Зеленый огонь светофора

01 марта 1983 года, 00:00

Зеленый огонь светофора

С дорожным мастером Арсением Ивановичем Букреевым я познакомился в вагоне фирменного поезда «Россия», уже четвертые сутки мчавшегося по Транссибирской магистрали на Дальний Восток. Он сел недалеко от Новосибирска, обстоятельно, по-домашнему расположившись в купе.
— Домой еду, на Байкало-Амурскую железную дорогу, — положил начало знакомству Букреев.
— И я на БАМ, — обрадовался я. — Значит, попутчики!
— Так-то оно так, да не совсем, — лукаво улыбнулся Букреев. — Вы говорите, на БАМ едете, а я-то на БАЖД.
— Не понял...
— А чего тут понимать? БАМ — это Байкало-Амурская магистраль, стройка века. Ее все знают. А о БАЖД разговоров пока мало.

Букреев был по-своему прав. На сданных в постоянную эксплуатацию участках БАМа не так давно была образована Байкало-Амурская железная дорога — БАЖД с центром в Тынде. А я просто по привычке назвал ее БАМом, хотя на этот раз ехал именно на действующую линию.
— Читаю я газеты, журналы, — развивал начатую беседу Букреев,— вижу все время почти одни и те же снимки: идет по насыпи путеукладчик и, выставив впереди себя решетчатую ферму, кладет на насыпь рельсы со шпалами. Дескать, за путеукладчиками, пожалуйста, мчитесь, поезда!
— Да, но чтобы поезда пошли как положено, сколько еще пота надо, и именно путейского, — сказал я, показывая, что тема нашей беседы мне не чужда.
— Об этом я и говорю... Путь-то мы получаем новый, но необкатанный. Как грунт ни уплотняй, как дорогу ни вылизывай, время пройдет — все равно она осядет. А просадка — беда для движения. А тут тяжелые поезда, скорости... — Букреев, пробарабанив пальцами чечетку по запотевшему оконному стеклу, снял пиджак, аккуратно свернул его и положил на сетчатую полочку.

Вагон качнуло. Жалобно звякнули ложки в пустых чайных стаканах.
— Вот тебе и просадка! — оживился Букреев. — От силы миллиметров на пять-десять рельс под поездом просел. А на скорости, вишь, как вагон бросает. Ведь чтобы колеса с рельсов не соскочили, нужна миллиметровая точность. А попробуй соблюсти ее на громоздкой конструкции из рельсов и шпал, когда каждая вагонная ось с двадцатитонной силой давит. И не просто давит, а движется, на стыках прыгает. Значит, динамика добавляется. Этим-то мы, путейцы, и занимаемся. Как говорят, миллиметры выколачиваем.
— А не скучное ли это дело? — «с намеком» поинтересовался я.— То ли дело БАМ: тайга, мари, вечная мерзлота, быстрые горные реки, а ты пробиваешься вперед, прокладываешь трассу...
— Правильно говорите. Только тайга и мари ведь никуда не деваются. И вечная мерзлота остается. Путейцам этого удовольствия хватает. А романтики у нас — хоть отбавляй...

Рано утром, когда я проснулся, поезд стоял на небольшой станции. Два десятка домов, лесопогрузочные платформы.
Дальше, к лесу, начинающемуся у подножия горной гряды, извиваясь змейкой по желтой от цветов долине, бежала полевая дорога. По ней шли автомашины с могучими кряжами сосен. Из окна вагона было видно, как сразу же за станцией с востока долина сужалась, а железнодорожный путь взбирался на высокий берег речки.

Букреева я увидел на низком перроне. Он стоял в одной рубашке спиной к составу и, поеживаясь от утренней свежести, казалось, высматривал кого-то среди тех немногих, кто был на станции в этот ранний час. Вагон дернулся, и, лязгая автосцепкой, состав начал медленно набирать скорость...
— Работал я здесь,— тихо произнес подошедший Букреев.

Мы стояли в коридоре, провожали глазами проплывающие мимо ядовито-желтые станционные постройки. Врывавшийся в открытое окно ветер вытягивал вдоль коридора шелковые шторы.

