атлантикой. Это было настолько неожиданно, что Семенягин без особых раздумий поднял команду по авралу, и через двадцать минут три километра сетей высыпали за борт, и траулер встал на вожак — пеньковый канат толщиной в руку, на котором висели сети и буи. Ефим Поликарпович связался по радио с другими судами, и кто был поближе, тотчас откликнулся на его приглашение к большой рыбе. Капитан вышел на крыло мостика. Ночь стояла тихая. Море лежало залитое холодным светом. Горбящаяся гладь воды ослепительно сверкала. Звезды тонули в глубине. Сигнальная корзина — «стоим на сетях» — висела на мачте неподвижно. Траулер медленно дрейфовал. Снизу, с палубы прохода, донеслись голоса, запахло сигаретным дымом.
— Не нравится мне эта благодать.

Ефим Поликарпович узнал звонкий голос кока Гусева и южный говор бригадира Гаспарянца.
— Зачем так говоришь, а? Настроение портишь, да? Такой ровный море не доверяешь?
— Не кажи, — где-то рядом послышался голос боцмана Закутко.— Вин усе на пробу бере. Так че там, Гусь, твий «колдун» говорит?
— Че-че! Что бригадиру сегодня ночью спать некогда будет.

Семенягин знал о существовании коковского дневника-«колдуна». Рыбак вел его из рейса в рейс много лет. Сопоставляя погоду, он пытался прогнозировать. Раза два-три, говорят, вопреки сводкам промысловой метеогруппы предсказывал шторм. Семенягин верил в это. Совпадения, конечно, возможны. И чем больше наблюдений, тем должно быть больше совпадений. Это истина. И сегодня за обедом кок говорил о приближающемся шторме, но, как всегда, команда превратила разговор в общую незлую шутку над работником общепита.
— Колдун, — ворчал Гусев. — Тряхнет вот, тогда узнаете, колдун или не колдун. Еще не нюхали хорошего затишья перед настоящей бурей!

У Семенягина от бессонных ночей покалывало в глазах. Он еще раз взглянул на безоблачное небо с черной полоской на горизонте и направился в каюту. Не раздеваясь, прилег на диванчик. Ночные поиски рыбы вымотали. «Вот встану сейчас, — думал он, — разденусь, приму душ и в койку. До самого утра! А завтра, после выборки сетей, организуем баньку. Люди враз забудут безрыбье. Что-то напутал кок»,— перебил он собственные мысли, вспомнив недавний разговор. Конечно, возможны совпадения, но сегодня он тщательнейшим образом сверил прогноз метеогруппы с данными метеостанции Фарерских островов. Они не предвещали ничего плохого. Да и голоса норвежских рыбаков в динамике подтверждали, что можно промышлять спокойно. Иначе они подались бы уже к берегу... Ни к чему сейчас шторм. А то, что завтра обещают усиление ветра, — так это дело обычное: на то она и Атлантика. Только вот эта чернота на западе. Впрочем, не отказываться же от такой рыбы из-за нее или предсказаний, идущих из «неофициальных источников»?

С этими мыслями, так и не раздевшись и не приняв душа, Семенягин уснул. Но показалось, что тревожный свист в переговорном устройстве прозвучал тотчас же. Вызывали с мостика. Капитан спал два часа и не видел, как выросла полоска на горизонте до размеров гор, как загородили они луну и кругом стало темным-темно. Не слышал он ни первого взвизга налетевшего ветра, не видел взлетевшей над морем пены.
— Семенягин слушает! — И по тревожному голосу вахтенного штурмана Набокова понял: пришла беда.
— Ефим Поликарпович, кажется, сети тонут!

