Дважды один рейс

01 января 1983 года, 00:00

Дважды один рейс

Около шести утра за переборкой каюты раздался телефонный звонок, недолгий, возник и тут же погас; все вокруг погрузилось в тяжелое сопение океана, и сквозь него проступил мерный отдаленный гул дизелей, к которому так привыкаешь в плавании, что забываешь о его существовании. И нужен был какой-то посторонний звук, вот как сейчас звонок судового телефона, чтобы снова вспомнить о нем, вслушаться в этот утробный, успокаивающий глуховатый гул. Но особенно отчетливо он проступал после тех изнурительных для штурманов дней и ночей, когда судно шло в сплошных туманах и гудки с короткими передышками оглашали просторы океана. На верхнем открытом мостике так дрожал воздух, что на палубу оседала сырая пыль. Туман отступал неожиданно, и душераздирающие гудки умолкали тоже вдруг, неожиданно. Вот тогда-то голос дизелей возникал будто из небытия. Он казался отдаленным эхом тишины.

В этот ранний утренний час гул машин был чистым и звучал как басовая струна на одной ноте: он располагал к ожиданию. Каким будет грядущий день в океане?.. Вот-вот в динамике послышится сначала щелчок, дыхание, а потом голос вахтенного помощника напомнит, что новый день наступил.

Не прошло и минуты после телефонного звонка, как в коридоре хлопнула дверь, и я узнал знакомые шаги. Капитан поднимался на мостик.

За две недели в Тихом океане, живя рядом с капитаном, я привык к ночным звонкам и по обстановке за бортом судна мог без труда предположить, зачем на мостике понадобился капитан. Чаще его просили подняться в ходовую рубку, когда шли в тумане и радар бил встречное судно. А если это случалось в проливе Лаперуза или на траверзе Камчатки — то и целую флотилию рыбаков. Капитан надевал безрукавку из овчины, поднимался наверх, приникал к экрану локатора и следил за движением приближающихся светящихся точек, а потом вступал в переговоры по радиотелефону со встречными судами: узнавал их маневры и говорил о своих. Бывало, нашего капитана вызывали и знакомые капитаны возвращающихся из Арктики судов. Они сообщали ему ледовую обстановку на трассе, спрашивали о новостях Владивостока...

Но в это утро за иллюминаторами стоял серый день и ходили спокойные валы тяжелой зыби; недолгий туман отступил еще ночью. Может, судно должно лечь на новый курс, думал я, потому и вызвали капитана? Но ведь вчера мы уже прошли мыс Дежнева и вошли в воды Северного Ледовитого океана. Появился лед?.. Вечером капитан, услышав в телефонной трубке взволнованный голос третьего штурмана и не дослушав его, спросил: «Лед?» Когда он поднялся на мостик и обнаружил по курсу отдельно плавающие льдины, успокоил молодого вахтенного: «Разве это лед! Вы забываете, что идете на «Капитане Мышевском». Но тут же дал распоряжение штурману проверить надежность работы прожектора. Я хорошо знал, что капитан сам внушил своим помощникам сообщать ему о малейших изменениях в обстановке. К тому же третий штурман, Анатолий Путилин, впервые шел на Север и первый раз видел арктический лед. Но сейчас шла вахта старшего помощника. Именно на его вахте, от четырех ночи до восьми утра, капитан был спокоен и мог, не тревожась, отдохнуть. Старпом Алексей Алексеевич Анасенко был из породы людей, у которых чувство долга стало натурой, характером. Так что же могло...

Я быстро оделся и поднялся наверх.
В бледном свете утра на мостике я сразу уловил напряжение. Оно исходило откуда-то извне. Но этому ощущению помогало жужжание приборов и то, как стояли люди: молча, поглощенные чем-то одним, общим. Капитан — у лобового иллюминатора с правого борта, старпом так же — с левого, за ним, в шаге от него, четвертый штурман — он не имел самостоятельной вахты и нес ее вместе со старшим помощником; и в одиночестве, посреди рубки, у руля стоял курсант-практикант Паша, рослый, светлоголовый парень, тот, что обычно после вахты ходил по каютам, искал, с кем бы сыграть в шахматы... Он смотрел согнувшись туда, куда и остальные: впереди, по курсу, виднелась долгая белесая полоса льда; с правого борта, там, где она, растворяясь, уходила за горизонт, в воздухе, освещенном невидимым солнцем, парили мачты, много мачт, будто приподнятые каким-то мощным преломленным лучом, и, может, оттого они и казались неестественно великими. Самих судов не было видно, словно их вовсе не существовало. И если до горизонта оставалось миль пятнадцать, то до мачт и того больше. Выходило, что суда стояли за горизонтом.