Поезд застучал на стрелках, промелькнула одинокая мачта светофора. К полотну железной дороги сбегались лощины-распадки с крутыми откосами. Мне знакомы были такие распадки. Немало я побродил по ним, когда вертолет, на котором нас возили вдоль будущей трассы только что начавшего строиться БАМа, приземлялся на дымы костров изыскателей.

Иногда это суходолы, а порой на их дне находит себе приют скворчащий ручеек. Обычно эти ручейки немноговодны, ничего не стоит перейти их вброд по каменистому дну. Ключевая вода обжигает ноги холодом, несмотря на жарящее солнце. Остановишься — и в икры тычутся мальки какой-то рыбешки. Отвернешь на дне серый камень-плитнячок, а под камнем десятки домиков-трубочек с торчащими из них черными головками ручейников, называемых здесь мурмышами.
— Красиво? — спросил Букреев.
— А то!
— Эти распадки — штука коварная. Не смотри, что они тихие да сухие. Был здесь со мной такой случай...

Мы вернулись в купе, сели друг против друга.
— Это случилось в июне,— начал Букреев свой рассказ.— Талые воды мы пропустили успешно еще месяцем раньше, все мосты и трубы осмотрели, подремонтировали, где надо. Решили, что все в порядке и теперь летние дожди не страшны. Здесь ведь ливни бывают редко.

Правда, есть одна особенность у наших мест. Бывает, на станции дождем и не пахнет, а речка вдруг разбухнет, пожелтеет от глины и бурлит, бурлит. Значит, где-то в горах дождь прошел.

В таких случаях мы работу бросали — и все на мосты и трубы. А их у нас было порядочно — больше двух десятков.
Хорошо еще, если люди на пути работают. Ночью хуже — одни путевые обходчики дежурят, и только.

Так вот, в июне, в пятницу это было, мы всем околотком станционный путь ремонтировали. Уморились здорово — путь надо было открыть для движения поездов вовремя. Домой пришли, когда уже стемнело. А темнеет здесь рано — горы кругом.
Дай, думаю, помоюсь в баньке. Пошел, баню истопил. У нас в доме, правда, был душ, но не любил я его.

Не успел я голову намылить — сынишка тут как тут. «Пап,— кричит, — тебя дядя Мартын ищет». Это один из наших бригадиров, Мартын Михайлович Ступак.

Окатился я в спешке холодной водой — и к дому. А Ступак уже мне навстречу бежит. «Арсений Иванович, — слышу, — беда! На третьем отделении того и гляди насыпь в речку снесет».— «Что такое? Как снесет?» — спрашиваю я. «Трофимов с перегона прибежал белее снега, сообщил, воды — видимо-невидимо. Уже на обочину захлестывает и все прибывает. Я его послал рабочих поднимать».

Трофимов — это путевой обходчик, который в ту ночь дежурил.
Я — к дежурному по станции. Спрашиваю: «Как поезда с востока?» — «Запросился,— отвечает,— пассажирский, но еще к нам не вышел, на соседнюю станцию прибывает».— «Звони,— кричу,— скорее, чтобы не отправляли сюда без моего разрешения: закрываю перегон!»

Хорошо еще, что свободный тепловоз в это время на станции оказался — пришел вагоны с лесом забирать. Я рабочих на него посадил — и на перегон.

Приезжаем на место — у меня волосы дыбом встали. Там распадок перед железной дорогой воронкой такой расходится. Луг здесь всегда хороший был, путейцы на нем сено косили. Так вот, нет луга — сплошное озеро. Вода черная, как мазут, только от луны белые блики по ней прыгают.

Правду сказал Трофимов — к самой обочине вода подошла, а кое-где и к рельсам стала подбираться. Что делать? Смотрю, мостик еле-еле воду пропускает, русло забито. Одну бригаду послал устраивать через путь лотки из старых шпал, где вода выше всего была, чтобы не размыло дорогу, а с остальными у мостика остался.

Стали обочину землей досыпать и шестами у моста шуровать со стороны озера. Самое главное — подмостовое отверстие очистить, чтобы воду пустить.

