«Горелая гора» Михайлы Волкова

01 января 1983 года, 00:00

«Горелая гора» Михайлы Волкова

Стояла поздняя осень 1717 года. Хлеба давно убрали, обмолотили. Урожай — самтри, да не про господских холопей. Тяжело, увесисто плывут над рязанской землею серые тучи, и уж крупа из них сеется снежная, сахарится на межах, у лесов, под скирдами.

В такую пору приказчик помещицы Феклы Селивановой доставил своей госпоже из Рязанской воеводской избы поступившее туда распоряжение Берг-коллегии: отправить в Тобольск к сибирскому губернатору «ее, Селивановой, крестьянина Михаилу Волкова» в качестве государева рудознатца.

Помещица хотела было разгневаться, да вовремя вспомнила строгое государево: «Рудознатцам в сыскании руд помешательства не чинить. Ежели они пожелают руды сыскивать, давать им отпускные письма без задержания». Велела позвать к себе холопа Михаилу — тот, тряхнув русыми кудрями, отмахнул ей поясной поклон.
— В Тобол вот велят тебя отправить,— сказала, поджав губы.
— Отпусти, матушка! — У Волкова от радости глаза засверкали.

Фекла-помещица знобко двинула плечом — и насмешливо:
— Что они нашли в тебе?.. Ну уж так тому и быть. Половинная с тебя доля оброка, Михаила, и гуляй хоть на край света.
— Что ты, матушка! Разоряешь. Помещица вспыхнула:
— Впору мне с холопами торговаться, хоть они и рудознатцы. В ослушники захотелось?
— Будь по-твоему, матушка,— поспешно согласился Михаила.

И вот уж мчится он за Волгу синюю, за Урал-Камень, в студеный сибирский город Тобольск, где вольнее дышится и денежней живется. Версты. Версты. Реки. Леса. Тайга. Горы. Распадки. Несутся от яма к яму почтовые лошади...

Нашарил Михаила на груди под рубахой пассе-порт, сиречь проезжий лист, тепло вспомнил, что и бумага эта, и поездка — дело рук главы российской Казенной команды рудознатцев Василия Михайловича Лодыгина. Еще с прошлых лет приметил его, Волкова, Василий Михайлович. Доверял ему, посылал в Сибирь искать серебряные да железные руды, пытался сделать его членом Казенной команды, да не смог: помешало холопское звание Михаилы, а в команду велено было принимать только вольных, свободных людей. Хотел было Михаила в Москве самолично поклониться Лодыгину, да узнал, что Казенная команда и весь Рудный приказ, переименованный в Берг-коллегию, спешно перебрался в новую столицу на Неве. Узнал и о том, что перед самым отъездом в Санкт-Петербург в Казенную команду поступило доношение из Сибири — двое тамошних рудоведцев сообщали, что нашли на речке Алее руду «признаку медную», и вот теперь тщательно проверить это доношение посылают именно его, Волкова. На этом, конечно же, настоял сам Василий Михайлович. Жаль только, что в его отсутствие Волкову не выдали подлинный пассе-порт, а дали лишь копию, закрепленную (подписанную) простым канцеляристом.

Синее небо, ослепительно атласные снега, могучие на горных увалах кедры. Наконец вот он — Тобольск, столица сибирского губернатора.

В губернской канцелярии неожиданно повстречал своих давних дружков, местных, сибирских рудоведцев Степана Костылева и Федора Комарова — приехали бить челом губернатору про медную руду. «Дак это, значит, вы и есть те доносители?» — ахнул Михаила.

Так все трое и предстали перед князем Матвеем Петровичем Гагариным. Подали с поклоном общую челобитную. Князь долго не держал просителей. К их немалому удивлению, не накричал, не затопал ногами — шибко начертал на челобитной дорого достающиеся простолюдинам слова: «Дозволяется искать всякого рода руды и в курганах вещей».

Через несколько дней — вот оно в чем дело-то! — худородный гвардейский офицер Лихарев, прискакавший в Тобольск по именному указу царя, посадил князя Матвея Петровича в простые сани и повез с великим бережением в столицу. Зачем повез, никому не было ведомо. Догадывались догадливые — уж больно князь нагловат был, плохо различал, где свое, а где державе надлежащее...

