Солнечный ветер

01 февраля 1983 года, 00:00

Солнечный ветер

Совсем недавно мне попались на глаза слова английского путешественника XIX века А. Бернса: «Другие пустыни ничтожны по сравнению с этим беспредельным океаном песка. Я не представляю себе зрелища более ужасного...» Строки о Каракумах. ...Оно никогда не заходит — это холодное солнце над бесконечными волнами желтых барханов. В Каракумах прошло еще одно лето, и настоящее беспощадное солнце в белом от зноя небе совсем непохоже на то, что в моей руке,— безучастно застывшее над вздетыми к небу, словно в мольбе о влаге, ветвями саксаула. Я смотрю на металлический значок, врученный мне директором Репетекского песчано-пустынного заповедника С. В. Вейисовым в центре Восточных Каракумов, и снова вспоминаю Володю Кузьменко. Как-то ему там живется и работается?

...До крошечной станции Репетек, затерявшейся в море песка, от Чарджоу всего 70 километров. Сойдя с поезда, я почтительно обошел верблюда, застывшего чеканным силуэтом на фоне багрового диска вечернего солнца, и направился к зданиям, удивленно оглядываясь. Вот тебе и пустыня: вокруг домиков клумбы с цветами, подстриженные кустарники. Узнаю тугайные и плодовые деревья: клен, лох, шелковицу и даже влаголюбивый гранат.
— Наш дендропарк. Провели водопровод — теперь принялись за озеленение центральной усадьбы,— говорит встретивший меня Володя Кузьменко в приметной шапочке с помпоном.

Уже чувствуется вечерняя прохлада, как-никак ноябрь, и Кузьменко ведет меня по скрипучим ступенькам в свою комнату. Тонкие стены домика не спасают от холода, и мы принимаемся растапливать плиту кривыми сучьями.
— Это белый саксаул,— демонстрирует корявую ветку Володя и бросает в топку.— Можно сказать, проводим эксперимент по просьбе американских коллег: в связи с энергетическим кризисом они просили в письме уточнить калорийность черного и белого саксаулов, а также дать их более подробное описание. К сожалению, черный сильно повырубили, а белого саксаула на растопку расходуется куда больше.

Опыты — дело хорошее, но пока в комнате холодновато — куртку снимать не хочется, да и чай не закипает. Володя идет к соседям еще за охапкой дров, а я оглядываю обстановку. Хотя в кузьменковском жилье таковой почти нет: стол да старый матрас на деревянных чурбачках вместо ножек, («Срезы засохшего айланта. Субтропики. Знатоки ценных пород умерли бы от зависти», — комментирует Володя.) Хозяин явно не любит ничего лишнего. В посылочных ящиках у него книги: Пушкин, Мицкевич («Я консерватор в литературных вкусах»,— скажет потом Володя, человек комсомольского возраста) и пачки писем с Большой земли от жены и друзей в полиэтиленовьгх пакетах.

Ужин предельно прост — варим картошку (запаздывает лавка с продуктами на станцию). Володя тычет вилкой в котелок — все еще твердовата — и признается, что не любит зиму даже в пустыне. И с удовольствием рассказывает о своей самой «экзотической» практике в Крыму. — Составлял геоботаническую карту реликтовых сосновых лесов, сумевших дожить до наших дней. Самое ценное и трудное — определить динамику их изменения во времени. Значит, больше работы. Похудел сильно, даже высох от усердия, стараясь оправдать высокое звание практиканта кафедры биогеографии МГУ. Вначале поднимался на самую высокую точку исследования — на яйлу — за три часа, а в конце практики взбегал уже за сорок минут. Загорал под крымским солнышком и не подозревал тогда, что попаду работать в пустыню, на полюс жары. На другую практику ездил в заповедник Бадхыз, как раз через станцию Репетек, даже в окошко выглянул, но тогда и в голову не пришло, что здесь окажусь. А потом стал писать письма, обстоятельно все разузнал и, когда выяснил, что работы для меня непочатый край, приехал и обосновался.

Володя обвел рукой вокруг и стал стелить мне спальник на старенькой цветастой кошме.
— Вы не бойтесь — никто не приползет. Поначалу, когда поселился, мыши надоедали, летучие. Возились и пищали на чердаке. Но не выгонять же их, а то из заповедника сразу исчезнет целый род...

