Табун кочует к Джайляу

01 января 1983 года, 00:00

Табун кочует к Джайляу

Вагон прямого сообщения прибыл в Аркалык днем. Светило солнце, кого-то встречали, из репродукторов звучал марш. Вокзал еще строился, и люди у вагона стояли выше чем по щиколотку в красной глиняной жиже. Надо было доставать из рюкзака сапоги...

Аркалык оказался небольшим, совсем новым городом. Пока я разыскивал гостиницу и управление сельского хозяйства, несколько раз из-за современных высоких зданий мне открывалась степь, уже начинающая зеленеть. И оттого, что степь была рядом, мне казалось, что близки и табуны лошадей, и товарищи-табунщики, с которыми я расстался зимой, что скоро начнется иная, чем в городе, жизнь.

На конный завод улетал вертолет и по указанию начальника управления сельского хозяйства прихватил меня с собой. В степи еще не кончилась распутица, саи были полны водой. Иного пути в табун, кроме как по воздуху, не было.

Несколько часов мы провели в Сарытургае. Директор конезавода принял меня как старого знакомого. А потом я оказался на зимовке, где пас отару овец Марвахат. Поблизости держал табун и Токай, с которым я успел подружиться в свой прошлый приезд. И в этот раз хотелось попасть в бригаду Токая, цель моей поездки была прежняя: я изучал жизнь табуна, наблюдая за работой табунщиков, запоминал традиционные приемы пастьбы, чтобы со временем сделать выводы, которые были бы полезны для животноводов.

Но никто из табунщиков не приезжал, и Марвахат взялся меня проводить.
Уже через несколько километров пришлось переправляться через сай. Сай был неширок, но довольно глубок. Тут Марвахат удивил меня ловкостью. Едва вода стала подниматься, он, не останавливая коня, встал на седло и так, стоя, пересек глубокое место. Мне такой номер был, к сожалению, не под силу...

После переправы мы дали своим коням волю, и они, поднимая головы, словно спрашивая у ветра дорогу, скоро нашли табун.

Откуда-то сбоку, с вершины холма, наверное это был его сторожевой пост, примчался жеребец. Он несся к нам красивый, как на картине,— распустив по ветру хвост, с трепещущей гривой. Однако, приблизившись, сбавил ход и пошел тем характерным ходом, каким демонстрируют себя жеребцы перед боем: высоко поднимая ноги, приподняв хвост и выгнув дугой шею. Обойдя нас вокруг, он как бы поставил точку первого акта представления: встал как вкопанный, потом несколько секунд рыл землю копытом и... устремился в атаку.

Подо мной был молодой жеребчик. Хозяин пастбища, судя по оскаленным зубам и прижатым ушам, собрался его укусить: он был уже в нескольких метрах. Я приготовил плеть. И вдруг жеребец развернулся тылом и, высоко поддав вверх задом, лягнул нас. Одно из копыт попало мне по колену. Попало вскользь, и брюки смягчили удар, а все же колено сразу онемело. Марвахат тотчас повернул коня мне на помощь, я тоже закричал: то ли от неожиданности, то ли стараясь напугать атакующего.

Но он не оставлял нас в покое, снова и снова сближался и, развернувшись с ходу, бил ногами. Мне ничего не оставалось, как разворачивать своего жеребчика задом. Тот пробовал отлягиваться, конечно, безуспешно.

Очень медленно, то и дело совершая круги, мы продвигались к озерку, у которого табунщики, по мнению Марвахата, разбили свой табор. Вдруг у какой-то невидимой нам черты жеребец оставил нас в покое.

Мы заметили человека, лишь подъехав к самому лагерю. Он спал, завернувшись в овечью шубу. Видно, дежурил ночью и теперь отдыхал. Как обычно на пастушеских стоянках, вокруг в беспорядке валялись вещи. Привычка к простору сказывается и в этом. Над вырытой в земле ямой на невесть откуда взявшейся в степи железяке стояли казан и два чайника. Рядом, сложенные горкой, лежали куски кизяка — для костра. Мы не стали будить табунщика. Подобрали валявшиеся среди вещей путы и, стреножив коней, пустили их пастись. Потом Марвахат развел под казаном огонь. Потянуло дымком, и, может быть, поэтому табунщик проснулся. Это был Тулибек.

Токай с Жылкыбаем прискакали только к вечеру, пригнали трех кобыл. Токай был все такой же: радушный, неунывающий и насмешливый. Здороваясь, пошутил:
— Тебя, наверное, жена не хочет любить, что ты все в степь бежишь?
— А ты почему бежишь? — спросил я.
— Я старый,— улыбнулся Токай.— Да и отец у меня говорил: «Земля пастуха ходит». Он, бывало, уходил с табуном на зимовку из Тургая в Кызыл-кум и Приаральские Каракумы, километров за пятьсот...
— А почему Жылкыбай, Тулибек и Шокор водят табун?
— Это ты у них спроси...