А Михаила Волков, да Степан Костылев из Коркинской слободы, что у Чеужского острога — поселения на Оби (севернее нынешнего Новосибирска), да Федор Комаров из острога Белоярского на Оби же (возле современного Барнаула) подались, пока зима, к верховьям бурной алтайской речки Алей — там, как значилось в доношении Костылева и Комарова, есть в недрах «прибыльная» медная руда. За такую, не скупясь, платит казна отменные денежки. Костылев с Комаровым хорошо знали те рудные места, потому что жили от них недалеко. Много дней добирались все трое из Тобольска в Томск. Шли на восход и на восход — сибиряки все ближе к своим домам, а Михаила все дальше и дальше от родимой Рязанщины.

Не доезжая до Бердска, Степан Костылев с друзьями завернул в родную Коркинскую слободу на денек-другой отогреться. Местный приказчик Константин Захаров «удержал было их челобитную у себя и руд искать не велел». Но, узрев подпись губернатора, сказал:
— Что ж, валяйте, коли охота есть. А по мне, ребята, не совались бы вы на Алей, пока лихо вас обходит.

Не послушали. До места, которое хорошо знал Степан, было еще несколько дней санного пути. Добрались. Кругом горы, долина в обильном снегу, глушь, вековая дремь. Алей здесь стиснут крутыми увалами. У озера нашли искомое место. Работали споро. Вырыли трехсаженную яму-дудку. Когда добрались до самого, как показалось, добротного минерала, отколупнул Степан увесистый изжелта-зеленый кусок, протянул Волкову:
— Ты, Михаила, в столичных рудоведцах ходишь, не нам чета. Говори, гож ли камень, что под ногами у нас? Не зря шли?

А тут и говорить нечего было. Михаила узнал ее, руду медную, по надежному признаку — зеленой гуре. Повертел кусок в руках и приметил, что руда действительно богатая да еще и с примесью какой-то, на серебро схожей. Улыбнулся:
— Гожая! Ох, гожая, друзьяки! И шли не зря.

К весне — вот-вот половодье — вернулись в Томск. Предъявили руду в канцелярии томскому воеводе, иначе коменданту, Василию Козлову. И новую челобитную подали с описанием, где нашли, и с просьбой немедленно отправить добытое в Тобольск, а там и дальше — в Петербург, в Берг-коллегию. А лучше бы, дескать, свелел бы комендант их самих послать в столицу с той рудой... Козлов разгневался не на шутку, будто его собственной чести было нанесено оскорбление. На самом же деле он понял: прибылям его наступает конец. Он отлично знал те рудные места.

Оттуда, от местных приказчиков, старост и воевод, от приказных людей и даже крепких алтайских крестьян получал он немалую мзду лишь за то, что не пускал в те места государевых рудознатцев. И вот тебе на! Эти трое сумели обойти его, Козлова, и содеять свое лихое дело. В беспамятстве он прогнал рудознатцев вон.

Отпела птичьим щебетом весна, отошло половодье, на Томи четче обозначились берега. Жили впроголодь, ютились на постоялом дворе, оставленные про запас деньжата таяли — что делать? Степану и Федору еще куда ни шло — местные ведь, сибиряки! — а ему каково, Михаиле Волкову?
— Вы, ребята, как хотите, а мне жить скоро будет не на что. Пойду по Томи, может найду что. Чем зря сидмя сидеть. Тогда можно будет в Тобольск обратно податься.
Помолчали. Ехать по Томи — лишние расходы. Но и друга в беде оставлять немыслимо.

Наняли лодку и гребца, подались вверх по Томи, против течения. За городом берега топкие, низменные. Затем пошли обрывы. На скосах круч — словно книга рисованная: сверху лента чернозема, под нею глины, затем лента песка, дикого камня — шифера, а потом и вовсе пояса темных, рыжих, коричневых, желтоватых и прочих оттенков. Тянутся извилисто, в иных местах вдруг круто уходят в воду, в неимоверную жуть — поди узнай, на сколько саженей сигают те ленты в нутро земли.

В Верхо-Томском остроге (верст двести по реке выше Томска) пристали к крутой отвесной скале. Рядом, из распадка, вливалась в Томь бурная речка, тут же узнали — Чесноковкой зовется. На верху скалы виднеется бревенчатый частокол, за ним — серые кровли строений и затейливая луковка церкви.
— Теперь, ребята, стоп, — сказал Михаила. — Дальше — пеши. Пусть гребец с лодкой остается, а мы — айда.