Смотрю, бригадир Анатолий Леонидович Андронов на плоту из шпал подплыл (и когда он его сколотил!) и давай жердью затор пробивать. Не тут-то было! С другой стороны насыпи, у речки, рабочий стоял — Володя Горбатов, молодой еще парнишка, только что из училища. Кричу ему: «Идет вода?» — «Нет, — отвечает, — не идет. Сочится только». Опять шуруем. Багром что-то зацепили, тащили, тащили — никак. Наконец вытащили... обрывок провода. Тут Андронов что-то мягкое подцепил. Вытаскивает — овца утонувшая. За ней коряги пошли всплывать.

Темно, только луна и спасала. Кто-то нижние фонари с тепловоза снял, провода подставил и повернул в нашу сторону. Но мало они помогали, глаза слепили только.

А вода все бурлит, прибывает. И откуда она только взялась?
Вильям Федорович Шишин — бригадир, который лотки делал,— вроде и щуплый мужичонка, а тут я диву давался: берет шпалу, а весу в ней килограммов восемьдесят, взваливает на плечо и один, да еще бегом, тащит туда, где лотки кладут.

Вода уже в трех местах через насыпь по лоткам пошла, а затор ни с места. Все провода какие-то достаем, а пробку выбить не можем. Видно, крепко засосало. «Пойду,— думаю,— с другой стороны под мост». Знаю, что никого другого послать туда не имею права: хлынет вода — и нет человека.

Спускаюсь к речке, смотрю, под мостом фонарик мигает. А вода вроде бы чуть порезвее пошла. Подбегаю ближе, вижу: мой парнишка из училища, машинист с тепловоза и его помощник что-то из-под моста тащат.

«Черти! Кто вам разрешил под мост лазить? Утонете!» А машинист мне спокойненько отвечает: «А ты чего сам лезешь? Ты что — утонуть не можешь?» Смотрю, они тросом что-то зацепили и разматывают его к выходу из-под моста. Потом ухватились за трос, как бурлаки,— и раз-два, взяли! И я к ним на подмогу.

Слышим, заворчало под мостом, вода веселее потекла, а потом ка-ак хлынет!.. Еле-еле успели мы в сторону отскочить. И понесло, и понесло. И коряги, и дерн, и куски деревьев, распиленные и ошкуренные, и опять овцы-утопленники. Видно, где-то стадо прихватило.

Вскарабкался я на насыпь — гляжу, а Шишин с лотками не справляется, песчаный балласт с пути вовсю вода вымывает.

Оставил я одну бригаду на мосту, а сам с другой ему на помощь. Вспомнил, что вчера на соседней станции платформы с песком видел. Послал тепловоз за ними, может, не разгрузили еще. Вода же в озере на убыль пошла. Мост, как мы говорим, «заработал полным отверстием».

...Везде огоньки заалели — это путейцы до курева наконец дорвались...
Тепловоз вернулся с тремя платформами, доверху груженными песком.

Сам начальник дистанции пути с него спрыгнул — и ко мне. «Как дела, Букреев?»— спрашивает, а сам смотрит по сторонам и фуражку в руках мнет.

«Глядите, — говорю, — как дела. Чуть-чуть было насыпь в речку не ушла. Да вот ребята не пустили». Хоть и темно, а нутром почувствовал, как все кругом заулыбались. Ох и хороший же народ путейцы!

На другой день, как рассвело, пошли вверх по ручью, который опять смирным-смирным стал, смотреть, откуда вода взялась. Оказывается, далеко в горах страшный ливень был. И понесся огромный вал вниз по распадкам к реке. По дороге смыл телефонную линию, а столбы с собой унес. Вот откуда проволока под мостом появилась! И стадо унес. Пастухи сами еле-еле спаслись...
Как видишь, нам, путейцам, скучать некогда!..

На станции Бамовская мы сделали пересадку и вот наконец подкатили к перрону Тынды. Нам с Букреевым предстояло ехать дальше, на Беркакит, но в Тынде у каждого из нас были свои дела.