Судно заскрипело переборками, дало резкий крен. Семенягина бросило в противоположный от двери угол. «Та-ак, начинается!» — отметил он про себя, стараясь попасть ногой в валенок. Одевшись потеплее, он поднялся наверх. Траулер — триста тонн металла, сетей и перед этим выловленной, затаренной в бочки и уложенной в трюм рыбы — кидало, как легкую лодчонку. Капитан мельком взглянул на барометр. Стрелка ушла влево вниз. Ефим Поликарпович укоризненно посмотрел на штурмана и включил сигнал «громобоя». В грохот волн, вой ветра ворвался тревожный перезвон медного колокола.
— Всем стоять по местам! Крепить по-штормовому! Вожак на борт! — И потом добавил уже по-домашнему спокойно и чуть просительно: — Будьте осторожны, ребята, на палубе.

Повернувшись к штурману, он холодно посмотрел на него и тихо спросил:
— Почему не разбудили? Штурман виновато развел руками:
— Думал, обойдется.

Капитан было рассердился, но, поняв, что дело ничем не поправишь, сдержался.
— Ступайте оба на палубу, — сказал он штурману с рулевым и встал за штурвал. Включенный сетевыборочный рол уже сыпал первые сети, переполненные рыбой. «Неужели вожак рубить придется?» — мысленно прикинул Семенягин количество рыбы и промыслового вооружения, с которыми придется распрощаться. Неистовый ветер рвал клочья пены с гребней уже выбравших направление волн и кидал в окна рубки. Ефим Поликарпович старался удержать судно носом на волну. Так меньше качало, и людям легче было выбирать рыбу, укладывать сети и вожак. Но тяжелая трехкилометровая стена сетей тянула траулер, разворачивала его бортом к волне. Когда корму вскидывало, Семенягин чувствовал на штурвале сильные удары по перу руля. «Погнет, — с тревогой подумал капитан. — А то и просто сорвет к черту!» Он дотянулся до микрофона:
— Боцман! Руби вожак! Задраить трюм! Всем покинуть палубу!

И в это время накатил вал, положил судно на правый борт. Вода лавиной обрушилась на траулер, смывая все на своем пути: еще не убранные в трюм бочки с рыбой, сети, бухту вожака, клепку и брезент.
— Полундра! — раздался предупреждающий крик Закутко. — Ноги!

Страшно было представить, что чья-то нога может быть перехвачена уходящей в океан сетью или вожаком. Когда вода схлынула, палуба была чиста, как после хорошей уборки.
— Проверить наличие людей! — прогремел посуровевший голос капитана. Открылось небо. Черное, в лохмотьях низко летящих туч. Траулер нырнул между волн, вывернулся из-под следующей, медленно развернулся и заспешил в открытый океан, подальше от земли, от островов. Его палуба опустела. Люди обсыхали в каютах, проклиная ураган. Тревожно звучали голоса в динамике. И вдруг среди хаоса звуков и разноязыких слов Ефим Поликарпович ясно расслышал хриплый, низкого тембра голос капитана «Рынды». Он искал в эфире «Чехонь», его, Семенягина. И потому, что капитан Роща сам вызывал «Чехонь», а не перепоручил это радистам, да еще по скрытой взволнованности голоса Ефим Поликарпович понял, что на «Рынде» произошло нечто из ряда вон выходящее: Роща был человеком серьезным и по мелочам обращаться не станет.
— «Рында»! Я — «Чехонь»! «Чехонь» слышит вас, «Рында»!

Обычно в переговорах упоминают номера траулеров, но было бы трудно отобрать в этом потоке перебивающих друг друга голосов номера, и Семенягин с настойчивостью заезженной патефонной пластинки повторял:
— «Рында»! Я — «Чехонь»! Слышу вас, «Рында»!
— Поликарпыч! Ты? Понимаешь, несет нас! Не успели собрать движок маслопузые! Тряпку им в брюхо! Выручай! Как поняли? Прием!
— Ясно, понял. Мы — рядом. Продержись часок.