Правда, один раз из угла прогнал тарантула. Однажды выхожу утром, а на крыльце сосед Виктор Кривохатский баночкой каракурта ловит, — продолжал вселять в меня беспокойство Кузьменко, удобно устраиваясь на своем ложе из редкого дерева. — Но настоящее веселье начинается при выездах в пустыню: только и опасайся, как бы в карманы, отвороты брюк не спрятались скорпионы, каракурты или фаланги. В барханах приспособились спать на раскладушках — по железу им никак не взобраться. Перед тем как обуться, всегда сапоги вытряхивал. Раз торопился, ногу сунул, чувствую, что-то шевелится, вроде колется. Снова разулся, постучал по голенищу — так и есть: малюсенькая фаланга вывалилась на песок...

Лучше не вспоминать, что мне снилось ночью, а туманным утром, проснувшись от холода, я, высунув голову из спальника, первым делом аккуратно вытряхнул свои ботинки.

Над домом кричали, кого-то передразнивая, вроде бы местного пса Джульбарса, майны, индийские скворцы, которые могут подражать кому угодно. Спустился с крыльца — хотел отвернуть кран, чтобы умыться, но не тут-то было: вода замерзла. Растопил ее с помощью подожженной бумаги, как учил меня Кузьменко, и только тогда сверкнула струйка воды в первых лучах солнца.
— Хороший денек будет, — бодро произнес Володя, появляясь на крыльце, поглаживая свои запорожские усы и прилаживая на русые кудри неизменную шапочку с помпоном. — По холодку двинем моим рабочим маршрутом.

Только минули дома, как открылась неправдоподобная картина: прямо среди песков зеленеет не одно или два дерева, а целая роща. Для миража совсем неподходящее время, но вот же — перед глазами — колышутся ветви с серебристыми листьями...
— Петта, высаженная в траншеи, — пример бесполивного выращивания тугайного растения, — сдержанно поясняет Кузьменко, чтобы охладить мое изумление.

Еще вчера он убедительно мне доказывал, что всякая романтика несовместима с наукой. В Закарпатье, где половины и быстрые реки, замки бывших венгерских баронов и новизна обычаев привлекали внимание студентов-практикантов, их преподавательница Галина Николаевна Огуреева («Замечательный ученый и мой шеф», — отмечает Кузьменко) не давала отвлекаться на эти красоты, жестоко изымала из отчетов все поэтические строки, «Смотрите глазами не поэтов-романтиков, а натуралистов, — говорила она. — Во всяком случае, когда делаете описания для геоботанической карты...»

Задумавшись, следовал я за Кузьменко, пока не толкнул его в куст, зацепившись ногой за корень.
В тот же момент от куста метнулось ко мне что-то похожее на длинную пеструю ленту.
— Бойга?! — крикнул Володя.

Я отпрыгнул назад, а змея, промелькнув в сантиметре от ботинка, скользнула в песок. Мне с перепугу даже показалось, что глазки-бусинки на ее поднятой головке пренебрежительно скользнули по моей растерянной фигуре.

Володя заливчато смеялся, приговаривая: «Ну здорово! Как заяц-толай подпрыгнул». Эти пустынные длинноногие зайцы, смахивающие на наших русаков, уже пересекали нам дорогу, выскакивая из своих лежбищ и скатываясь, поджав хвостики, с барханов, как прирожденные слаломисты.
— Да, индийская бойга может свободно и с ветки прыгнуть. Укус ее острых, как бритва, зубов, даже не чувствуешь, хотя может выступить кровь. Одна у нас около усадьбы обитала, пугливая очень — шуршит, шипит. А за большим домом в песчаной гряде в чужой норе жила старая эфа. От усадьбы ее трудно было отогнать — толстая, агрессивная, она моментально принимала угрожающую позу и бросалась на обидчика. Летом ее потомство расползлось вокруг усадьбы. Однажды слышу — кричит младший сын директора: «Змея!» Пришлось поймать молоденькую эфу и оттащить ее подальше, чтобы не нарушать статус заповедника. Ну, эфу-то отличить легко — по повадкам и кресту на голове. А вот кто на вас напал, ума не приложу... Песчаный удавчик вот так же в подвижных песках пропадает, только видно, как на поверхности след взбухает, — так он в песке движется. Правда, он покороче будет. Скорее всего это был пятнистый полоз... Но самое примечательное-то вы и не заметили — корень, о который споткнулись.