Здесь, в Тынде, находится управление Байкало-Амурской железной дороги, здесь же центр Тындинской дистанции пути. Дистанция — это путейское предприятие. Ее коллектив обслуживает 272 километра — половину так называемого Малого БАМа, поделив его с беркакитскими коллегами. Дистанция разбита на десять околотков. Во главе каждого из них свой дорожный мастер.
— Будешь на дистанции, найди там мастера Геннадия Полозова, привет ему передай, — попросил Букреев. — А я в управление дороги забегу. Не слышал о Полозове?

О Полозове, вернее о Полозовых, я не только слышал, но и был у них в свой прошлый приезд на БАМ. Раздумывая, на какой околоток поехать, я тогда увидел в списке дорожных мастеров две одинаковые фамилии: Г. Г. Полозов и П. Г. Полозов.
— Это что — однофамильцы или родственники? — спросил я начальника дистанции Евгения Николаевича Лебедева.
— Братья.
— И оба — дорожные мастера?
— Оба. Кроме них, у нас еще много Полозовых — целая династия. Глава ее — Геннадий Георгиевич Полозов.

Сегодня на действующие участки Байкало-Амурской магистрали на смену строителям пришли новые люди — путейцы. На снимке — дорожный мастер Геннадий Полозов.Нашел я его на станции Беленькая. От нее до станции Сеть 25 километров. Это и есть околоток Геннадия Полозова. Кряжистый, с внимательным взглядом, загорелый, Геннадий взял в руки измерительный шаблон, и мы пошли на перегон. Увлекая за собой серый шлейф, мимо нас пронесся состав с углем.
— Нюренгри некий уголек! — заметил Геннадий. — Только вот составы пылят. Порой вагоны погрузят «с шапкой», а шапка эта вся по дороге сдувается. Государству — убыток, а нам, путейцам, — лишняя работа. Слышал я, что за рубежом полимерной пленкой уголь покрывают, чтобы не сыпался. Правда ли?

Я сказал, что уголь опрыскивают сверху жидким полимерным раствором, который быстро затвердевает. После этого ветер углю не страшен. Но и у нас такой метод защиты сыпучих грузов испытывают.

Геннадий прибыл на БАМ в 1977 году, уже имея за плечами десять лет путейской практики. А начинал на Забайкальской железной дороге с простого рабочего. Окончил школу дорожных мастеров. Приехал на БАМ и в свои тридцать с небольшим лет основал здесь полозовскую династию. Но это было потом.

Сперва, когда Геннадий принял под свое начало околоток, растерялся: вместо 80 километров в час составы ползли здесь как черепахи, потому что рельсы и шпалы лежали неустойчиво — полотно дороги садилось, грунт уплотнялся поездами.

Видит Геннадий — дел невпроворот. Путь надо постоянно выправлять. Но кто это делать будет? Людей-то нет. Кое-как собрал бригаду из бывших строителей.
— Еле-еле успевали «выхватывать» наиболее резкие неисправности пути, — вспоминал Полозов. — Решил своих забайкальцев сагитировать — люди они умелые, закаленные и к здешнему климату привычные. Написал первым делом брату Сергею и сестре Надежде. Надя примчалась тут же, вместе с мужем Александром Воробьевым. Сестра, брат, даже дядя Анатолий Петрович приехали. И еще два брата Воробьевы.

Через два года в Беленькой работали уже шестеро Полозовых и другие забайкальцы.
— Трудно работать на действующем БАМе? — не удержался я от вопроса.
— Приноровиться надо,— ушел от прямого ответа Геннадий.— В конторе надо поменьше сидеть, а больше по шпалам шагать. Этот шаблон — мой третий глаз. Иду и меряю то тут, то там. Когда приехал, за сантиметрами гонялся, а теперь вот миллиметры выбиваем. Поездам — зеленая улица, ходят с установленной скоростью...

Снова поезд. На этот раз с лесом. Повеяло запахом душистой смолы только что сваленных деревьев. Мы с Полозовым сошли с пути на обочину и долго смотрели на бегущие мимо вагонные колеса.