Семенягин передал микрофон радисту и положил штурвал круто влево. Траулер медленно, нехотя подставил борт крутой волне. Она кинулась на него, накренила, положила мачту на воду, но в следующее мгновение послушное рулю судно чуть развернулось и резануло форштевнем нахлынувший вал. Разгневанное море сдавило траулер и накрыло сверху многотонной толщей воды. СРТ задрожал, выскочил из объятий, отряхнулся и взлетел всем корпусом на следующую волну. Курс был взят. Там их ждал терпящий бедствие экипаж «Рынды». Судно несло в сторону островов. На нем в такой же рубке, прислушиваясь к вою ветра и к динамику, стоял его сосед по дому и коллега по труду капитан Степан Павлович Роща.

«До скал еще не близко, но медлить нельзя», — думал Семенягин. С какой скоростью несет «Рынду», он не знал.
Через час на траулере объявили готовность к аварийно-спасательным работам. Вся команда надела спасательные пояса и жилеты. А тех, кто действовал непосредственно на палубе при заводке тяжелого буксира, привязывали страховочными концами. Глаза моряков шарили, выискивая в белой снежной темноте огни. Их ждали, но они появились в чернильной гуще туч неожиданно, удивляя своей подвижностью. Казалось, стрелочник давал отмашку.
— Качает бедолаг.— Семенягин направил траулер чуть правее, заходя с наветренной стороны. Когда суда поравнялись, на «Чехони» сбавили ход.
— Отдать буксир! — прогремело в динамиках.

С палубы взвилось вверх небольшое лассо и, распутываемое ветром, полетело в сторону «Рынды». Прошло еще минут пятнадцать, и два траулера, повязанные буксирным тросом, еле выгребая, двинулись на север, в сторону открытого моря.
— Спасибо, Поликарпыч! — Голос Рощи потеплел.— Рядом-то ведь никого не оказалось. И когда успели разбежаться? Спасибо.
— Ты что, старина, разве за это благодарят?
— Так это ж особый случай...

Среди штормовых хлопот на «Чехони» не заметили, что нос траулера стал все чаще зарываться в волны и медленнее скатывалась с палубы вода. Сначала это приписали буксировочной нагрузке, но боцман, заглянувший в форпик, обнаружил там течь. Семенягин глубоко вздохнул.
— Беда одна не ходит. Пробило? — капитан вопросительно посмотрел на Закутко.
— Борта сухи. Низом разве идет...
— Установите дежурство, докладывать через каждые пятнадцать минут.

Боцман ушел. Ефим Поликарпович представил, какая нагрузка ляжет на сварные борта траулера-труженика. Он размышлял над новой ситуацией и прикидывал, как далеко придется тянуть «Рынду», если повернуть и зайти за острова. Решение могло быть единственным: пройти милях в десяти от Фарер и скрыться с подветренной стороны. Дрейфовать в океане было опасно. Кто знает, откуда вода в носовом отсеке и как скоро она прибывает?

Еще через час «Чехонь» явно осела, как будто на нее погрузили тонн сорок рыбы. Вода уже не уходила с палубы, перекатывалась с борта на борт. Скорость буксировки резко упала, и все расчеты Ефима Поликарповича были перечеркнуты.
— Семеныч, — обратился он к стоящему рядом старпому Синянскому. — Иди-ка до народа. Готовь его потихоньку.
— Понятно. Может, с экспедицией связаться?
— Свяжусь. Иди. Времени может не хватить. — Старпом вышел.

Обнаружить пробоину команде боцмана не удалось. Рисковать судьбами людей Семенягин не имел права и потому связался с флагманской плавбазой «Заполярье». Руководство экспедиции подтвердило, что сообщение принято. Потом в динамике позвали. Уравновешенный, по-домашнему спокойный голос флагмана сообщил, что к ним направляется спасательный морской буксир «Славный».
— Ты, Поликарпович, держи связь с Гавриловым,— капитан-флагман советовал Семенягину как старому другу. — Знаешь ведь его: в беде не оставит. Правда, — голос флагмана потонул в эфире и тут же вернулся, — у него за кормой еще один горемыка. Без руля. Ну да он что-нибудь уже придумал, коль согласился,— успокоил флагман и отключился.