Длинные нити корней, раскинувшиеся от кустов и растений по всему пространству передо мной, действительно поражали воображение. День за днем в пустыне шла борьба за каждую каплю влаги. Под ногами тянулись, как проволока, на десятки метров корни кандыма, а вот у верблюжьей колючки длинные вертикальные корни уходят вглубь, достигая грунтовой воды. Интересно приспособился к тяжкой жизни в пустыне первый покоритель подвижных песков — селин Карелина. Его горизонтальные корни прикрывает от жарких лучей своеобразный чехол-обертка.

Растения пустыни всю свою короткую или долгую жизнь ждут воды. Пусть даже в феврале брызнут дожди, пригреет солнце, и желтые пески зацветут маками, тюльпанами. Но недолго выдерживают краски такого ковра под безжалостным солнцем. Выгорают, гибнут травы, и остаются выносливые кустарники, такие эндемики, как селин...
— Вот, можно сказать, парадокс заповедника, — указывает Кузьменко на небольшой участок темного мха, — ползет черненький, выживая на своем пути кустарники. На пастбищах мох вытаптывают овцы, а в заповедник им путь закрыт. Своих же копытных, например джейранов, маловато стало. Расселение этого черного вредителя джейраны остановить не в состоянии.

Мы останавливаемся у бугра, взорванного корнями кустарников. Тут же высится прекрасная — глаз не оторвешь — желтая свеча, сложенная из крупных цветков. Оказывается, этот удивительный цветок ютится на корнях кандыма, соками которого он питается.
— Чистейший паразит под названием цистанхе. Как видите, внешность обманчива и у растений,— иронично улыбается Володя,— и все это многообразие растительного царства мне надо заприходовать на своей карте, что я и делаю каждый день, шагая по своему маршруту.

Володя Кузьменко начинает подниматься на ближайший бархан, я взбираюсь следом и думаю, что совсем непросто составить такую геоботаническую карту. Какими при этом оперировать категориями растительности, чтобы показать смену, движение растений во времени, Кузьменко подсказали уважаемая им Галина Николаевна Огуреева и директор заповедника, проработавший здесь больше двадцати лет, Сувхан Вейисович Вейисов. Но описать-то эту пустыню ему надо собственноручно. Некогда поэтому Володе смотреть телевизор, ходить на фильмы — он считает, занимается картой.

Я смотрю на его сухощавую фигурку в красной шапочке на вершине бархана и почему-то вспоминаю, как вчера на мой вопрос — зачем ему испанский словарь? — Володя сдержанно ответил, что он изучает этот язык помимо основного, английского. Хочет побывать в Испании...

Рядом с Володей на вершине бархана пустынная акация, похожая на нашу плакучую иву. Она видна также на других барханах, освещенных солнцем, — и всюду в одиночку. Пригревает, я снимаю куртку и сажусь на песок в жиденькую тень акации.

Полная тишина, пустынное безмолвие, покой. Только под слабым ветерком бесшумно струится песок по склонам бархана, как в гигантских песочных часах вечности.
Сейчас здесь приятно, а летом бывает 50 градусов в тени, на поверхности же песка — до 80. Репетек — полюс жары Советского Союза. Володя говорит, что стоит подняться на гряду, как чувствуешь на лице слабое дуновение ветерка. Ощущается на коже сила давления раскаленного солнца. Она ложится тяжестью на голову, сердце. Солнечный ветер...

Спускаемся с бархана, и Кузьменко показывает следы, выделяющиеся среди заячьих ямок. Одни я узнаю — лисьи отпечатки когтей, а другие — крупные — напоминают следы большой кошки.
— Мы уже раз пересекали подобные — не хотел беспокоить, — невозмутимо говорит Володя, и я не понимаю, то ли он всерьез, то ли шутит. — Это следы каракала, кружит вокруг нас, надо за барханами смотреть, не торчат ли где его уши с кисточками...

На обратной дороге в центральную усадьбу на нас никто не напал. Я зашел в музей и прочитал в книге «Млекопитающие СССР», что каракал похож на рысь, но стройнее. «Весьма редок. Биология почти не изучена». Живет, кроме Туркмении, еще в Африке. Селится в норах дикобразов или в логовах под камнями» в густых черносаксаульниках. Занесен в Красную книгу.