Мы снова окружили казан, выудили по куску конины. С трудом дождавшись, пока товарищи утолят первый голод, я принялся расспрашивать Токая: где был, что делал. Как всегда полушутя, он рассказывал:
— Ходили с Жылкыбаем забирать наших кобыл. Второй раз убегают туда, где родились. Ночью лошадь спит, спит, снится ей родина, просыпается и сразу туда идет, быстро-быстро идет, даже бегом, ни разу не остановится травы ущипнуть. Потом и мы за ней двадцать пять километров едем. Надо ее замуж отдать, тогда не убежит.
— Ну и что же, сейчас самое время. Разве в табуне мало жеребцов?
— А! — горестно махнул Токай. — Мы им самого красивого нашли. Ноги длинные, грудь глубокая, голова красивая, вырос в конюшне, ел — чего только хотел. Не нравится, не любят его. — Токай засмеялся.
— Ругаться не умеет. Какой жеребец, если не сердитый, не укусит, не ударит. Никакой кобыле такой не нравится. Опять убегут.

Передохнув, Токай с Жылкыбаем стали собираться на дежурство. Весной табунщикам не до сна. Табун уже разбился на косяки, которые ревнивые косячные жеребцы широко развели по степи. Появились и первые жеребята. Табунщикам приходилось быть начеку: здоров ли малыш, есть ли молоко у матери, заботится ли она о новорожденном.

Я отправился вместе с табунщиками. Токай помог мне заседлать одну из кобылиц-беглянок. Он сказал, что она уже ходила в былые времена под седлом. Помогая, он, хитровато щурясь, объяснял мне:
— По нашему обычаю, молодому парню дают жеребца, мужчине — коня, женщине — кобылу, она мягко ходит, не беспокоит. Тебе даем кобылу.
Объезжая табун вместе с Токаем, я старался узнать «в лицо» лошадей, за которыми наблюдал зимой, и с огорчением убеждался, что все позабыл. Помнил лишь самых приметных. Старый косячник с рваным шрамом на бедре сам вышел нам навстречу, видно, разведать, что за люди, что за лошади.
— Почему ему не отдашь этих кобыл? — спросил я у Токая.
— Не возьмет, не хочет, — сквозь зубы отвечал табунщик: он уже «заправил» рот порцией наса. — У него свои лошади есть. Разве не знаешь, что лошади обычно вместе много лет живут, с другими не сходятся?

До темноты мы объезжали табун, однако Токай не тревожил лошадей, оставил их пастись где хотят. На одном из холмов Токай предложил мне отдохнуть.
— Лошадь пусти, — сказал он мне. — Утром другую поймаем.
Он угнал кобылу куда-то за увал, туда, где свистел Жылкыбай. Подстелив под себя потники, подложив под голову седло, укрывшись телогрейкой, я уснул. Так счастливо закончился мой первый весенний день в табуне.

Число жеребят в табуне быстро нарастало, а я все никак не мог подкараулить рождение малыша. Косяки держались поодаль друг от друга, и, объезжая их, я встречал лишь уже окрепших жеребят. Они развивались очень быстро. По словам табунщиков, через час после рождения уже умели сосать, следовали за матерью.

Впрочем, своих матерей они знали еще не очень крепко. Случалось, шли за мной, когда я, с опаской отогнав мать, подходил к жеребенку поближе. Прижав уши, то и дело наклоняя голову к земле, кобыла следила за мной, вдруг подбегала и, мгновенно развернувшись, норовила лягнуть.

Один жеребенок совсем растерялся, то делал шаг к матери, то ко мне, не зная, кого предпочесть. Но стоило матери тихо и нежно позвать: «М-м-м», — как малыш пошел за ней.

После трудной зимовки лошади сильно исхудали, некоторые жеребились неудачно. Погибших жеребят табунщики почти всегда находили по глухому карканью воронов. Впрочем, матери их — как правило, это были молодые кобылицы — боялись остаться в одиночестве, жеребились в гуще косяка. Старые кобылы уходили за два-три километра в сторону от табуна.
Забравшись на вершину холма, я отпускал коня пастись и подолгу осматривал степь в бинокль. Нет-нет да и замечал одиноко пасущуюся лошадь. В стороне обязательно находился и косяк, а жеребец курсировал между кобылицей и остальными лошадьми. Косячник, как видно, охранял свою подругу.