Постепенно солнце пробивало низкое серое небо. И когда наконец пробило, кромка льда засветилась во всю свою бесконечную длину. Мачты, приближаясь, стали обретать реальные величины, и тогда над чистой водой неожиданно проступили черные корпуса судов. Перед нашими глазами открылись рассеянно стоящие суда. Одиннадцать транспортов ожидали ледокольной проводки. Мы тоже подходили к ним и были двенадцатыми...

Наконец капитан Сергиенко сдвинулся с места, прошелся до левого борта, постоял рядом со старпомом Алексеем Алексеевичем, сказал несколько слов и, вернувшись на свое прежнее место, отвел рукоятку машинного телеграфа со среднего хода на малый. Похоже, он хотел оттянуть время подхода к стоянке. Насколько я стал угадывать настроение Геннадия Семеновича — не знаю, но сейчас нетрудно было понять, что его тревожит не столько появление льда, сколько связанное с ним ожидание. И вот почему. Дизель-электроходу «Капитан Мышевский» предстояло продолжить рейс из Арктики в Антарктиду.

Так уж сложилось в Дальневосточном пароходстве, что путь судов, входящих в состав очередных советских антарктических экспедиций, обычно каждый год лежал через Арктику: надо было, не теряя времени, сначала по пути завезти грузы для жителей Крайнего Севера, а потом уже идти дальше, через весь Северный морской путь в Архангельск. Именно там загрузиться горючим для работы авиации на ледовом континенте и следовать, обогнув Скандинавский полуостров, на Балтику, в Ленинград, чтобы взять на борт ученых Арктического и Антарктического научно-исследовательского института. В 1982 году началась 28-я Советская антарктическая экспедиция, и в ее работе должен был участвовать уже хорошо зарекомендовавший себя в арктических льдах «Капитан Мышевский». Это он в 1978 году шел под проводкой атомного ледокола «Сибирь», выполнявшего высокоширотный экспериментальный рейс...

До кромки льда оставалось около мили, когда капитан перевел рукоятку машинного телеграфа на «стоп», а потом подошел к переборке, снял трубку прямой связи «машина — рубка».
— Останавливайте двигатели,— передал он вахтенному механику.— Да, да, будем стоять...

Капитан еще не успел вернуть трубку на место, как, широко улыбаясь, шумно пришли на вахту третий штурман Путилин и за ним второй на судне курсант-практикант Костя. Дверь от порыва ветра за ними резко захлопнулась. Все на секунду отвернулись и по выражению лиц вошедших поняли, что те, идя на вахту, не заметили обстановку вокруг. Штурман, поймав на себе взгляд капитана, застыл на месте, покраснел. Капитан же, выждав секунду-другую, сердито, с лязгом вставил в металлическое гнездо массивную телефонную трубку и, оглядев всех присутствующих, остановил взгляд на старшем помощнике:
— Подождем сутки, дадим радиограмму в Штаб морских операций.— Голос его звучал подчеркнуто спокойно. — Если дадут «добро», будем пробиваться сами.

Дизель-электроход «Капитан Мышевский» и его капитан Геннадий Семенович Сергиенко.

Капитан, похоже, был недоволен тем, что позволил себе раздражаться на людях. Он, как человек уравновешенный, обычно никогда не показывал своего настроения, всегда выходил на палубу чисто выбритый и бодрый, в надраенных до блеска мокасинах. Казалось, именно во внешней подтянутости скрывалась сдерживающая его пружина... Разве что иногда волнение его, и то на мостике, выдавала быстрая реакция, которая мгновенно отражалась в больших светлых глазах. По моим наблюдениям, он вел себя так, чтобы его присутствие не давило на людей. И еще у меня сложилось впечатление, будто Геннадия Семеновича тревожило то обстоятельство, что экипаж «Капитана Мышевского» был для него новым и сами люди две недели тому назад друг друга не знали. А некоторые из ребят лед видели, как говорил он сам только в коктейле.

Геннадия Семеновича Сергиенко можно было бы считать молодым капитаном, если бы не разница в возрасте между ним и его помощниками, особенно третьим и четвертым штурманами. Если капитану было сорок один, то им вместе столько же. Они поначалу показались мне совсем юнцами. Когда я первый раз на вахте увидел третьего помощника Путилина и с ним одного из курсантов Дальневосточного высшего инженерного морского училища Костю Сердюка, не сразу разобрался, кто есть кто... Курсант называл штурмана Толиком. А если случалось в присутствии старпома или капитана ему обращаться к вахтенному штурману как к старшему — по имени и отчеству,— Путилин чувствовал себя скованно, на его лице появлялась растерянность. Конечно же, в Анатолии, недавнем выпускнике высшей мореходки, все еще бродило курсантское настроение: он с выпускного бала сразу попал на корабль, идущий через три океана в Антарктиду... Четвертый штурман, Павел Барсуков, тоже быстро установил личный контакт с курсантами, в частности с Павлом Голещихиным, любителем сыграть в шахматы. И они выходили на вахту вместе. Но их общение на равных сдерживало присутствие старпома.