Вечером мне сообщили, что другие следы каракала дальше того места, где мы были, видел шофер Айбазаров. Значит, все верно — каракал охотился поблизости.

...Перед глазами то вздымается, то опадает барханное пространство. На бывалом ГАЗ-66, почтительно называемом здесь «барханоходом», мы едем в урочище Чарлак. Кузьменко сегодня, не отступая от правил, вышел в свой обычный десятикилометровый маршрут, а со мной в кузове машины стоит энтомолог Виктор Кривохатский. Он, окончив Ленинградский университет, уже поработал лесником в Бадхызе и сейчас рассказывает о встречах с различным зверьем. Как отбивался палкой от волков, спасался от леопарда и встречал каракала. Тот бежал по другой стороне ущелья, прыжками, вытягиваясь в полете в одну линию. Красиво бежал.
Я тоже видел каракала, отловленного в здешних местах, но, к сожалению, в неволе.

...Вначале из темноты проступила только треугольная морда, на которой безучастно светились зеленые глаза. Потом зверь прошелся по клетке, мягко и пружинисто, ставя несколько внутрь задние лапы, всегда готовые к прыжку. Он потягивался, шевеля острыми ушами с длинной кисточкой на конце, похожий на большую домашнюю кошку. Но стоило кому-то неосторожно задеть клетку, как каракал взвился в воздух, сильно ударив передними лапами по железным прутьям, и заскреб когтями, тихо, но яростно зашипел, обнажив клыки. Он уже не походил на безобидную кошку. Это был крупный зверь на длинных лапах, с необычно маленькой, изящной головкой. В тени он казался пепельно-серым, а на солнце стал розово-желтым, украшенный черными ушами и светлыми грудью с подбрюшьем.

Вышла самка, и они стали снова похожи на кошек, играя и ластясь друг к другу. Самец с места перепрыгивал самку в очень высоком, почти балетном прыжке. Затем каракал снова замер, стал похожим на изваяние, но весь по-прежнему излучал опасность. Только глаза его жили своей особой жизнью, и в них читалась тоска по барханным просторам...
— Смотрите, джейраны, — дернул меня за рукав Виктор.

Легкие тела этих быстроногих антилоп унеслись, как тени, за ближайшую гряду. Затем перед грузовиком метнулась лисица, неправдоподобно бледная по сравнению с нашей рыжей. А дальше начались заросли саксаула, и шофер остановил машину.

Кривохатский забирает из кузова свои нехитрые энтомологические приспособления, и мы отправляемся искать обитателей леса, вспугивая почти из-под каждого куста голенастых толаев. Идем заячьей тропой, которая выводит нас на большую поляну. Здесь колонии песчанок и сусликов.

Кривохатский осматривает на ветках марлевые ловушки для насекомых, склоняется к земле:
— Для энтомолога каждая норка — целый мир. Я изучаю состав населения норы, взаимосвязи между видами, динамику развития этого обособленного мирка. Куда денешься в пустыне от жары? Конечно, лучше всего для животных и насекомых зарыться в землю...

Виктор, наконец, выбрал нору и запустил туда выгребалку, чтобы вытащить наружу всю живность.
— В норы кто угодно может забраться. Однажды шуранул палкой, а оттуда эфа выскочила. Хорошо, что не гюрза — той лучше дорогу не переходи, очень уж злобная.

В тот же момент рядом со мной выскочил из земли зверек — словно им выстрелили из духового ружья.
— Знакомьтесь, хозяйка норы — полуденная песчанка. Всегда держит про запас вертикальный выход, который не достает до поверхности. В случае опасности зверек вышибает телом земляную пробку. Вот они, красавцы, греются под кустами, полюбуйтесь.

Действительно, неподалеку столбиками стояли рыженькие симпатичные зверюшки — это и были полуденные песчанки. Там же, на середине поляны, с любопытным видом торчали большие песчанки, похожие на крыс. Они издавали довольно мелодичный свист, который напоминал пение пеночки.
— Удивительно, что в колонию большой песчанки может подселиться перевязка. Редкий хищник, внесенный в Красную книгу. Похожа на ласку, злобная, тонкая и длинная, — поясняет Виктор.

