Ищите нас на Чукочьей

01 февраля 1983 года, 00:00

Ищите нас на Чукочьей

Мы развернули карту и расстелили ее на полу. Каждый из нас хорошо представлял этот гористый район, раскинувшийся от Охотского до Восточно-Сибирского моря, но (я давно подметил), когда встречаются люди много поездившие, с картой им как-то приятнее, легче говорится. Карта сразу ставит все на свое место, особенно если это большая и хорошая карта.

Итак, вот Магадан, город славных золотодобытчиков на берегу Охотского моря. Здесь теперь и живет биолог-ленинградец Саша Андреев, потому что именно здесь, на одной из улиц Магадана, не столь давно появился Институт биологических проблем Севера — ИБПС. А вот и Колыма. До нее из Магадана можно добраться теперь на рейсовом автобусе. Саше довелось

поработать как в верховьях, так и в низовьях этой реки. Впрочем, на Колыме бывал и я. У пика Абориген. На экологической станции. Той самой, которую построили своими руками парни-романтики и на которую потянулись потом ученые со всей страны. Удобная для работы, красивая была станция. Саша провел здесь немало дней. Позже дом на станции сгорел, но я не сомневаюсь, что здесь появится новый, столь же удобный.

Восточнее Колымы бежит среди горных долин ее приток, красавец Омолон. Помните «Дом для бродяг» Олега Куваева — повесть, напечатанную впервые на страницах нашего журнала... Так вот, Река, о которой писал Куваев, — это и есть Омолон. А «дом для бродяг» — это домик на метеостанции, что стоит на берегу Омолона у границы Полярного круга. Метеорологи там по-прежнему живут в старом здании, а синенький домик с пятью окнами так и пустует. В нем обычно отдыхают случайные «бродяги», которым не сидится спокойно в городе...

В семидесяти километрах от метеостанции находится стационар магаданских биологов, где Саша провел 26 долгих месяцев, из которых 14 — зимой. А зимы здесь лютые, морозы под шестьдесят. Но именно в это время на Омолонском стационаре Саша выполнил основные работы по теме своей диссертации, названной в дальнейшем — «Адаптация птиц к зимним условиям Субарктики». За эту-то работу Александр Андреев и был удостоен звания лауреата премии Ленинского комсомола.

Омолон... Припомнилось, что Олегу Кунаеву — профессиональному геологу, полевику, человеку сильному, так и не удалось одолеть эту реку на лодке, в одиночку. Как рассказал потом, уже после смерти Олега, в одной из своих книг Альберт Мифтахутдинов, «ветка» Куваева перевернулась и осталась торчмя стоять в заломе на реке... Олег стеснялся писать об этом, так как считал, что такое «приключение» не к лицу настоящему профессионалу.

— Сильная река,— уважительно говорит Саша, глядя на карту.— Было и со мной,— не очень охотно припоминает он.— Шли на «казанке», за собой тянули лодку. На прижиме лодку вбило в береговой уступ. «Казанка» осела как лошадь, которую осадили на задние ноги. Вода пошла через борт, мотор заглох, а река, будто только этого и ждала, взяла и выбросила нас на середину. И помчались мы, неуправляемые, прямо на баржу, которая стояла на якоре. Не помню, вроде и кричали мы, чтоб на барже проснулись,— утро раннее было. Веревка за нос баржи зацепилась, лодки по разным бортам баржи прошли. Мою стало под борт засасывать. Мотор утонул, я уж из сил выбился, когда кто-то руку протянул, меня наверх выдернул...
— Сильная река. Верно Куваев подметил, что называть ее надо — Река. С большой буквы.

О Саше Андрееве я услышал раньше, чем случаи позволил лично свидеться. Как-то новосибирские кинематографисты прилетели в Магадан, намереваясь затем отправиться на остров Врангеля, чтобы сделать фильм про белых гусей. И тут узнали, что на острове Врангеля работает Юрий Ледин, норильский кинооператор, которому в съемке полярных животных нет пока равных. Новосибирцы поначалу заскучали, но случайно прослышали про Сашу Андреева — он в это время работал в низовьях Колымы, неподалеку от Стадухинской протоки, где водятся розовые чайки. Недолго думая новосибирцы отправились к нему и сняли прекрасный документальный фильм, который называется «Из полевого дневника орнитолога Андреева».