Постепенно, с каждой пройденной милей, капитан молча и незаметно оглядывал своих людей, с которыми ему предстояло находиться в рейсе целый год. Но, по-моему, он считал, что главное знакомство с людьми ему предстоит во льдах...

Я шел на «Капитане Мышевском» только до Певека, шел по этому пути не первый раз и, естественно, собираясь на судно, надеялся встретить здесь знакомых моряков, которых у меня за эти годы оказалось немало...
Как-то в начале плавания, во время обеда, мы с первым помощником капитана Феликсом Николаевичем Ильиным оказались за столом в кают-компании одни.

— Это ваше первое плавание в дальневосточных морях? — справился он.
— Нет,— ответил я,— в 1966 году ходил в Арктику на «Капитане Готском».
— Значит, ходили вместе,— обрадовался он.— Тогда я был старшим мотористом.

И мы стали вспоминать тот рейс, ребят и то, как тоже шли в сплошных туманах, дрейфовали во льдах, как в проливе Лонга попали в сильнейшее сжатие...

Удивительное совпадение: сегодня, шестнадцать лет спустя, почти на той же широте Арктики, что и тогда, на траверзе Косы Двух Пилотов «Капитан Мышевский» тоже лег в дрейф...

Самое время, решил я, воспользоваться затишьем на судне и наконец побеседовать с капитаном. Пока мы шли, я уже не раз прорывался к нему и потому надеялся, что он и сам чувствует: вот-вот нагряну в его каюту. Но всякий раз, придя к нему, испытывал неудобство: всегда заставал за каким-нибудь занятием. Правда, капитан мог поддержать разговор о чем угодно. Но стоило заговорить о деле, он тут же, как чуткий зверь, уходил от опасности... «Я наполовину там, на мостике»,— с иронией в голосе сказал как-то Сергиенко. «А другая половина?» — спросил я. «Другая? — Он деланно удивился.— Другая сопротивляется, отмежевывается от излишних эмоций, чтобы сохранить голову чистой и ясной для того же мостика».

После обеда я поднялся к себе и, заметив, что дверь каюты капитана открыта настежь — он сидел за письменным столом и читал,— вошел не постучавшись и сразу с порога спросил:
— Геннадий Семенович, есть ли разница между плаванием во льдах Арктики и Антарктики?
— Конечно, есть... Как же ей не быть.— Он на секунду поднял голову и снова уткнулся в бумаги.
— Это не ответ,— заметил я и сел перед ним.

Я бы не начал разговор с этого вопроса, если б не знал, что Сергиенко с 1975 года работает в Антарктических экспедициях. Сначала ходил к берегам ледового континента старшим помощником, а последние два года дублером капитана Григория Матусевича, с которым я познакомился шестнадцать лет тому назад. В тот год, когда собирался в арктический рейс из Владивостока, ходили слухи о назначении Матусевича на «Капитан Готский», упоминалась и кандидатура Жеребятьева, одного из нынешних заместителей начальника Дальневосточного пароходства. Но перед самым отходом капитаном на «Готский» пришел другой человек. С Жеребятьевым мы позже не раз встречались во Владивостоке, он и сейчас находился где-то рядом, в Певеке, руководил Штабом морских операций. А вот с Матусевичем так и не довелось больше увидеться. Только знал, что он награжден орденом «Знак Почета». Но я хорошо запомнил этого доброжелательного человека с едва пробивающейся сединой. И когда накануне отхода «Мышевского» я случайно узнал, что капитан Сергиенко считает Григория Матусевича своим арктическим и антарктическим учителем, не скрою, в памяти возникла наша давняя встреча с ним, его рассказ, в котором сквозило желание воодушевить меня перед первой встречей с Арктикой.

А в этом году, именно в те дни, когда «Капитан Мышевский» выходил в свой арктический и антарктический рейс, Матусевич на «Василии Федосееве» после годичного плавания возвращался домой. Геннадий Семенович очень сожалел, что не мог дождаться прихода своего учителя... И все же уже в проливе Лаперуза ночью Сергиенко связался по радиотелефону с «Василием Федосеевым» — он как раз подходил к порту Хиросима, связался, поговорил и сообщил Матусевичу о его награждении Золотой медалью ВДНХ за высокие экономические показатели в антарктическом рейсе за 1981 год.