В косяке племенного жеребца тоже появились первые жеребята. Но он плохо обращался с ними. Точнее, он старался, да не умел с ними обращаться. Видно, его очень беспокоило желание кобылы несколько дней жить отдельно от косяка. Он старался заставить ее ходить со всеми, подталкивал, кусал, бил. А жеребенка, еще совсем слабого, пытался подтащить поближе к косяку, ухватив зубами за холку.

С огорчением показывая мне глубокие прокусы на холках обоих родившихся в косяке жеребят, Токай говорил:
— Видишь, не умеет. Когда сам был маленький, с другими не дрался, учиться не мог. Теперь не умеет хорошо взять, только портит.
Действительно, в косяках других жеребцов холки у жеребят были целы. Отцы, если и брали их зубами, то нежно, умело.

Мы по-прежнему жили в степи, используя вместо крыши кусок брезента, укрывались им во время дождя. Впрочем, дождей перепадало немного. Всего один-два дня были пасмурными. Чаще дожди бывали короткими, ливневыми, а потом снова ярко светило солнце, вместе с ветерком быстро сушившее степь, наши вещи и одежду.

Табунщики все время следили за новорожденными. Однажды одна из кобылиц заболела маститом, да так тяжело, что, не лечи мы ее, она погибла бы. У Токая, как и в каждой бригаде, была аптечка с антибиотиками и кое-какие инструменты. Кобыла уже плохо ходила, так что поймать ее не составило труда. Табунщики ловко повалили ее, спутав ноги, связали покрепче, чтобы не ударила, и я приступил к операции. Потом обколол вымя бициллином.

Надо было подумать и о жеребенке. Кобыла уже сутки не кормила его, требовалась другая мать. Тут Токай проявил все свое мастерство. Поймали кобылу, у которой погиб жеребенок, связали ей три ноги и соединили путы короткой веревкой с недоуздком на голове, так чтобы лошадь не могла поднять голову. Потом измазали жеребенка молоком приемной матери и повторяли эту процедуру чуть не каждый час.

Невольная мачеха билась как могла, норовила ударить непрошеного сына. Жеребенок был великоват, и его выдавал собственный запах. Но было в этом и хорошее. Малыш оказался достаточно крепким, он настойчиво пытался примирить мачеху с собой и, улучив момент, сосал.

Токай использовал еще прием: намазал кобыле глаза ее молоком и солью. «Чтобы ничего не видела», — объяснил он. В общем, будущей мачехе пришлось несладко: связанная, ослепленная, с головой, пригнутой к земле...

Конечно, больше всего с этой парой возился я — был свободнее других. Наконец мы переупрямили кобылицу. На третий день я заметил, что жеребенок сосет ее, уже не встречая сопротивления. Токай согласился, что путы можно ослабить, однако снять их совсем не решился. Еще два дня мы приучали мать и приемыша друг к другу, а потом отпустили. И по тому, как встревоженно она заржала, торопя жеребенка последовать за собой, мы поняли, что победили.

Дни стояли уже довольно жаркие, и косяки ежедневно отправлялись на водопой. Они шли к воде так же осторожно, как это делают дикие лошади. Я частенько вспоминал знаменитого географа и зоолога Грум-Гржимайло, путешествовавшего в свое время по Монголии и прекрасно описавшего, как водил на водопой свой косяк дикий жеребец. На моих глазах косячные жеребцы, оставив косяк чуть поодаль, с топотом неслись по берегу озера, на мгновение замирали, прислушиваясь, втягивая ноздрями воздух. Окончив разведку, возвращались к косяку и вели его на водопой. Случалось, они сильно били непослушных молодых жеребчиков, норовивших самостоятельно уйти к воде.

Здесь, у озера, то и дело завязывались поединки жеребцов. В природе ведь никогда не скапливается в одном месте так много косяков. Лишь однажды поединок перешел в кровавый бой, заставивший вмешаться табунщиков. Он произошел между косячником и его адъютантом.

Мы — Токай, Шокор, Тулибек и я — сидели на косогоре неподалеку от озера. Лошади не торопясь ходили по берегу и в воде. Только косячники были настороже. То и дело сходились в коротких стычках. Большая группа уже напоенных лошадей паслась выше нас, по увалу. Два серо-белых жеребца, не обращая внимания друг на друга, медленно двигались вокруг группы лошадей. Они были очень похожи — и обликом и поведением. Круто выгнув шеи, приподняв хвосты, коротко и высоко ступая ногами, жеребцы сделали один круг, другой.
— Красавцы, — показал я на них Токаю.
— Что-то молодой замыслил, — неожиданно ответил Токай.
— Старик болеет, — сказал Шокор.