Я несколько раз смотрел этот фильм. Вначале показывают сверху прибрежную колымскую тундру. Вслед за парой лебедей несемся мы над синими озерами, над зелеными островками земли. Потом в кадре появляются разодевшиеся в брачные наряды турухтаны. Распушив «воротники», они без устали атакуют друг друга, но драки их шуточное представление, которым нельзя не любоваться.

Тут-то и появляется вертолет. Под рев работающих турбин биологи выбрасывают вещички. Ставят палатку. Размещают электронную аппаратуру. Голосами птиц, записанными на магнитофон, они сзывают из непроходимых кустарников разодевшихся в брачный наряд куропачей — темношеих, с красными гребешками самцов куропаток. И Саша все это комментирует, не без юмора, почти дословно цитируя свой дневник тех дней, когда, по его же признанию, в записях больше преобладали эмоции, нежели описание дела.

Саша говорит в фильме, что были времена, когда орнитологи, отправляясь изучать жизнь птиц, прежде всего подбирали по руке ружье, чтобы безотказно и верно стреляло. Считалось, что, только заполучив в руки птицуt можно ее исследовать. У группы Андреева был иной метод работы: с помощью точнейших электронных приборов, не трогая пернатых, исследовать их жизнь. В этом, на мой взгляд, было главное кредо фильма. Оттого он так и приглянулся людям. Изучать — не стреляя!..

В фильме показано, как Саша снимает птиц диковинным, собственной конструкции фотоаппаратом, похожим на ящик. Проваливаясь по пояс в жидкую грязь, держа этот ящик перед собой, он подбирается к гнезду. И тут я увидел... розовую чайку! Птица не боялась человека, не отлетала далеко от гнезда, а Саша ее снимал и снимал, как будто это и не столь уж большая редкость — снимать розовую чайку. Мне припомнилось, с каким волнением писал о встрече с розовой чайкой Виктор Зак, сделавший первый фильм об этой птице всего лишь десятилетие назад. Сколько он труда затратил на ее поиск, а тут — пожалуйста, вот она. Тогда-то я и решил, что мне непременно надо познакомиться с Андреевым, побывать у него на стационаре.

Потом мне на глаза попалась книга. Брошюра, если уж быть точным, с сухим научным названием: «Адаптация птиц к зимним условиям Субарктики». В ней на примере ряда типичных зимующих в ультраконтинентальных районах Северо-Восточной Сибири птиц рассматривались особенности их экологии и биоэнергетики, а также адаптации к обитанию в экстремально холодных условиях. Автором книги был Саша — А. В. Андреев. Книга предназначалась орнитологам, охотоведам, краеведам, биологам широкого профиля. Хотя я не отношу себя даже к натуралистам, но все-таки попытался изучить этот труд, тем более что автор уже был знаком мне по фильму. И если в фильме я видел его работу летом, то тут представил, как Андреев работает зимой, в мороз.

Вот, скажем, в книге приведен график суточной активности белой куропатки. В скобках указывается, что график составлен на основании ста сорока семи встреч с этой птицей. Далее приводятся подобные графики для тундряной куропатки, каменного глухаря, рябчика, кукши, кедровки, сероголовой гаички, и каждый из этих графиков также основан на множестве личных наблюдений. И это в мороз за сорок, за пятьдесят. Сколько же часов должен был провести Андреев на морозе, стараясь быть малозаметным, а значит, и неподвижным? Думаю, многие сотни... И это поражает.