Поляна была так перепахана сусликами, что какие-либо следы на ней было трудно разобрать. Мы двинулись в обход по заметной тропе.

Кривохатский показывает на отсеченные будто ножом ветки.
— Большие песчанки срезают их даже на высоте двух метров, залезая на саксаул, а потом тащат по этому тракту корм в свои норы...

С другой стороны поляны нам нетерпеливо махал рукой шофер Орунбасар Айбазаров. Когда мы торопливо подошли, он ткнул рукой в землю. На взрыхленном песке виднелись большие круглые кошачьи следы, которые уходили по гряде вверх.
— Тяжело шел, сытый был,— произнес Айбазаров,— надо посмотреть, кого поймал.

Пока мы двигались по саксауловому лесу, стараясь не потерять след, Айбазаров рассказывал, как в этих местах лет двадцать назад встретил каракала. Орунбасар искал верблюда и ночевал в черносаксаульнике. Рано утром его разбудил шум, какой-то вскрик. Он вышел из леса и увидел на открытом месте лежащего джейрана с перекушенным горлом. Видимо, каракал кинулся из-под деревьев наперерез и в несколько прыжков настиг джейрана.

Мы уже выходили снова к дороге, по которой приехали, когда Орунбасар неожиданно остановился и присел под деревом.
— Ай, кровь есть. Зайца кушал, — покачал он головой в большой меховой шапке. — Голодный очень был, от дороги не ушел, все съел...

Действительно, на песке остались заячьи лапа да бело-черный хвост.
По следам было видно, что испуганный заяц-толай успел сделать несколько отчаянных прыжков, но каракал сбил его лапой, как делают все крупные кошки.

Кривохатский задумчиво сказал:
— От него не уйдешь. В Иране каракалов специально держали для состязаний. Выпускали голубей, и сильнейший определялся по прыжку, в котором сбивал больше всего птиц.

Мы пробирались мимо скрученных жаркими ветрами стволов саксаула с искривленными ветвями. Сколько на своем долгом веку выдержали напастей эти деревья... Только торчащая дикобразом эфедра живет дольше саксаула, лет сто.

Где-то я вычитал теорию о возможности занесения с других планет незнакомых нам форм жизни, даже семян. Как пример приводился саксаул, который вполне может сойти за инопланетного пришельца.

А по мне, он очень земной, пустынный. Упрямо гонит в глубь земли свои корни, чтобы достать воду, терпеливо выносит иссушающее солнце. И все-таки живет, могучее высокое дерево в Каракумах, образуя в бывших протоках Амударьи настоящие «леса пустыни».

Саксаул так же терпелив и вынослив, как и люди, работающие здесь. Вспоминая Володю Кузьменко, сухого, опаленного солнечным ветром в своих ежедневных маршрутах, я почему-то всегда вижу его в осеннем саксауловом лесу. Деревья будто цвели, покрытые бледно-коричневыми семенами с крылышками, похожими на венчики цветков.

...Снова наш «барханоход» нырял вниз и взлетал на песчаные гряды, возвращаясь в Репетек. Плывут по сторонам барханы с одинокими песчаными акациями, поворачиваясь своими бархатистыми золотыми боками. И кто назвал эту пустыню Каракумами, «черными песками», когда все вокруг в желтых, розовых, золотистых тонах? А за спиной, уплывая вдаль, вспыхивает под солнцем серебром, расцветает невиданными цветами осенний саксауловый лес.

Чарджоу — Репетек — Ашхабад

В. Лебедев, наш спец. корр. | Фото В. Привалова и В. Устинюка

Каракумский эталон

Пожалуй, самая главная черта молодых ученых, «работников пустыни», героев очерка «Солнечный ветер»,— преданность своему нелегкому делу, так нужному людям. За свои долгие годы жизни и работы в Репетеке я замечал, что те, кто увез отсюда и опыт и диссертации, по-прежнему связаны с заповедником крепкими нитями научных интересов, да и душевно прикипели к большому труду в пустыне.