Между тем жеребцы продолжали действовать по всем правилам большого боя. Мне приходилось это видеть впервые. Чаще всего наблюдаешь отрывки сражений, они или начинаются не всерьез, или обрываются «на полуслове».

Косячник и его адъютант сошлись, несколько секунд стояли нос к носу, потом медленно развернулись, каждый отложил несколько катышков навоза, и, вновь повернувшись, встали, пригнув головы к земле, словно с поклоном приглашали познакомиться...

Два, а может быть, и три года молодой жеребец был адъютантом старого, повсюду сопровождал, помогал управлять косяком, с разрешения старика ухаживал за его кобылами, даже пользовался его защитой, когда приходил чужак или нападали волки. И вот теперь все было забыто. Они заново представлялись друг другу перед схваткой. Так ведут себя жеребцы, когда намерены биться всерьез, до конца.

Пронзительный визг, оба поднялись свечками, скрестились в ударах передние ноги, потом жеребцы, тесня друг друга, сделали полувольт и снова сошлись в схватке. Старик то и дело разворачивался, бил задом, а молодой, невзирая на страшные удары, стремился схватить старого товарища зубами.

Токай побежал к своему коню. Вскочив в седло, табунщик с криком бросился к соперникам. Но, кажется, их отношения уже выяснились. Старик дважды оскальзывался, падал, молодой не уставал наседать. Не решаясь приблизиться к сцепившимся соперникам, Токай кружил вокруг, кричал, махал плеткой, но все это было напрасно.

Я всем сердцем сочувствовал старому жеребцу, хотя и понимал, что ему не устоять. Видимо, молодой уже ощущал слабость вожака, раз решился на схватку. Побежденный должен был уйти. Я не раз видел, как убегали побежденные молодые жеребцы. Поодаль они вновь начинали хорохориться, ржать, подбадривая себя хорошей проскачкой, вели себя так, словно ничего не случилось. А побежденный косячный жеребец не убегал — уходил, шатаясь и хромая, пятная кровью траву. Молодой, еще возбужденный боем, крутился на месте, рыл землю, короче, вновь и вновь утверждал себя хозяином. К косяку он приблизиться не спешил. Это и понятно: ему еще предстояло подчинить себе кобылиц, заставить их признать себя вожаком.

Я заметил, что все реже думаю о науке, все чаще без всякого дела провожу время в табуне. Пасутся кони, подсыхает в солнечном мареве степь, тишина или тонкий звенящий звук заполняет мир. Есть и в пастушеской жизни тихая радость покоя...

Однако в первых числах июня должна была прийти из Москвы машина с моими студентами и помощниками. Мы должны были встретиться в Сарытургае. До того времени предстояла перекочевка на летние пастбища, в Каратам. Табун уже был неспокоен — становилось слишком жарко, появились слепни. Я расспрашивал Токая, как он рассчитывает подходящие сроки перекочевки. На удивление, он больше полагался на лошадей: они, мол, сами знают, когда тронуться в путь. Табунщики лишь бдительнее, чем обычно, следили за табуном.

В последний день мая подул юго-восточный ветер — свежий, легкий. Совсем недавно он родился в мелкосопочнике, где еще недавно сошел снег, только зазеленела трава. И ночью табун пошел. Почти до рассвета лошади стояли в полудреме, редко-редко раздавалось ржание жеребенка и ласково отвечавшей ему матери. И вдруг одна из старых кобыл тронулась навстречу ветру. Сначала пасясь, короткими переходами, а потом уже не отвлекаясь, все вперед и вперед.

Главной заботой табунщиков было теперь собрать кобыл с малыми жеребятами, тех, что больны или настолько слабы, что не выдержали бы быстрого перехода. Мне пришлось разлучиться с Токаем. Вместе с Тулибеком им предстояло следовать сзади, постепенно собирая отставших лошадей.

Токай поручил меня Жылкыбаю, и я мысленно приготовился не подкачать. Жылкыбай держал себя по-молодому, ездил только на жеребцах, да и подбирал себе каких-то кусачих, злобных, звероватых. Он еще не устал гордиться лихой жизнью табунщика и любить то, что для Токая стало уже бытом. Мне не хотелось оказаться обузой для товарища.
До полудня мы лишь сопровождали лошадей.

Табун растянулся по степи, но Жылкыбай предпочитал пока не вмешиваться. Постепенно кобылы с маленькими жеребятами, больные или ослабевшие лошади отстали, и Токаю с Тулибеком легко было их собрать вместе. После этого мы с Жылкыбаем стали торопить табун.