Но не только активность птиц сама по себе интересовала орнитолога. Ему нужно было понять и доказать, как приспособились они к жизни в таких условиях. С удивительной терпеливостью прослеживает Андреев, как ведут птицы поиск кормов, сколько энергии на это затрачивают, какое расстояние проходят при этом, какое — пролетают. Куропатка, к примеру, сообщает он, «в начале зимы, когда снег в пойме отличается малой плотностью, проваливается при ходьбе на 55—70 мм, имеет нагрузку на след в среднем 13,5 г/см2 при длине шага 16 см». Отсюда следуют соответствующие выводы. Орнитолог исследует, какие корма предпочитают птицы при низких температурах, где отдыхают, как устраивают лунки. Он замечает, что лунки всегда оказываются чуть больше размера самих птиц — чтобы птица могла распушить перо, это предохраняет ее от обморожения.

За наблюдениями ученого следуют рассуждения о биоэнергетике птиц, формулы, формулы. Но смысл в том, что отнюдь не на математической модели, а выполнив ряд интереснейших измерений на оперении и теле птиц, в дуплах, лунках при ночевках, Андрееву удалось подсчитать, откуда у птиц берется энергия для существования.

В книге приводятся уникальные фотографии птиц, снятых при сильных морозах, да еще ночью. Рябчики, гаички, куропатки прячут в оперении головы, становясь похожими на шар, — так они защищаются от мороза. И это тоже установлено на основе тщательных измерений. Все эти снимки Саша сделал все тем же, похожим на ящик фотоаппаратом, сконструированным им самим.

Рассматривая затем рисунок, изображающий опыт по измерению температуры в снежных лунках, которые делают рябчики для ночлега, прочитав в подписи, что для этого использовалась специальная «упряжь с термодатчиком, кинокамера с электромагнитом, часовой механизм, батареи, лампы, электротермометр», я решил, что дело тут не обошлось без совета и помощи Арсения Васильевича Кречмара — известнейшего орнитолога и мастера на всякие выдумки. Несколько лет назад, когда я был в Магадане, мне рассказали, что в институте появился человек, который в поле не работает. За него все экологические наблюдения, вплоть до измерения температуры яйца под насиживающей птицей, выполняют фотороботы. Этим человеком, конечно же, оказался Арсений Васильевич. Он возглавил лабораторию, куда, как выяснилось, и пошел работать Саша Андреев. В своей книге, в самом начале, Андреев благодарит многих людей за оказанную помощь; здесь же он выражает благодарность и А. В. Кречмару, «совместно с которым и при поддержке которого были разработаны некоторые экспериментальные методики».

...С Сашей я встретился лишь недавно — он прилетел в Москву на вручение премии. Удалось уговорить его заглянуть на часок ко мне домой. Я обратил внимание, что люди, привыкшие жить в тундре, попадая в городские дома, обычно как-то съеживаются, держатся не очень уверенно. По-моему, то же произошло и с Сашей. Вроде бы и узнаю его — те же вьющиеся волосы, те же каштановые усы, что я видел в фильме, но глаза смотрят исподлобья, настороженно. Тут-то я понял, что надо доставать карту...

Работа по адаптации птиц к зимним условиям была закончена. Теперь Саша изучал, почему большинство видов птиц летит гнездиться на Север, как они к этому там приспосабливаются. Поэтому много времени проводил в болотистых тундрах колымской низменности.

— Поначалу мы работали неподалеку от Стадухинской протоки, в низовьях Колымы, — склоняется он над картой. — Вот Черский. Но пробыли мы тут недолго. Здесь и застали нас киношники. Палатка наша стояла в Харалчинской тундре. Работали втроем. В помощниках у меня были Женя Хлебосолов, молодой и азартный охотовед, прилетевший в Магадан из Рыбинска, и Валентин Николаевич Хлесткий. Это старый северянин, не раз проверенный полем. Он на все руки мастер. И прибор исправить, и обед сварить, рыбку засолить — все может. Объектов для наблюдения нам хватало, но жить в палатке долгие месяцы, и так на протяжении нескольких лет, — неудобно.