Об этом я узнал утром. Геннадий Семенович пришел на завтрак и, усаживаясь, метнул на меня взгляд.
— Вам привет от Матусевича, он вас помнит,— сказал он и продолжал лукаво посматривать на меня, как человек, у которого есть еще что сказать.— И еще привет от его главного механика и вашего школьного товарища Игоря Шитова.

Игорь Шитов из детства военных лет... Если мы с Игорем случайно не встретились бы шестнадцать лет тому назад во Владивостоке, то подобная «встреча» посреди океана показалась бы невероятной, фантастической. Он в моем сознании оставался пресерьезным пареньком с торчащими во все стороны, как проволока, волосами. Окончил он седьмой класс раньше всех ребят во дворе, уехал в Батумскую мореходку и в первые же зимние каникулы приехал домой в полной морской форме, во всем блеске... Следуя всюду за ним по пятам, мы, ребята, тогда впервые замечтали о мореходке...

В то прекрасное утро, испытывая огромную благодарность к Геннадию Семеновичу за этот неожиданный мост в детство, я вернулся в каюту и сел писать Игорю Шитову письмо...

— Начнем разговор с Арктики? — Геннадий Семенович закрыл папку бумаг и отложил ее в сторону.
— Судя по тому, что в пароходстве говорили, с каким трудом пробивался первый караван на Шмидт, обстановка на трассе сложная.— Не успел я договорить, как губы капитана искривила усмешка:
— Какая она, можно будет сказать по окончании арктической навигации.— Он хрипло откашлялся.— Арктика всегда нелегкая. Есть ветры, значит, будет лед, подул чистый южан, оттеснил лед с трассы, значит, начнется спад воды в устьях сибирских рек, где мы тоже выгружаемся,— глубины меняются, и условия работы усложняются... Видите, сколько нужно факторов и чтобы все они совпали: не было дрейфующего тяжелого льда, северных ветров, туманов, не было бы южных ветров, которые вызывают спад воды... А коренные отличия от Антарктиды в том, что Арктике — это район большого движения судов, и для обеспечения их работы существует Администрация Северного морского пути, много полярных станций, армада ледоколов... То есть в любой момент капитаны транспортов, случись что с их судами, получат не только квалифицированный совет, рекомендацию, но и поддержку. А в Антарктиде совет можно получить, но вот реальную помощь сложнее. Тысячи миль отделяют судно от дома...
— А льды?
— Льды... Считается, прочность морских льдов в Антарктиде гораздо меньше. Это связано с физикой их образования: они в основном состоят из фирна — снега. Но в Антарктиде есть и другие препятствия для плавания — айсберги. Подводные тараны, обломки айсберга... они и представляют большую опасность. Приведу пример. В тот год мы с Матусевичем ходили в Антарктиду на «Капитане Маркове» — помню, окалывали припай для швартовки... Вы когда-нибудь видели, как судно само себе строит причал? Ах да! Вы не были там.— Геннадий Семенович посмотрел на меня так, словно искал во мне отражение своего рассказа.

Я почему-то утвердительно кивнул и тут же поторопился сказать, что все это для меня ново и интересно.
— Выбирается наилучший вариант ледяного барьера, так, чтобы его высота пришлась к уровню твоей палубы — это самая удобная выгрузка. И начинаешь строить причал, конечно, не в прямом понимании слова «строить». Судно подходит под острым углом к фронту припая и скользящими движениями ходит вдоль кромки, вырубает форштевнем выступающие части, строгает носом, как рубанок доску,— аж стружки летят!.. Так вот, мы так же строили причал. Но после одного из ударов о лед судно начало крениться... Оказалось, мы отломали кусок льда под водой и он, потревоженный нашим корпусом, с треском стал переворачиваться. Вода прозрачная, чистая как стекло, смотрю — громадина, глыба. И эта махина, массой в тысячи тонн, начала всплывать, переворачиваться, будто яростная дьявольская сила выталкивала ее... Тогда-то я впервые осознал, какая опасность грозит судам в Антарктиде.

Геннадий Семенович встал, походил немного и снова вернулся на свое место у иллюминатора. День был серый, без солнца. Кромка льда больше не светилась, как утром. Мне показалось, что капитану невольно передалась тоскливая тишина ожидания.
— Давайте переедем из Антарктиды к вам в Приморье, — предложил я.