В давние времена, рассказывают, ревизоры, развалясь в мягком купе, ставили на стол наполненный до краев стакан несладкого чаю (именно несладкого, ибо сладкий «гуще») и смотрели: как выплеснется капля, тут и просадка пути. Сразу же за бока дорожного мастера! Полозов чувствовал путь, как хороший настройщик: чем дышит он. По звуку колес на стыках, по малейшим толчкам и покачиваниям локомотива определял, где нужно «подлечить» колею. А потом пускал в дело свой верный контрольный шаблон...

Встретили бригаду путейцев. Это был Владимир Васильев со своими товарищами. Васильев совсем молодой, но, по отзыву Полозова, не уступал любому ветерану. Кстати, жена Геннадия Екатерина работала в той же бригаде... На обочине пути, пыхнув синим дымком, зафыркала, зарокотала передвижная бензиновая электростанция. Рабочие взяли в руки вибрирующие шпалоподбойки.
— Вот так мы и работаем, — говорил Полозов. — Приподнимаем домкратами рельсы со шпалами строго по уровню и затрамбовываем под шпалы балласт.

Вечная мерзлота еще порой выкидывает разные штучки,— сетовал он. — Как-то вечером проверял путь — все было в порядке. А утром обнаружил двадцатисантиметровую просадку. Пришлось срочно закрывать движение поездов на перегоне и всем околотком навалиться на эту неисправность. Никто не считался, его это участок или не его.

Я слушал Полозова, а сам думал о здешнем климате, почему он не говорит о нем? Ведь зимой в этих местах минус пятьдесят, а летом, как в Туркестане, сорокаградусная жара. Такой перепад температур люди еще выдерживают, но рельсы... Летом к ним не прикоснуться — обжигают, потому что нагреваются намного сильнее, чем воздух. Зимой кожа рук прикипает к охлажденному металлу.
— Следим за рельсами, как за детьми малыми, — и днем и ночью,— говорил Геннадий, словно читая мои мысли. — Дефектоскопы по графику ходят — ультразвуком их прослушивают. Как найдем поврежденный, сразу заменяем. Нельзя, чтобы трасса простаивала, если рельс лопнет...
В этот приезд Геннадия Полозова я не нашел — он уехал в отпуск.

Поджидая поезд на Беркакит, мы вечером довольно долго сидели с Арсением Ивановичем Букреевым на вокзале. Оседлав рюкзаки, под гитару пели студенты в расписанных зеленых куртках. На запыленные вокзальные стекла наползла плотная тень. Замелькали бесконечные вагоны — вдоль перрона шел грузовой поезд, заставляя своей тяжелой массой все звенеть и дрожать. Наконец мелькнул красный огонь, обозначающий хвост состава.

Не так давно на последнем вагоне горели три красных огня... Когда-то я имел к ним самое прямое отношение...

Я рассказал Букрееву, как пятнадцатилетним мальчишкой в 1942 году, бросив девятый класс, поступил работать на железную дорогу. Было это в Астрахани. Поезда вереницей шли на север, вдоль Волги, к фронту. Служба моя началась со старшего кондуктора. Почему старшего — сам не знаю. И по возрасту и по должности был я на поезде самым младшим, начальником трех хвостовых фонарей. Место работы — тормозная площадка в хвосте товарняка. Хорошо еще, если попадался крытый вагон, тогда его задняя стенка защищала меня с одной стороны от пронизывающего ветра астраханской степи. А если платформа? Все, что было дома теплого, плюс ватная телогрейка, плюс брезентовый плащ, плюс казенный «инвентарный» овчинный тулуп с необъятным воротником и длиннющими рукавами, не спасали от свирепого ветра, несшего мелкий, многократно пересыпанный с места на место колючий снег. Керосиновые щелястые фонари постоянно гасли. Накрывшись с головой тулупом, плача от собственного бессилия, закоченевшими руками отогревал я потухшие горелки и, ломая столь дефицитные в то время спички, возрождал сигнальный огонек. Без огней никак было нельзя: поезда шли к Сталинграду один за другим — а вдруг столкнутся!