«От черт! Тут такое творится! А ему хоть бы чуточку тревоги в голосе», — подумал Ефим Поликарпович о флагмане, последние слова которого были совсем неободряющие. Что может сделать один спасатель с тремя судами? С борта на борт не скакнешь. А тут уже и своей палубы не видишь: вода чуть не по колено! На борту уже никто не сомневался, что они потихоньку оседают. На «Рынде» тоже узнали об этом из разговора с флагбазой и спешили со сборкой двигателя как могли. Больше помочь им уже никто не в силах. Старпом Синянский собрал моряков в салоне, еще раз проверил знание каждым членом экипажа обязанностей по тревогам.

«Чехонь» уже не взбиралась на водяные холмы, а зарывалась в них, черпая бортами воду. Когда траулер оказывался в ложбине, верхушка мачты была на уровне белеющих гребней. Стальной трос висел за бортом непосильным грузом. Отяжелевшая под бременем воды «Чехонь» начала сдавать, не выгребая против ветра. А циклон завис над Северной Атлантикой и не думал уходить. Береговые станции Канады, Гренландии, Исландии сообщали об усилении ветра. Пошел снег, упала видимость. Исчезли огни «Рынды», и только натянутый буксир напоминал о ней.

Капитан передал рулевое управление матросу и подошел к переговорной трубе.
— Как машина? — спросил Ефим Поликарпович, не ожидая в ответ ничего хорошего.

Снизу ответил дед — стармех:
— На пределе. Потеет. Еще немного такой работы...
— Терпите. Скоро сосед обретет самостоятельность, сбавим обороты, — и про себя подумал: «Поменяемся ролями с «Рындой». Семенягин закрыл глаза и уперся лбом в холодное стекло. Нерадостные мысли капитана прервал далекий голос в ожившем динамике:
— 318-й! 42-22! Я — «Славный». Прошу перейти на волну девятнадцать метров. Как поняли? Прием.

«Наконец-то». Ефим Поликарпович подождал с полминуты, предполагая, что может ответить первой «Рында», но понял, что главным в этой ситуации считают его, взял микрофон.
— Я — 318-й. Я — «Чехонь». Вас слышу. Переходим на девятнадцать метров. На «Рынде», — обратился он к Роще, — на связи?
— Тут я. Слышу. Перехожу на девятнадцать.
— Давай. Теперь нам полегче: Степаныч не даст в обиду. Так, Валентин Степанович?
— О чем речь! Куковать — так вместе!

Голос со спасателя звучал бодро, не оставляя сомнения в наилучшем исходе.
— Правда, у меня за кормой еще один. Так что больше девяти узлов не выгребаем. Ну да ничего. Справимся.

С минуту радисты трех судов перестраивали радиостанции.
— Скоро там? — Ефим Поликарпович недовольно посмотрел на радиста.
— Готово,— успел произнести тот, и в эфире прозвучал все тот же басок Гаврилова.
— Давай о ваших бедах, Ефим Поликарпович.

Настраиваясь на спокойный, невозмутимый лад, Семенягин откашлялся и по, привычке дунул в микрофон:
— У нас все просто: заливает. Обнаружили в форпике. В машинном отделении пока сухо.

«Славный» молчал. Семенягин представил своего бывшего однокурсника по мореходному училищу. Среднего роста, жилистый, подтянутый, быстрый и решительный, он отличался особой реактивностью в решении сложных задач. Наверное, уже есть какой-то план у него, если согласился идти на выручку с траулером на буксире. И Семенягин был близок к истине.

Гаврилов в минуты молчания склонился над картой, где четко обозначил местоположение судов, их курсы. Он рассчитывал предположительное место встречи. Волею циклона все они оказались в одной упряжке, и экипаж спасателя был коренным, главным. Теперь судьба трех траулеров зависела от опыта и слаженности его команды. Начисто выбритое, островатое лицо и серые, в моменты опасности колючие глаза были сосредоточенны. Руки быстро чертили необычную схему из прямых, сложных эллипсоидных линий, кружков и квадратов.
— «Чехонь», я — «Славный». Ваша скорость?
— Я — «Чехонь». От силы пять-шесть узлов.