Капитан улыбнулся.
— У меня двое дочурок, жена. Окончил в Находке рыбное училище, шесть лет работал на рыбопромысловом флоте, ловил рыбу в районе Западной Камчатки, в Охотском море. Потом потянуло на Север, и, как только перешел в Дальневосточное пароходство, в первый же рейс пошел в Арктику... И еще — я абориген Приморья. Помню по рассказам родителей, что мои деды в числе первых переселенцев пришли в этот край. И сам я хорошо помню деда, отца моего отца. Он жил до ста двенадцати лет... Заходите,— капитан, увидев за порогом каюты стоящую в нерешительности немолодую женщину, встал,— заходите, Анна Терентьевна.

Она, осторожно ступая, вошла и поставила на край стола банку молока.
— Пейте, парное...— сказала она смущенно и быстро вышла.

Коров на борту судна я обнаружил не сразу. В один из дней, когда туман ненадолго отступил и качка усилилась, вдруг все пространство между водой и небом заполнилось ревом, похожим на мычание коровы. В какое-то мгновение я принял это за трубный рев тифонов. Но когда корова снова заголосила, я понял, что это у нас на судне. Палуба, заставленная плотными рядами контейнеров, только с левого борта имела узкий проход к корме. Туда я пошел, переступая через перекрестия натянутых тросов — палубных креплений, и, наконец, увидел корову. Нет, несколько коров. Все они были в контейнерах со слегка приоткрытыми створками. Подошли две женщины. Познакомились. Одна назвалась Анной Терентьевной, другая — Галидой Владимировной.
— Коров укачивает,— сказала Анна Терентьевна,— а вот их нет,— показала на контейнеры со свиньями.

Женщины оказались из уссурийского совхоза «Первомайский», а на судне они сопровождали свой груз: доставляли в поселки Индигирки, кроме живности, еще и свежие овощи.
— ...Вот,— сказал Геннадий Семенович, как бы продолжая мысль, которая все это время его занимала,— на предстоящем пути самая главная задача — передать на Индигирке груз на речные суда. А устье этой реки — гиблое место: и глубины малые, и ветры бесконечные. Подойдут речники, будем сами выгружать груз, и далеко от берега.
— А в Тикси? — спросил я.
— В Тикси оборудованный порт, и проблем с выгрузкой не будет... Кстати, там же высадим и курсантов, они должны успеть к началу занятий в училище.— Геннадий Семенович взял в руки отложенную папку с судовой документацией и, прежде чем приняться за нее, будто думая вслух, добавил: — Ничто в Арктике так не изматывает, как ожидание...

У капитана были основания говорить об этом. Он был единственным человеком на судне, кто отвечал за все: судно, грузы, людей и, конечно, за Время, за конечный результат этого двойного рейса, и еще какого! Через Арктику в Антарктиду...

Эта вынужденная стоянка была, пожалуй, на руку только механикам и мотористам. Судно прошло уже около трех тысяч миль без остановки, и теперь они готовили дизели к ледовому переходу...

Часто вечерами у капитана я заставал главного механика Игоря Саввича Резника, человека тихого и со своим строгим распорядком дня. Как правило, после завтрака он переодевался и спускался в машинное отделение. Так же после обеда. А к вечеру он, вымытый и причесанный, неизменно сидел за письменным столом: бесконечно что-то писал, копался в чертежах дизелей. В часы занятий он мог отвлечься, но лишь на секунды, и тогда его спокойные умные глаза смотрели на вошедшего виновато.

Шел, кажется, третий день нашей стоянки. Войдя в каюту капитана, я снова застал Геннадия Семеновича с Игорем Саввичем. Они разглядывали только что полученную по фототелеграфу факсимильную карту ледовой разведки. Капитан, прощупывая глазами всевозможные линии, знаки на длинном полотенце еще влажной бумаги, объяснял, что обстановка на трассе ниже средней. Есть несколько сложных перемычек на подходе к Певеку. У мыса Аачим три ледокола ведут караван на восток к нам навстречу... Узкая полоса льда средней проходимости тянется вдоль побережья от мыса Шмидта на запад, местами она блокирована тяжелыми многолетними льдами. А в районе мыса Шалаурова наблюдается сильное сжатие... На карте стояли знаки, обозначающие и нашу стоянку.
— Штаб проводки так и не ответил на ваш запрос? — едва слышно спросил Игорь Саввич.

Капитан достал радиограмму и молча положил ее перед ним.
Игорь Саввич, видимо, чувствуя и мою заинтересованность в информации, прочел вслух: «Вас возьмет под проводку ледокол «Владивосток», который выходит на восточную кромку».