Я рассказал Букрееву, как во время стоянок растапливал в конторках станционных дежурных окаменевшую на морозе свою хлебную пайку, прикладывая ее разными боками к раскаленной железной печке, и, если успевал, съедал ее по мере оттаивания. Успевал, если не мешали «юнкерсы»... Часто поезд останавливался из-за разрушенного впереди полотна, а в небе выли самолеты. И тогда мы — кондуктора, машинисты, вагонный мастер — бежали в заснеженную степь, падали в одну из многочисленных воронок, и ничего нам не оставалось больше делать, как наблюдать за поединком девчат-зенитчиц с воющими стервятниками. Видел я, как плачут седые машинисты, оставшиеся без своего паровоза.

Должность старшего кондуктора, которую теперь упразднили, послужила для меня первой ступенькой на железнодорожной стезе, приведшей сегодня сюда, в Тынду.

Не все знают, что БАМ начали строить еще до войны, только по несколько иной трассе. Полотно кое-где отсыпали, даже рельсы проложили. Отсюда появилась и станция Вам на Транссибирской магистрали (ныне Бамовская).

В огненном 1942 году Государственный Комитет Обороны решил построить новую железнодорожную линию вдоль Волги от Сталинграда до Саратова и далее, на север, через Сызрань, Ульяновск до Свияжска. Это та самая знаменитая Волжская рокада длиной 978 километров, которая в основном питала Донской и Сталинградский фронты. Рельсы же на постройку спешной рокады взяли с БАМа, разобрав линии Тында — Бам и Ургал — Известковая...

К перрону подали пассажирский состав. Объявили посадку.
Мы снова стояли с Букреевым в полутемном вагонном коридоре. Не заметили, как тронулся состав: теперь говорили о вечной мерзлоте. На БАМе она кое-где сплошь, а кое-где так называемыми «линзами». Нередко под слоем вечномерзлого, или, как теперь стали громоздко говорить, многолетнемерзлого, фунта путейцев подкарауливает опасность.
— Я с этой чертовой мерзлотой издавна враждую, — загорячился Букреев. — Еще когда с отцом на охоту ходил, с ней поссорился...

За этими словами его последовал жизненный случай, связанный с причудами вечной мерзлоты.

...Как-то, целый день проблуждав по тайге, решили они с отцом заночевать в полуразвалившейся избушке, притулившейся на берегу маленькой речки. Дело было ранней весной, оба устали и промокли под студеным, непрерывно моросившим дождем. Жарко растопив печку и развесив одежду для просушки, Букреевы завалились на полати спать.

Их разбудил рев и грохот. Ничего не понимая, в кромешной темноте они метались под тугими струями ледяной воды: казалось, будто и в окошко, и в дверь, и откуда-то сверху били мощные брандспойты. Разобрав ветхий потолок, охотники наконец через крышу выбрались из водяного плена и увидели, как из окон и из двери избушки выливались бурлящие потоки...

Оказалось, что между тонким деятельным слоем (Деятельный слой — это слой грунта, периодически оттаивающий летом и вновь замерзающий зимой.) и мерзлым грунтовым массивом был зажат подземный ручей. Вода текла, как в трубе, под сильным напором. Натопив жарко печку, Букреевы «разогрели» мерзлоту, ее прорвало, и в избушке забил ледяной фонтан.
— Страшнее, когда такой фонтан вроде бы ни с того ни с сего забьет возле пути, да еще зимой, — заключил Букреев. — Предугадать и предупредить его невозможно. За считанные минуты на рельсах может образоваться ледяной холм — наледь. Далеко ли до беды!..

В Беркаките я должен был найти тех первопроходцев, которые присутствовали при рождении этой самой северной дистанции Байкало-Амурской железной дороги. Первый Всесоюзный ударный комсомольский отряд железнодорожников высадился здесь три года назад. На перегоне между станцией Золотинка и разъездом Оборчо начали свою службу новоявленные путейцы околотка дорожного мастера Александра Ковалевского...
— Так вы напишете про БАЖД? — спросил меня Букреев, когда пришло время нам расставаться. — Учтите, что через несколько лет БАМ полностью станет Байкало-Амурской железной дорогой...

Москва — БАЖД

Л. Троицкий | Фото А. Козенко и А. Лехмуса

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6788