Взяли кайлица, веревки, лопату, поднялись в селенье помолиться богу и показаться волостному старосте, затем отправились гуськом по берегу Чесно-ковки к ее истоку. Тропка то вверх, то вниз. Лесная поросль. Кедровый бор. Михаила пристально смотрел на берег, приседал, заметив минерал или голыш. Справа в Чесноковку впадал ручей, на берегу все чаще попадались куски аспидного камня.
— Уголье, ребята. Тут недалеко должно быть его покоище. Вода его подмывает и осколки несет вниз по течению.

Пошли по ручью, вышли к жилью — две-три избушки да юрта, за ними снова широкий плес Томи, с обрывистого берега далеко видны заречные леса.
— Можно было гребца не оставлять, а на лодке сюда по Томи добраться,— задумчиво обронил Степан.— Околесили-то сколько.
— Конечно, можно,— согласился Михаила.— Да ведь так ничего и не увидели бы. Рудознатцу, ребята, семь раз околесить и только раз найти. В том наука.

Из юрты вышел человек, по раскосым глазам признали: татарин.
— Эй, деревенька-то как кличется? — шумнул Михаила, подходя к нему. — Да ты нас не бойся, мы — с миром.
— Я и не боюсь, — ответил тот. — А деревеньку мы зовем Ким-рва.
— Про что он лопочет? Что значит ким-рва?
— По-ихнему, — сказал Федор, морща лоб, — по-татарски, значит, «горелая гора» (С точки зрения топонимики, подобное толкование происхождения названия сначала деревеньки, а затем и города Кемерова наиболее вероятное.).
— Горелая?
— Да. Тут она, должно быть, и есть, на берегу. Вот тропка.

Направились вниз, по реке. Татарин подался было им вслед, что-то закричал, замахал руками. На крик вышли из ветхих избенок мужики, угрюмо поглядели в их сторону, перекрестились с сожалением и страхом.

Вызывала та гора у тамошних жителей суеверные чувства. Много лет подряд горела тут сама земля. Несло по окрестностям вонючий смрад. Бежали ночами по склонам огненные струйки. Кочующие и оседлые татары говорили, что это разгневался некогда на людей всемогущий шайтан; русские мужики связывали этот огонь с проделками нечистой силы. Но вот за несколько лет до описываемых событий гора вдруг перестала пылать, отгорела, погасла (Именно по этой причине «горелую гору» не заметили ни Мессершмидт со Стралленбергом в 1721 году, ни Гмелин с Мюллером в 1734-м, ни Фальк в 1771-м, проплывавшие мимо нее по Томи. Они видели и картинно описали только «огнедышащую гору», пылавшую огнем в районе Кузнецка, за триста верст от «горелой горы» Михаилы Волкова.), улетучился смрад, но подходить к ней по-прежнему боялись. И только эти трое рискнули подойти — что ж, пусть их накажет дьявол...

Тропа неожиданно исчезла. По откосу спустились к воде, осмотрелись. Почти на треть гора была сожжена, превратилась в багрово-оранжевую. Казалось, что порода, камни и огненно-рыжая осыпь у самой воды все еще накалены. Михаила притронулся к одному такому камню — нет, оранжевый осколок был холоден. Поднял глаза. Вверху, за четко отмеченной огнем чертой, тянулся кустарник. Ближние кусты обожжены, на них мертво висят свернувшиеся листья, далее, к вершине, зелень все сочнее и сочнее.

Набрался смелости, взошел — будь что будет! — на багровый бок горы. Тюкнул лопатой — из глуби угрожающе отозвалась пустота. Степан с Федором ожидали внизу, у самой воды. Взглянул на них, потом снова посмотрел вверх. И тут заметил на отвесе пепельно-серую полосу. Вскарабкался к той полосе и стал неистово грести лопатой, потом тюкать кайлом. Вскоре достал из ямы аспидные комья. Нагреб в суму, спустился к Федору и Степану.
— Уголье, ребята! Земляное!

Те переглянулись: сроду о таком не думали. Михаила пояснил:
— Это, други мои, дорогой минерал. Приходилось видеть в столице, как жгут его в горнах. Только не наше уголье жгут — привозное, иноземное. И платят за него много, ох, много, друзьяки!
— Зачем же платят, коль его тут?.. Ответа не было.