У каждого сая табун раскалывался на части, поочередно пускавшиеся вплавь за вожаками. Иногда происходила заминка, никто не хотел вести, хотя лошади волновались, нюхали воздух, смотрели на уже переправившихся товарищей. Приходилось заезжать в гущу, выталкивать вперед одну из старых кобыл.

Мне хотелось посмотреть, кто ведет табун. Долго не представлялся случай, пока наконец на длинном увале табун собрался почти весь. На острие клина был косяк старого жеребца с рваным шрамом на бедре. Не знаю отчего, но мне было радостно вновь увидеть вожаками старых знакомых, памятных еще по зимним дням.

Только часа в четыре табун замедлил движение, начал пастись. Мы с Жылкыбаем спешились, стреножили и отпустили коней, отдыхали на высоком холме. Я расспрашивал Жылкыбая о том, что открывалось взору. Уже близко были обрывистые берега Сабы, местность вокруг стала холмистой. До Каратама оставалось километров тридцать.

Под вечер снова тронулись в путь. Ночевали у самой Сабы и переправлялись на рассвете. Жылкыбай заставил табун взять правее, где брод был мельче: боялся, что потонут жеребята. Он уехал вперед, собираясь сдерживать табун, а мне велел последить, чтобы никто не остался на этом берегу. Лошади переправлялись вплавь, впрочем, река была неширокой. Отряхнувшись, они, еще влажные и блестящие, устремлялись по песчаному обрыву вверх. Здесь реку пересекала дорога, и часть табуна предпочитала подниматься по ней.

Вместе с последними лошадьми я пересек реку. Мой жеребчик оказался достаточно сильным, чтобы перевезти меня, вода едва подступила под седло. Пришпорив, я ухватился за гриву, и конь одним порывом вынес меня наверх.

К десяти утра мы уже были в Каратамо.
На следующий день табунщики пригнали отставших лошадей Еще два дня мы прожили в Каратаме Место это показалось мне очень уютным Со всех сторон закрытое увалами, с глубоким и узким саем, пока еще полным воды. Удобная, плоская терраса вдоль сая, как видно, из года в год использовалась под стоянки. Круглые проплешины па местах, где стояли юрты, огороженные тырла для скота — все это в скором времени должно было ожить. Токай, Шокор, Жылкыбай собирались привезти свои семьи, поставить юрты. К середине июня должен был прикочевать Марвахат со своей отарой.

Пока что Токай с Шокором собирались в Сарытургай, и я отправился вместе с ними. В дорогу табунщики поймали всем свежих коней. Снова мы были день в пути и к вечеру добрались до поселка.

Мы остановили коней у дома Токая. Тотчас появились его жена, детишки. Я чувствовал себя немного неуверенно, не знал, удобно ли набиваться Токаю в гости. Но, кажется, здорово удивил его, когда заикнулся о гостинице.
— Ты мой гость. Давай, давай пошли в дом.
Он сказал что-то по-казахски старшей дочери, и она взяла у меня из рук повод, повела коня в глубь двора.
— Давай, давай заходи, сейчас чай пьем. Я только коней поставлю.

Ребятишки — двое мальчишек и девочка лет пяти — повели меня в дом: кирпичный, современный. Одна из комнат была приспособлена под гостиную, устлана кошмой. Кроме полированного буфетика в углу и стопки подушек у стен, здесь не было иной мебели. На кошме в беспорядке валялись детские игрушки, учебники и изрядно мятые журналы.

В доме продолжалась суета. Несколько раз заходил Токай и, пообещав: «Сейчас, сейчас», вновь исчезал. Я сидел, привалившись спиной к горячей батарее. В' доме было центральное отопление. Чтобы мне не было скучно, взрослая дочь Токая поставила передо мной транзисторный приемник. Девушка, видно, стеснялась меня и постаралась поскорее уйти.

Наконец Токай, уже переодевшийся и посвежевший, внес электрический самовар. Он разбросал по кошме подушки, и вскоре вся семья кружком устроилась вокруг яркой клеенки, на которую жена Токая — Нарима — насыпала баурсаков, печенья, конфет. Жаналай — дочка Токая — села у самовара, чинно начала чайную церемонию. В каждую пиалу она плескала ложку сливок, добавляла чайной заварки, доливала из самовара кипятку и передавала пиалы по кругу.

Чувствовалось, что Токай был очень рад этому тихому чаепитию. Рад был и я отдохнуть в гостеприимном доме моего друга-табунщика, выспаться, наконец, на кровати с чистым бельем...
Ведь завтра нашей крышей снова станет небо.

Леонид Баскин, доктор биологических наук | Фото В. Орлова

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6242