Гаврилов отложил карандаш, циркуль, снова взял микрофон.
— Значит, так, Поликарпыч. Времени у нас с вами в обрез. Метеостанция Торсхавна дает подход главных сил циклона на восемь часов. Мы должны опередить его. Прошу внимательно выслушать и записать следующее...

Динамик замолчал: им давали возможность приготовиться к записи.
— Готовы? Тебе, Семенягин, сбавить обороты главного двигателя до минимума: «Славному» потребуется меньше времени догнать нас.

Семенягин, не выпуская микрофона, перевел реверс управления двигателем сначала на «средний», а затем и на «малый вперед».
— Понял, Степаныч, идти «малым вперед».
— Следующее. Из опыта знаю, сварные швы у этой серии судов в районе соляного трюма, случается, расходятся. Ты принюхайся получше, старик. Принюхайся — соль почуешь. Она у вас в бочках или навалом? Прием.

Семенягин поначалу свел брови: нашел человек время для шуток! Но тут же распахнул дверь рубки и принюхался. Океан пахнул холодом и терпким запахом соли. Трудно было разобраться, откуда и чей это запах: горьковатой ли воды или полурастворившегося груза в трюме?

— Ты не шуткуешь, Степаныч? Насчет запаха? Разве можно сейчас определить? Соль у нас и в бочках, но больше навалом. Прием.
— Какие шутки?! — Голос спасателя посуровел. — Немедленно возьмите пробу придонного слоя в солевом трюме. Если невозможно сделать этого через верх, через горловины — берите у замерных трубок. Как поняли? Прием.
— Понял: взять пробу придонного слоя в солевом через замерные трубки. Даю команду. — Ефим Поликарпович переключил микрофон на внутрисудовую трансляцию. — Боцман! Срочно в рубку!
— Я здесь, капитан. — Закутко показался в проеме двери и тут же исчез.
— Осторожно на палубе. Без страховки не выходить! — крикнул капитан вслед и снова переключился на связь со спасателем.
— «Чехонь» на связи. Прием.
— Прошу внимания. — Гаврилов сделал паузу. — При наличии на дне трюма сырой соли или рассола трюм загерметизировать и за час до нашего подхода затопить. Полностью. Как поняли? Прием.

Собравшиеся в рубке «Чехони» штурманы, начальник радиостанции переглянулись. Кто-то протяжно свистнул. Ефим Поликарпович лихорадочно соображал, к чему такие меры в угрожающей ситуации. Залить водой трюм, когда достаточно лишней бочки воды, хорошей волны — и поминай как звали. Здесь что-то не так... Что ответить Гаврилову? И вдруг все встало на свои места. Семенягина словно озарило, он понял ход мыслей капитана «Славного». На удивление всем присутствующим в рубке Ефим Поликарпович улыбнулся и громко рассмеялся: «Вот черт полосатый, а! Надо же такое придумать!» Он включил микрофон.
— Все ясно, Степаныч! Соль в трюме у нас сейчас как балласт. Растворим до твоего подхода. Только одним моим насосом мы рассол будем сутки качать.
— А ты думаешь, я это не учел, — ответил Гаврилов. — Не волнуйся, есть идея. — И «Славный» замолк.

Семенягин продолжал обсуждать положение с капитаном Рощей.
— Как тебе нравится решение Степановича, а? Затопи трюм, когда ждешь, что его вот-вот и без тебя затопит!
— Особый случай. Этот Гаврилов чудак, говорят. Везет ему на веера.
— На что?
— На веера. Я тут вспомнил, как он тащил три МРТ от Калининграда до Ганы. Веером: выгодно. Иначе они пришли бы туда с израсходованным моторесурсом. Ну до встречи.