Это и понятно. Наш уникальный заповедник, начавший свою жизнь как песчано-пустынная станция еще в 1912 году, решает много проблем. В Репетекском заповеднике с момента его основания велись круглогодичные исследования. Большое внимание уделялось изучению физико-географических и экологических условий пустыни, динамики природных процессов, разработке методов растениеводческого освоения песчаных территорий, мелиорации подвижных песков, использованию растительных ресурсов пустыни, рациональному ведению лесного хозяйства и т. д.

Молодые ученые прокладывают свои маршруты по следам П. П. Семенова-Тян-Шанского и В. А. Обручева, В. В. Докучаева и А. Е.Ферсмана, известных пустыноведов В. А. Дубянского, Б. П. Орлова и М. П. Петрова, работавших здесь или посещавших заповедник.

В нынешнее время по-прежнему серьезной задачей остается сохранение Репетека как эталона пустыни. Здесь ученые разрабатывают свои рекомендации, с помощью которых не только сдерживается наступление песков, но и отвоевываются новые площади под пастбища. Ограждены от барханов дороги, хлопковые плантации и Каракумский канал, вода которого изменяет лицо пустыни. Репетекский заповедник помогает прогнозировать будущее пустыни.

Именно наблюдения наших ученых подтверждают, как глубоко следует изучать процессы, происходящие в природе, чтобы умело ими управлять. Известно, какие беды населению Африки несет наступление Сахары. В поисках новых методов борьбы с подвижными песками какое-то время назад пробовали засевать пескоукрепительные растения по всему бархану. Вроде бы прекрасная идея. Но стали засыхать черносаксаульники, ютящиеся в понижениях, сгорали растения — их обычные спутники. Воду перехватывала развитая корневая система растений на бархане, и влага не доходила вниз. Засеянный песок становится заслоном на пути дождей, и барханы перестают пропускать в недра атмосферные осадки, уменьшая запасы подземных озер Каракумов...

Это хорошо, что вокруг нас пастбища, но их кольцо слишком тесно сжимается вокруг заповедного острова: верблюды и овцы объедают кусты, вытаптывают растительность, нарушая естественное равновесие природы. Очень жаль, что только в Репетекском заповеднике сохранились в естественном виде черносаксаульники — леса пустыни, — и то лишь на пяти процентах территории, а вокруг они безжалостно вырубаются.

По другую сторону железной дороги от нас раскинулся гигантский карьер, на дне которого грунтовые воды образовали маленькие озера, спасающие жизнь перелетным птицам и животным, протоптавшим сюда дорожки. Но лязганье экскаваторов и гул моторов на песчаном карьере, который, к огромному нашему сожалению, продолжает разрабатывать управление Среднеазиатской железной дороги, некогда большой друг заповедника, отпугивает от воды птиц и животных. Карьер пожирает гектары пустыни, понижает уровень грунтовых вод в заповеднике.

Мой учитель, известный пустыновед, президент Академии наук Туркменской ССР Агаджан Гельдыевич Бабаев не устает повторять, что природа очень хрупка и экологическое равновесие, отлаживавшееся тысячи лет, не в меру ретивые покорители природы могут нарушить очень быстро.

Чтобы наш Репетек, объявленный ЮНЕСКО в числе нескольких других заповедников СССР международным биосферным заповедником, выполнял свои функции, необходимо срочно — раза в два — увеличить его площадь. Биосферный — это значит комплексный, то есть требуется комплексное изучение растительного и животного мира в их среде обитания. Стоит только сказать, что для сохранения пары каракалов, упоминаемых в журнале «Вокруг света», нужна огромная территория, так же, как и для других пустынных животных и растений.

Забот у работников заповедника прибавляется, намечены большие планы по расширению центральной усадьбы. Проводится серьезная исследовательская работа по международной программе «Человек и биосфера», действуют курсы по линии ЮНЕП — специальной программы ООН по изучению и охране окружающей среды. Слушатели курсов, многие из развивающихся стран, не только знакомятся с теоретическими проблемами изучения пустыни, но на практике нашей пустынно-песчаной станции, посещая окружающие хозяйства, видят успехи различных методов закрепления песка, обогащения пастбищ, сохранения плодородия почв в условиях пустыни.
Заповедник в Каракумах с каждым годом все больше служит людям.

Заповедник Репетек. Туркменская ССР

С. В. Вейисов — директор Международного биосферного Репетекского песчано-пустынного заповедника, кандидат географических наук

Просмотров: 5663