— Мы могли бы пробиваться и самостоятельно,— капитан посмотрел на нас, будто ждал нашей реакции,— с нашим корпусом это не страшно. Но кто его знает — с Арктикой шутки плохи, прижмет где-то, и тогда ледоколу придется бросить слабые суда и идти спасать нас... В данной ситуации это непозволительная роскошь.— Он снова оглядел карту.— Ветер зашел на северный,— рассуждал он вслух,— значит, лед на трассе прижимает к берегу... Думаю, возможен высокоширотный вариант.— Геннадий Семенович откинулся на спинку кресла.
— То есть нам могут предложить идти севернее? — спросил я.

Капитан ответил не сразу.
— Чего гадать. Давайте-ка лучше заварим чай с приморским шиповником...

Через день мы меняли стоянку. Нас сдрейфовало за эти дни миль на тридцать, и этому помог установившийся северный ветер. Открылись берега Чукотки. Подсвеченные скупым, неярким солнцем лиловые горы, точнее, лиловые плавные линии, сливающиеся со свинцовым небом; желтеющая бархатная тундра на склонах... Пока горы отдалялись и мы возвращались к остальным судам, горизонт заполыхал заходящим солнцем и вскоре погас — его затянуло веером черных туч.

На следующий вечер капитан, проходя мимо моей каюты, заглянул ко мне и пригласил к себе. Когда я вошел вслед за ним, он подвел меня к иллюминатору.
— Видите огни?

Я всмотрелся в темноту. За кромкой льда блуждал сильный рассеивающийся луч света. Луч двигался, временами разливаясь, отражался и освещал поле льда. И вдруг постепенно исчезал. Тогда появлялся одинокий тусклый огонек, который висел в темном воздухе, он плыл до тех пор, пока снова не возникало мощное зарево света.
— Это ледокол «Владивосток» ведет судно. Думаю, через час пойдем.— Геннадий Семенович поднял телефонную трубку, связался с машинным отделением: — Запускайте потихоньку...

В час ночи ледокол «Владивосток» вывел на чистую воду судно, возвращающееся домой, и, развернувшись, снова направился к ледовому полю. Суда постепенно стали выходить каждый со своей стоянки и пристраиваться в кильватерную колонну. За ледоколом пойдет «Мордвинов», новенький сухогруз с широкой и высокой кормой, потом мы — «Капитан Мышевский» — и за нами «Аян», небольшое аккуратное сахалинское судно,— его будем опекать мы... Судя по тому, что ледокол берет с собой только три транспорта, обстановка впереди нелегкая.

Вошли в лед осторожно, словно в минное поле. В темной рубке нарастает молчаливое напряжение, и вот первый удар — боль, будто по тебе проходит льдина. Судно содрогается.
— Влево не ходить, не надо сшибать льдины, не для того нас ведет ледокол, следует идти по проложенной дороге,— входит в работу капитан. Он не выпускает из рук микрофона, наставляя рулевого и сообщая о всех своих маневрах капитану идущего вслед «Аяна», у которого во льдах торчат одни мачты и надстройка. Корпуса его совсем не видно. «Мордвинов», кажется, зацепил льдину, она тащится с ним, и сразу скорость его сократилась, а судам наступать друг другу на пятки нельзя. В то же время надо следить за идущим за тобой в кильватере судном, чтобы оно не отставало: только пройдешь, лед моментально смыкается... Кругом нескончаемые поля разреженного льда. Кажется, постепенно он становится сплоченнее, судно содрогается чаще, будто идет по дороге, выложенной булыжниками...

Три часа ночи, а уже огненный диск солнца гуляет над рваным горизонтом.
От красно-белого поля льдов рябит в глазах. Суда идут тихо и с трудом. Ледокол впереди рыскает так, словно он в лабиринте узеньких улочек, и все время натыкается на тупик...

В серебрящемся свете утра замечаю в рубке кофейник на подносе и подушку на узком диване в штурманской. Значит, капитан поселился на мостике, и надолго.

Старпом Анасенко сегодня вышел на вахту с двумя матросами. Теперь в ледовом плавании на руле ребята будут менять друг друга через час. Кроме Паши Голещихина, пришел матрос Георгий Гергесов, коренастый плотный парень со свисающими редкими усами.
— Стояли во льдах на руле? — спросил его капитан.
— Нет,— ответил он растерянно.
— Будете учиться сразу...

На судне говорили, что из-за этого матроса мы задержались с выходом в рейс: перед отходом на «Мышевский» с борта катера поднялся человек из портовой пожарной инспекции. А у трапа на вахте стоял матрос Гергесов.
— Документы! — потребовал он.
— Пожарная инспекция...
— Документы! — твердил он свое.
— Да я тридцать лет работаю...