Динамик смолк. Семенягин взглянул на вахтенного штурмана:
— Повахтуй. Схожу в каюту.

Но в каюту Ефим Поликарпович не пошел. Он спустился на палубу и, упираясь руками в переборки, прошел в салон. Рыбаки в оранжевых спасательных жилетах и поясах сгрудились возле стола, играли в «козла». Без обычных, сопровождающих игру выкриков, восторгов и перестука костяшек. Верховодил старпом. Семенягин одобрительно крякнул. Все обернулись.
— Ну кто кого? — улыбнулся капитан, а в настороженных глазах, устремленных в его сторону, был свой, общий вопрос. Прервал молчание Гусев:
— Турнир в усложненных условиях. Чемпионы прежние. — Он гордо поднял голову. — А наверху как?

«И щи сварить, и сети заметать, — подумал капитан, глядя на Гусева. — Спасибо тебе, кок, за поддержку. Зря не поверили твоему «колдуну».
— «Славный» идет к нам. Так что...

Гаврилов опередил циклон. Топовые огни спасателя и его ведомого появились среди почерневшего неба часа через полтора. Они то пропадали в волнах, то взлетали к звездам, изредка проглядывавшим сквозь низкие, стремительно летящие тучи. В промежутках между снеговыми зарядами белая пена разделяла море и небо. Волны горбились и мощными многотонными грудами обрушивались на палубы раненых судов. Скрипело железо, стонал, завывая, ветер в трубовом кожухе, свистели, натягиваясь, ванты, кланялись, словно «ваньки-встаньки», корабельные мачты. В безмолвном эфире раздался сухой треск разряда.
— Внимание! — хлестнул жесткий, как плеть, голос Гаврилова.— Я — «Славный»! На всех судах стоять по местам! «Чехонь»! Мы подойдем к вам с наветренной стороны. Так быстрее передадим буксир. Возьмешь на борт линь. На швартовом будет насос. Укутали его в брезент и в два надувных плотика. Снизу и сверху. Так что не утонет. Примете на борт и сразу начнете своим и нашим насосами откачивать рассол из трюма. Выгонишь всю соль, что навалом, и воду. Швартовым, Поликарпыч, который будет связывать нас, передашь буксир «Рынды». Ее берем на себя.

Рубка содрогнулась под новым ударом. Вода стекала ручьями со стекол. Стремительный ветер тут же сушил их, унося клочья пены и снопы брызг за борт.

Вспыхнули на судах прожектора. Луч со спасателя разрезал темноту и прошелся по «Чехони», словно приласкал, потом подмигнул и, когда «Славный» оказался с наветренной стороны, уперся в полубак. Там надо было ожидать выброску, понял Семенягин, но не успел дать команду: выстреленный из пневмопушки спасателя линь, подхваченный ветром, перелетел и упал за борт. В одно мгновение Закутко подмял под себя тонкую бечеву, крутанул на руку и отполз за лебедку. Рухнула сверху очередная громада волны, рассыпалась на том месте, где только что был боцман. Загремела лебедка, пошел вращаться шпиль. Из воды на палубу потянулся шкентель, за ним — швартовый. Он шел тяжело, то натягивался струною, то обвисал. Ровно работал шпиль, грохотали волны, выл ветер, блестели изумрудами в лучах прожекторов мириады брызг, и над всем этим гремел голос боцмана:
— Тягни, хлопци! Тягни! Еще ма-леньки!

Где-то по центру толстого швартового каната был накрепко привязан резиновый плотик, который море так и не смогло утопить. Крепко привязанные страховочными концами, матросы помогали тянуть из бушующего моря бесценный груз...

Луч прожектора «Чехони» описал в низком небе дугу, нащупал в сыром холодном океане рубку спасателя и трижды радостно мигнул: «Порядок».

С. Виссарионов | Рис. П. Павлинова

Рубрика: Рассказ
Просмотров: 4725