Ночевали. Долго не могли заснуть. Чудилось разное. С рассветом Федор отправился за гребцом в Верхо-Томский острог — верст семь. Михаила и Степан полезли на «горелую гору» копать, чтобы добраться до самого отменного минерала — для пробы...

В Томске, когда Михаила показал Козлову аспидные куски, комендант вновь раскричался, в гневе грозился запереть рудознатцев в холодный подклет, сгноить и забыть. На комья земляного уголья и бровью не повел, будто и вовсе их не было.
И тогда Михаилу окончательно охватило отчаяние.

Наутро, одержимые неким пришедшим за ночь решением, пришли они на городское торжище. Когда народу собралось изрядно — торговцы, крестьяне, солдаты, разный толкучий люд, Михаила взобрался на пустую бочку под позорным столбом, крикнул страшные слова:
— Слушайте все! Мы, вот я, да Степан, да Федор, объявляем за собою «слово и дело государево»! Вяжите нас, ведите куда следует — за нами «слово и дело государево».

И протянул первому бросившемуся к нему солдату руки — вязать.
Теперь перед Василием Козловым стояли связанные не просто рудознатцы,  государевы люди. Они провозгласили в толкучем месте грозные слова, и он обязан был, не тронув их, препроводить в Тобольск, а затем — дальше, в Москву и даже в Санкт-Петербург. Василий Козлов понял, что пропал, и пошел на хитрость. Он велел тут же отправить тех двоих — Костылева и Комарова — в Тобольск, Волкову же сказал:
— А тебя, касатик, не отпущу, поскольку не верю этим,— кивнул за окошко, где во дворе у простых телег собирались в долгий путь Степан с Федором.— Те — местные людишки, в науке рудоведческой могут и ошибиться. А ты рудознатец столичный, ты мне докажешь истинно, есть ли в наших краях руда или нетути ее. Вот сошлюсь с вице-губернатором его превосходительством Александром Кузьмичом Петрово-Соловым — небось слыхивал про такого? — и пошлю тебя к рудным местам с нашим умельцем — есть и у нас не хуже тебя, а ты посидишь пока у меня смирненько. Заодно и поостынешь маленько...

Смертная угроза слышалась в словах коменданта. И сомненье взяло Михаилу — в самом ли деле руда гожая, ведь она с примесью? Да нет же, ошибки быть не может: гожая. И уголье отменное. Но комендант настаивает на своем. Что ж, он поедет снова. Поедет и докажет Козлову, какая это руда, а потом и за уголье примется.
— И тогда казна заплатит мне за находку? Ибо пропадаю безденежно голодной смертью. Им тоже, друзьякам моим.
— Ты о тех меньше заботься. Подумай прежде о себе. Тебя покамест кормить буду. А там, гляди, и плату получишь. Ежели заработаешь, конечно.

До зимы держали Михаилу в Томске. Зимой же прибыл в Томск обещанный Козловым местный умелец. Прибыл он с Урала, с Каменского государевого завода (ныне город Каменск-Уральский Свердловской области), и назвался Федором Инютиным. Это действительно был славный умелец — Михаила слышал о нем — и пришелся, когда познакомились, Михаиле по душе. Человек этот был скуп на слово, тих и благообразен.
— Проверь сани, голубь, — обронил он как-то Михаиле. — Поедем на Алей-речку сызнова...

Те же места, где были вместе со Степаном и Федором. Встречался Инютин с теми же людьми, но видел Михаила — были те люди теперь ласковей, говорливей с рудознатцами. У того же приказчика Коркинской слободы Константина Захарова прожили чуть ли не месяц. В сладости прожили и сытости. К рудному месту Федор Инютин как будто остыл, в разговорах поминал его редко. Михаила вежливо напомнил, Инютин промолчал, подождал день-другой, наконец поехали.

Больших трудов набрать руды на известном месторождении не представляло. Вскоре вернулись в Томск. Тут и комендант Козлов стал поприветливей, не кричал больше на Михаилу, не грозился — напротив, распорядился выдать Михаиле жалованье — хлебом, мукою и деньгами. И даже — как в насмешку — стал называть Михаилу «казачьим сыном» и повелел всем иным людям в приказной палате называть и «писать его в бумагах» тем же прозвищем. Михаиле сказал, что делает это с ведома вице-губернатора Петрово-Солового.