Гергесов так рассердил пожарника, что тот рассвирепел и начал осмотр с придирок, нашел уйму поводов и задержал судно с выходом. Пришлось ехать старпому на берег разбираться...
— Ставьте руль прямо,— говорил ему капитан.— Пароход умный, сам дорогу найдет. Не отвлекайтесь, и все будет в порядке...— снимал напряжение матроса Геннадий Семенович.

Огромная льдина, длиной в полкорпуса, зацепилась и тащится с судном вместе. Вдруг еще одна крепко толкнула нас, а та первая, царапая корпус, ушла под воду и оттуда лениво, будто большое морское животное, вылезла на поверхность и показала свои синие, как литое стекло, бока. А иная льдина пройдет, словно кожу сдирает: на ней остаются красные сгустки сурика от стального корпуса. «Аян» отстал, ему труднее всех. Чем дальше, тем тяжелее. Сколько же северные ветры нагнали льда... Капитан носился с борта на борт.
— Лево не ходить!.. Что-то впереди тяжеловато.
— Сейчас тебя вправо крутанет...— Это уже старпом предупреждает матроса.

Рукоятка телеграфа скачет от самого малого хода к «стоп» и «полный вперед» — сплошные реверсы.
— «Аян», я — «Мышевский». Прошу подтянуться...

«Аян» все время отвечает «понял», а сам с трудом продирается, он отстал на полторы мили, тогда как надо держать дистанцию между судами три кабельтовых — 540 метров, не больше. Если мы со своим мощным корпусом ползем как по булыжникам, каково же ему? Видно, как впереди ледокол швыряет, крошит махины, но все льды, битые и небитые, приходят в движение, и поле смыкается. От канала ничего не остается.

— «Аян», «Мышевский» застопорил машины. Ждем вас,— передает Геннадий Семенович.
— «Аян» понял,— снова слышим мы.
— Потерял канал, сообщи.— Это наш капитан беспокоится.
— «Мышевский», я — «Аян». Никакого канала не вижу...

В светлое утро двадцать второго августа открылся нам мыс Шмидта. В пронзительно чистом воздухе рыжеватая тундра, горы, снега в синей дымке и на склоне белые кубики строений. На рейде в разводьях суда, ожидающие разгрузки. К ним примыкает и «Аян». Он остается здесь, на Шмидте. А его место за нами занимает «Зина Портнова», судно из серии «Пионер», такой же величины, что и «Аян», только с деликатным, как говорил капитан, корпусом. А у нас началась вахта третьего штурмана с курсантом Костей и с матросом-асом Михаилом Добровольским, высоким стройным парнем. Штурман Путилин выглядит несколько осунувшимся, с лица сошла юношеская загадочная усмешка... Не заметили, как пошли, и снова все те же поля от начала и до конца — столько, сколько может охватить человеческий глаз. «Мышевский» стал отставать от «Владивостока» и «Мордвинова», потому что это единственная возможность, не дергаясь, двигаться вперед и дать возможность «Зине Портновой» хоть как-то следовать за нами. Мы уже шли как бы сами по себе, параллельно курсу ледокола и следующего за ним транспорта. Разделились на две группы. Так легче. Теперь наш капитан все свое внимание может уделить льдам и самое главное — «Зине Портновой».

Капитан ледокола молчит на наше самоуправство, понимает — дальше все труднее, во всяком случае, не легче, и нам нужно беречь «Зину Портнову». За нее отвечает капитан Сергиенко. А обстановка не меняется, точнее, она однообразна. Я дважды бывал в Арктике, но такого тяжелого однообразия не наблюдал. Льды, льды... Только иногда у самого берега блеснет и обрадует полоска чистой воды. За ней тундра, а за тундрой снова горы... Сначала вроде оглядывали каждую льдину, старались ее обойти, а теперь такое сплоченное поле, что идем напропалую. И разговоров с ледоколом мало. В рубке тихие команды капитана — своим и ведомому судну.
— «Зина Портнова», сейчас впереди тяжелая перемычка, придется застопорить машины...

За четыре часа прошли всего шестнадцать миль.
Когда я спросил капитана, как он чувствует себя без сна, он ответил:
— Тяжело машинам, тяжело корпусу, и людям нелегко.