Вся жизнь и работа орнитолога Александра Андреева связана с экспедициями.На речке Коньковой отыскали избу. Брошенную. Жил в ней когда-то старик охотник, да умер. И мы решили переселиться туда. Всем хороша была изба, но в ней мы оказались напрочь оторванными от института, от людей. Надо было пройти десятки километров по болотистой Харалчинской тундре, одолеть Стадухинскую протоку, чтобы выйти к Афоне — одинокому рыбаку. И тогда на его лодке можно было добраться до Черского. Взять письма, газеты, отправить телеграмму. Вначале, обрадовавшись человеческим условиям жилья, мы крепились, терпели, но тут произошел случай, подсказавший, что место для работы нам надо подыскивать новое.

Свалился Николаич. Основательно. И пришлось мне бегом отмерять километры, чтобы вернуться с вертолетом. Вывезли Николаича вовремя, а мы с Евгением сели за карту, стали решать, где следует обосноваться лагерем. И решили, что лучше всего разместиться на речке Большая Чукочья. Там две фактории есть, а нам можно встать между ними. И вертолеты к ним часто летают, и в случае чего рация у них есть.

Погрузились на «казанку» и отправились в путь. Спустились по Коньковой, вышли в Восточно-Сибирское море. Берега здесь низкие, илистые, отмели длинные, тягучие. В такую попадешь при отливе, из лодки не вздумай выходить — засосет. И как раз на такую отмель попали. Не моряки же мы! Ждали несколько часов, пока прилив не поднял лодку. Приятного, надо сказать, мало испытали. Когда лодка опять на волнах закачалась, Женя говорит: «Пошли мористее, срежем угол и от встреч с меляками избавимся». Пошли. Но тут льды нас зажали. Настоящие, дрейфующие. Таких я никогда и не видел...

Саша перед расстеленной на полу картой ожил, стал похож на того парня, который рассказывал о повадках птиц, сидя на берегу реки перед своей палаткой. Взгляд его разгорелся, он будто видел себя на лодке, во льдах. Чуть улыбался в усы. Сделала карта свое дело.

Он рассказал, что, пока выбирались изо льдов, небо на севере посинело. Тучи выросли на глазах, затянули горизонт. Начался ливень, потом снег. Сразу же похолодало, разыгрался штормовой ветер. Хорошо, что ветер оказался попутным, а впереди уже виднелась приметная глинистая горушка у устья Чукочьей, о которой им рассказал рыбак Афоня. При штормовой волне вошли в реку и шли так против течения, не решаясь приблизиться к берегу, чтобы не перевернула их разгулявшаяся волна. Проскочили домики фактории, только где-то в среднем течении реки, где волна наконец-то успокоилась, причалили.

Дня через два шторм утих. Обошли окрестности. Место понравилось. Открытая, с низким кустарником тундра. И куропатки здесь были, и кулики, и розовые чайки — всех нашли. А на берегу увидели выброшенную в шторм, полуразвалившуюся рыбацкую шаланду. Для этих безлесных мест находка была равносильна кладу. Из досок лодки соорудили избу не избу, но настоящее жилище на троих. Так и работали здесь до самой осени. Женю пришлось отпустить пораньше, свадьба у него намечалась, а Саша задержался на Чукочьей до снегов. Выбирался с якутскими пастухами, которые гнали оленей на юг. Дали они ему лошадку — умную, неприхотливую, и довезла она его через все колдобины тундры аж до самого Черского.

— Так что если хотите розовую чайку посмотреть, — закончил Саша,— прилетайте. Лучше в начале июня, когда сойдет снег. А мы отправимся туда уже в начале мая. И будем там опять до снегов. Кстати, вы там и кречета можете встретить. Они нередко подсаживаются к вольерам, в которых мы держим куропаток. Те чуть не умирают тогда от страха, приборы не дадут соврать.

На том и договорились. А уже на следующий день Саша вылетел в Магадан, где поджидала его столь интересная и необходимая исследовательская работа.

В. Орлов, наш спец. корр. | Фото А. Андреева

Просмотров: 4851