Догадывался Михаила: объегоривают его. А может, не только его? — поди узнай. Здесь на тысячи верст кругом один хозяин, Василий Козлов. И, чувствуется, сам вице-губернатор с ним заодно. И этот — Федор Инютин — тоже. «Что ж,— подумал Михаила,— плетью обуха не перешибешь — иной инструмент для этого нужен, а его покамест нету». Решил покориться. И деньги, и хлебное жалованье, и новое, пусть шутейное, прозвище «сына казачьего» — все с руки человеку подневольному. Надежно припрятал Михаила часть заработка, помня ежечасно: дома из каждого угла глядит пустыми глазницами проклятая нужда. Жил в Томске на постоялом дворе будто бы вольно, однако чувствовал себя словно скованным по рукам и ногам. Дважды намекал Козлову о том, что пора бы, дескать, и домой возвернуться — помещица Фекла Селиванова может разгневаться, да комендант лишь посмеивался над его страхами.

Тем временем в далекой Москве крепко допытывали доставленных туда по «слову и делу» Степана Костылева и Федора Комарова. Они стояли на своем, помня Михайлово: «Руда гожая, ох, гожая, друзьяки!» — и показывали в доказательство образцы той руды своим допытчикам. Судьи вертели в руках ту руду и так и сяк, призывали на помощь московских знающих пробиреров, верили и не верили. Иные из пробирных мастеров хвалили минерал, другие сомневались — уж больно необычной выглядела сибирская руда.

А она и не могла выглядеть иначе. Все трое, Степан Костылев, Федор Комаров и Михаила Волков, открыли знаменитое месторождение медно-серебряных колыванских руд, которое со временем (с 1726 года) приберет к рукам частный уральский горнопромышленник Демидов (кстати, выдаст ему это месторождение Ф. Инютин), а затем отнимет его у Демидова сама государыня-императрица Анна Иоанновна. Она так и напишет в инструкции Татищеву, который будет послан ею на Урал: «Ежели усмотрите, что заводы и рудные места Демидова, особенно колывано-воскресенские, где есть серебро, для пользы нашей надобно взять на нас, государыню-императрицу, то оные заводы и рудные места у него, Демидова, отнять». Руда и в самом деле была необычна, и ее в реестрах числили «рудой железной из Томского уезда заявителя Волкова».

Но это еще будет. А покамест шел к исходу 1719-й. В Петербурге уж два года велось тайное следствие по делу сибирского губернатора М. П. Гагарина. В конце концов вина его была доказана. На его место был назначен новый губернатор князь Алексей Михайлович Черкасский, «человек честный и неподкупный», как значилось в царских документах.

Алексей Михайлович в Сибирь не спешил. Он долго оформлял свой отъезд и только в марте 1720-го прибыл из Петербурга в Москву. Вслед за ним 4 апреля сюда же прибыл и первый управляющий казенными железными заводами на Урале и в Сибири, посланный туда Петром, капитан артиллерии Василий Никитич Татищев. К А. М. Черкасскому, как к новому губернатору, и обратились теперь московские судьи с «делом сибирских обывателей» Костылева и Комарова. А тот, в свою очередь, переотправил руды и рудознатцев к Татищеву.

С огромным желанием выполнить задание Петра и искоренить зло ехал на Урал Василий Никитич. Он вез туда лучших мастеров, каких только мог выхлопотать для себя с других заводов и мануфактур страны — царь приказал отпускать всех, кого потребует Татищев. В Сибирь ехали (назовем лишь несколько имен): Иван Патрушев, бергшрейбер с Олонца, мастер весьма опытный и талантливый — он отлично знал немецкий язык, ибо еще за два десятилетия до этого ездил в Саксонию учиться горному и счетному делу; Петр Клушин — этот был взят Татищевым в Москве на должность младшего подьячего и отдан в помощники Патрушеву; Иоганн-Фридрих Блиэр, берг-инженер, иноземец, работник толковый и добросовестный (за 500 рублей в год); толмач переводчик, давно приглашенный в Россию, Яган-Пауль Прифцен, которого русские тотчас же обратили в Павла Бривцына. Вместе с ними, ближайшими своими помощниками, вез Василий Никитич на Урал и в Сибирь плавильщиков, рудных мастеров, горнорабочих, штейгеров и даже «для науки тому рудному делу артиллерийских школьников из царедворцев». Он и по пути следования — в Москве, Нижнем Новгороде, Казани, Вятке, Перми — продолжал вербовать и подбирать нужных умельцев из русских и нерусских жителей России, а также из пленных шведов.