Но труднее всего было, пожалуй, ему самому: он уже двое суток не сходил с мостика.
— Сейчас врежемся! — почти крикнул Костя, видимо, упустил момент, поздно заметил торосы.
— Ну и что же, — деланно спокойно заметил капитан,— некуда ведь! — Он повернулся ко мне: — Когда Матусевич первый раз шел дублером капитана Жеребятьева на новом «Готском», то, встретив льды, он перевел рукоятку телеграфа на самый малый ход. «Ты что?! — сказал ему Жеребятьев и переложил рукоятку обратно на полный ход. — Его строили... на него потратили миллионы, чтобы он смело давил лед».

По курсу что-то заблестело, и я спросил капитана:
— Впереди облако или чистая вода?
— Мираж! — ответил Геннадий Семенович, и на лице его заходили желваки.
— «Мышевский», я — «Владивосток», перед нами тяжелейший участок, вам придется взять «Портнову» на усы. Ей не пройти...

Пока занимались буксировкой ведомого, втягивали его высокий задиристый форштевень в кормовой вырез «Мышевского», льды, медленно кружась и вращаясь, облепили нас: по-хозяйски устроились вокруг, обложили корпус. Состояние ледяного поля напоминало сильно сжатую пружину... «Владивосток» развернулся и начал дробить лед: по курсу, вдоль наших бортов, создавать подобие ледяной подушки. Потом ледокол вернулся в голову каравана, и мы тихо тронулись...
— «Владивосток», я — «Мышевский», как впереди? — запросил капитан.

Он редко беспокоил капитана ледокола, считая, что у него достаточно забот, но сейчас, наверное, трудновато было нам. Мы не могли особенно маневрировать: у нас вместо руля судно.
— «Мышевский», я — «Владивосток», пройдем миль пятнадцать-двадцать, полегче станет... Вообще-то хорошего мало.

Когда долго в эфире слышишь голос человека, он становится тебе понятным и близким, а какой он, этот человек, особенно не думаешь. Главное, слышишь его и привыкаешь к его присутствию, к тому, что он где-то рядом. И как бы ни было трудно, хочется сказать этому человеку, что у тебя все в порядке. Такое чувство, наверное, испытывал наш капитан, переговариваясь с капитаном «Владивостока» Садчиковым Виктором Терентьевичем. То же самое, возможно, было и с людьми, стоящими на мостике «Зины Портновой» и слышавшими голос нашего Геннадия Сергиенко.

Неожиданный резкий удар застал всех присутствующих в рубке врасплох, судно заходило металлической дрожью, зазвенели на мачтах блоки и тросы...
— Костя! — укорил курсанта капитан,— за что же вы его так... «Портнова», переложите руль право на борт...

К вечеру в проливе Лонга нас догнали остальные суда, те, что вместе с нами ожидали проводки. Их вели ледоколы «Ермак» и «Москва». Обстановка полегчала, но, судя по тому, что «Ермак» поднял вертолет, впереди еще ожидали нас поля крепких льдов. И все же с появлением армады судов и ледоколов идти стало веселее, бодрее, что ли. Да и погода баловала: все, что встречал человеческий глаз, было залито вечерним солнцем. И чайки заголосили впервые за эти дни... Я слышал в эфире спокойный голос капитана «Владивостока», что-то обсуждавшего с Геннадием Семеновичем, но думал о другом...

В ожидании проводки, когда в один из вечеров я попросил капитана рассказать о самой трудной арктической навигации, он вспомнил, как впервые шел капитаном в Арктику на слабеньком пароходе. Говорил, что все время шли во льдах и туманах. Нужно было с уважением относиться даже к мелким льдинам, в любое время сохранять ясную голову для принятия решений, выполнения указаний ледокола. Ничего в рассказе Сергиенко не происходило. Просто было им нелегко... И необязательно ломать себе бока или оказаться зажатым во льдах, чтобы сказать, Арктика — она труднодоступная. Пропороть свой борт здесь, в Ледовитом океане, можно и в самой безобидной ситуации...

Только в новое утро мы вышли наконец на большие разводья. На вахте старпома отдали буксир с «Зины Портновой», и теперь, глядя, как идет она независимо, я вспомнил, что два капитана так и не обратились друг к другу по имени и отчеству ни разу за этот тяжелейший переход. Как ни прикидывал я, выходило, что именно у капитана «Зины Портновой» должна была возникнуть потребность ближе узнать Геннадия Семеновича.

— Вы когда-нибудь встречались с капитаном «Зины Портновой»? — спросил я у Сергиенко.
— Нет,— ответил он и, внимательно посмотрев на меня, добавил: — Если встретимся вдруг, разговоримся, узнаем друг друга...

Владивосток — Певек

Надир Сафиев, наш спец. корр. | Фото П. Голещихина

Просмотров: 6230