В Москве перед ним и предстали Степан Костылев с Федором Комаровым. Они без утайки рассказали капитану всю правду о Василии Козлове, о своих мытарствах, о Михаиле Волкове и его камень-уголье из «горелой горы» и показали образцы руды, добытой в верховьях Алея, на Колывани. И руда и сообщение об угле Татищева заинтересовали. Руда тотчас была испытана в пробирне Кашпера Вейса, на берегу Москвы-реки, «ниже Спасских ворот, за караульней». В ней оказалось более 30 процентов (!) чистого металла. Какого? Ни Вейс, ни тем более сами рудознатцы покамест еще не догадывались какого. Но сердцем Василий Никитич почувствовал, что перед ним руда серебряная, по крайней мере, близкая к этому. Он потребовал от Костылева и Комарова, чтобы те написали подробное доношение, самолично отправил документ в Петербург в Берг-коллегию, попросив разрешения взять с собою на Урал и самих рудознатцев, не томить их без толку под караулом. Получив положительный ответ и благополучно прибыв на Урал в Кунгур (здесь было «заводов правление»), он тотчас вознамерился послать Костылева и Комарова снова на Алей, выдав им на дорогу по два рубля.

Но за несколько дней до их отправки Татищеву пришло письмо из Тобольска от вице-губернатора полковника А. К. Петрово-Солового. К письму были приложены два куска руды с пометой: «Из Томска» — без указания месторождения. И письмо и руда были доставлены капитану «с нарочным курьером, казачьим сыном Михайлой Волковым». Тепло встретились друзья — Михаила, Степан и Федор. Случилось это 11 октября 1720 года.

Привезенные образцы тут же были опробованы. Оказалось, что это не руда, а дресва — камни пустейшей породы, по цвету близкие к руде. Татищев догадался о подлоге, тут же расспросил Михаилу Волкова, не вдаваясь в розыск, о месте, где была руда обнаружена (это совпало с показаниями Костылева и Комарова), и о том, кто из местных мастеров-рудознатцев ездил на Алей вместе с Волковым второй раз. Тот назвал Федора Инютина с Каменского завода. Татищев написал письмо на имя А. М. Черкасского, в котором прямо предупредил князя о подлоге, и отправил его в Тобольск с тем же Михайлой Волковым.

Назад возвращался Михаила с тяжелыми предчувствиями: он понимал, что Татищев догадывается о неблаговидной «деятельности» местного начальства, убеждался, что сам попал в такие тенета, выпростаться из которых чрезвычайно трудно, если и дальше поступать столь опрометчиво. Его душила бессильная ярость: он, подневольный человек, едва существует на белом свете, а местные старосты и воеводы, малые и большие начальные люди творят что хотят. Выход был один: открыть всю правду князю Черкасскому. Весь поглощенный этими раздумьями, Ми-хайла не заметил, как в Каменском заводе, где жил Инютин, пока отдыхали и кормили лошадей, один из солдат, сопровождавших его, «нарочного курьера», ненадолго отлучился...

По приезде в Тобольск Волков написал доношение на имя губернатора (канцелярия пометила его 17 февраля 1721 года). В этом документе, не назвав лишь имен воеводы Козлова и вице-губернатора Петрово-Солового, ибо те нашли бы скорый способ избавиться от ненужного свидетеля, Михаила уличил рудного мастера Федора Инютина «в неприиске (утайке. — Л. Г.) в Томском уезде руд и о взятках его с жителей того уезда Чеужского острога». Инютин потребовал от жителей через приказчика Константина Захарова взятку 400 рублей, дабы только о рудах, имеющихся в приалейских недрах, перед властями умолчать. Местные жители пошли на это, потому что «издавна выкапывали здесь серебряные самородки и сплавляли (плавили) их у себя скрытно, делясь с властями, начиная с волостного старшины».

Налицо была повсеместная круговая порука, устоять перед которой, а тем более искоренить ее одиночке-рудознатцу было не по силам. Но она тормозила государственную политику Петра, и начать с ней борьбу, равно как и с частным уральским заводчиком Демидовым, рьяно выступившим против распространения казенных (государственных) заводов на Урале и в Сибири, суждено было В. Н. Татищеву. К описываемому времени он перенес свою канцелярию из Кунгура в Уктус и заложил город Екатеринбург (Уктус в наше время оказался в черте Свердловска).

Узнав о том, что Михаила Волков объявил сибирскому губернатору всю правду, Федор Инютин бежал с Каменского завода в Невьянск. к Демидову, а оттуда, как писал Петру Татищев, «выдачи не бывает».

Тогда в Уктус привезли из Каменска жену Инютина, Мавру. Она показала следующее: «Слышала-де, что муж воротился из Томска (после поездки с Михайлой Волковым на Алей. — Л. Г.) богат и в Тобольске одаривал кого-то, что на расспросы ее, откуда взялись такие пожитки, муж ответил: занял-де в Тобольске у доброго человека денег ста два рублей и на те деньги торговал и получил-де прибыль вдвое». После этого ее пытали в застенке, под пыткою она сказала, что «солдат, везший доносителя (то есть рудознатца. — Л. Г.) Волкова, на обратном пути (от Татищева. — Л. Г.) заходил к нам в дом и мужу ее сказал якобы поклон от Волкова, прибавив, что тот готов донести на мужа». И добавила, что «муж ее очень дружен с крещеным шведом Захарием Аполовым и брал у него денег под заклад». Спросили крепко шведа Аполова. Тот подтвердил сказанное Маврой и, в свою очередь, добавил, что Инютин доверял не только жене своей, но и подьячему Петру Клушину, помощнику Патрушева из канцелярии самого Татищева...

Несколько дней результаты дознания по делу Федора Инютина не показывали Василию Никитичу — боялись. Наконец показали. Поразмыслив, осторожный Татищев на первых порах не тронул ни Клушина, ни Козлова, ни тем более Петрово-Солового. Не тронул он и Ми-хайлу Волкова, поняв, что тот прислужился местному воеводе по принуждению. Больше того, к лету 1721 года он приказал Михаиле Волкову снова отправляться на Алей с обязательной зимовкой, дабы открытое месторождение обследовать досконально. А заодно доставить на пробу и камень-уголья с «горелой горы». С ним велено было ехать тем же Степану Костылеву и Федору Комарову, а также заводскому приказчику из Уктуса Никите Петрову и уже известному нам Ягану-Паулю Прифцену, то есть Павлу Бривцыну. Это уже была целая экспедиция. Она отправлялась из Уктуса тщательно подготовленной. С огромным желанием собирался на Алей Михаила Волков в третий раз. Но... Стояло жаркое, засушливое лето — такого в Сибири не помнили, все было сожжено солнцем, обозленные толпы кочевников метались по степям в поисках корма для скота. В таких условиях ехать на Алей было рискованно. Решили отложить поездку. А чтобы не терять времени понапрасну, Михаила еще раз съездил на свою «горелую гору» — от Томска до нее рукой подать — и привез оттуда свежего камень-уголья на пробу. После этого послал в Уктус за подписью своей, Костылева и Комарова такое донесение: «Не поехали с Бривцыным и Петровым, опасаясь орды колмыков, кочевавших по Алею; и степи выгорели, корму мало, зимовать нельзя... Волков заявил по Томи, в семи верстах от Верхо-Томского острога, горелую гору от 20 сажень высотою...» Этим строчкам нет цены. Они прямо указывают, что первооткрывателем кузбасских углей является русский рудознатец Михаила Волков.

В отправленном документе рудознатцы спрашивали Татищева, как им поступить дальше. Ждать ли будущего лета в Томске, чтобы потом отправиться на Алей, или вернуться в Уктус? Не знали они, что в Уктусе происходят такие события, которые непременно могут сказаться (и сказались) на их судьбах. В декабре Татищев, оклеветанный заводчиком Демидовым, неожиданно был отозван в Москву. За него остались Иоганн Блиэр и Иван Патрушев. Они отозвали экспедицию из Томска.

Возвратившись 12 февраля 1722 года в Уктус, Михаила Волков предъявил свежие куски земляного уголья со своей «горелой горы». Помня наставления Татищева, Патрушев и Блиэр отправили в столицу 7 мая 1722 года подробный, из 29 пунктов, отчет о работе в «Реестр рудам». В реестре значилось:
«№ 1. Уголь каменный из Томска доносителя Михаилы Волкова.
№ 2. Руда железная из Томского уезда — его же, Волкова...»

Пока этот документ шел в Петербург, а затем следовал с ответом Берг-коллегии обратно, всех членов экспедиции, возвратившихся из Томска в Уктус, приобщили к делам. Никита Петров и Павел Бривцын вернулись в свои канцелярии, Федор Комаров по неведомой причине был отправлен домой, в Белоярский острог, а Михаилу Волкова и Степана Костылева определили «до ответа Берг-коллегии к горной работе на Подволошный рудник... с жалованьем по рублю в месяц». Это была жуткая яма, открытая два года назад. В ней добывали свинец. Она находилась в тридцати верстах от Уктуса, по правому берегу реки Чусовой, у деревни Подволочной (отсюда и название). В шахте глубиною до 20 саженей работали приписные крестьяне, гулящие люди, воры и каторжане.

Месяцы работы на руднике — что годы. Пока пришел долгожданный ответ, много сил оставил рудознатец в яме. «В том реестре,— писала Берг-коллегия,— нумера первого показан уголь каменный из Томска доносителя Михаилы Волкова. Об оном угле осведомить, невозможно ль оттуда (от «горелой горы») водяным путем к заводам или рудным каким промыслам возить, и о том рапортовать». Михаилу затребовали в Уктус, в контору «заводов правления», подробно расспрашивали, где находится та гора, способно ли в ней добывать каменное уголье и удобно ли возить его в Томск. К лету 1723 года, хорошо наградив, рудознатца снова направили в Томск осваивать «горелую гору».

На исходе был пятый год, как Волков покинул свою Рязанщину. За эти пять лет его не согнули ни хитрый умелец Федор Инютин, ни воевода Василий Козлов, ни вице-губернатор Петрово-Соловый. Достала помещица Фекла Селиванова. В то время, когда рудознатец прибыл в Томск, чтобы затем отправиться в Верхо-Томский острог к своей «горелой горе», она подала в Берг-коллегию жалобу на своего пропавшего холопа. Обеспокоенная не судьбой Михаилы, а тем, что за него его близкие перестали платить оброк — нечем было, помещица потребовала от высшего горного ведомства России вернуть ей ревизскую душу. Мы теперь и Феклу-то эту знаем лишь потому, что имя ее словно незримой цепью приковано к имени выдающегося рудознатца. Тогда же она была полновластной владелицей Михайловой души. Поэтому ее жалоба рассматривалась на официальном заседании Берг-коллегии под председательством вице-президента Алексея Зыбина.

26 мая 1724 года рядовой канцелярист записал: «Слушали доношение вдовы Федоровской жены Селиванова Феклы Петровой дочери...» Что здесь к чему? Кто же она, Селиванова или Федоровская? Этот документ заслуживает нашего внимания по одной очень важной причине: он дополняет и без того скудные данные о рудознатце. В старину, оказывается, наши фамилии не произносились и не писались так, как мы пишем и произносим их сегодня. В них отмечалось прежде всего семейное положение человека, затем указывалась местность, откуда тот человек родом, и уж после всего писалось имя, отчество и фамилия. Так что Берг-коллегия слушала, говоря современным языком, «донесение вдовы-помещицы из села Федоровского Рязанской провинции Селивановой Феклы Петровны». В «Большом всемирном настольном атласе Маркса» (Спб., 1905) на листе № 24 оно значится в 30—35 верстах южнее Рязани. Это и есть родина Михаилы Волкова.

Но для Берг-коллегии это был прежде всего холоп, а не выдающийся мастер. Она не колеблясь приняла сторону помещицы и вынесла по делу Михаилы Волкова жестокое определение: «Велеть ее, Селивановой, крестьянина Михаилу Волкова сыскать и взять у него подлинный, данный в Берг-коллегии указ и освидетельствовать, за чьею закрепою (подписью) он выдан... Ежели же он, Волков, данного ему подлинного указа не предъявит, а подаст лишь копию с него, тогда велеть его, Волкова, для допроса прислать в Москву за караулом».

Можно не сомневаться, что с рудознатцем так и поступили.
На том и кончается с трудом прослеживаемая по архивным документам биография Михаила Волкова, первостатейного рудознатца Петровской эпохи, открывателя Кузнецкого каменноугольного бассейна.

Леонид Губин

Просмотров: 7552