Собственный город Будды

01 октября 1992 года, 00:00

Собственный город Будды

Две с половиной тысячи лет назад два брата-купца Тапоуса и Валика, живущие в монском (Моны — народ, живший на территории современной Бирмы задолго до прихода туда бирманцев. Для монской цивилизации характерны были многочисленные города-государства. — Прим.ред.) королевстве Суваннабхуми — Золотой стране, отправились на паруснике в далекое путешествие. Путь их лежал в богатую Индию. Это была не первая поездка братьев через Андаманское море и Бенгальский залив. Можно даже сказать, что подобное хождение за море представлялось им делом обычным. Однако именно этому путешествию суждено было стать историческим. По счастливому совпадению в это время в Индии принц Сиддхарта Гаутама познал истину, достиг просветления и стал Буддой — «Пробужденным». Тапоуса и Балика совершили паломничество к месту, где он обитал, послушали проповеди и приняли буддизм. Будда же подарил им восемь своих священных волос. Братья доставили эти реликвии домой и преподнесли их королю Укка-лапе, который правил городом-государством Уккалапа. Монский король имел божественное происхождение, отец его был Тэджамин, повелитель божеств-натов. Уккалапа решил поместить волосы Будды в реликварий с драгоценными камнями, а над ним возвести золотую ступу. Что и сделал. На самом высоком холме, называемом Тйэнготара, засверкала пагода, получившая имя Шведагон. «Шве» означает «золото», а Дагон — название местности. Так гласит легенда, которую мне рассказал попечитель пагоды У Хла Мьинт. Исторические же хроники подтверждают, что Уккалапа и Дагон были предшественниками Рангуна, сегодняшней столицы государства Мьянма, которое мы еще помним как Бирму.

Нынешним, третьим по счету именем — Рангун, бирманская столица обязана королю Алаунгпая. В 1755 году войска под его водительством одержали победу над господствовавшими в Нижней Бирме монами и захватили небольшой городок Дагон. Король основал здесь крепость и дал ей название Рангун, вернее, Янгон — так это звучит по-бирмански. Перевести название можно двояко: «Конец врагам» или же «Конец вражды».
Большинство рангунцев предпочитает второе значение.

Под сенью Шведагона

Даже если бы в Рангуне не было никаких других достопримечательностей, то и тогда этот город заслуживал бы того, чтобы его посетить. В бирманском фольклоре пагода Шведагон, вздымающаяся на стометровую высоту, получила название Золотой горы. Шведагон напоминает гигантский колокол, увенчанный зонтом — короной. Поверхность колокола обшита золотыми листами. Высокопробного золота тут несколько тонн. Шпиль пагоды усыпан множеством драгоценных камней: рубинами, сапфирами, алмазами, изумрудами. Исполинская ступа-колокол окружена 68 пагодами поменьше. Ансамбль гармонично дополняют многоярусные павильоны под тиковыми крышами с ажурной резьбой. Любая драгоценность подается в соответствующей оправе, которая позволяет ей засверкать всеми гранями. Величие Шведагона эффектно подчеркивает сам высокий холм, на котором стоит ступа. Во-первых, он очень зеленый, весь заросший пальмами, магнолиями и другими деревьями. Сочетание золотого и зеленого весьма удачно. Когда я смотрю на Шведагон, то всегда вспоминаю малахитовый зал Эрмитажа с его позолотой. В Бирме малахита нет, зато очень много нефрита — камня, играющего всеми оттенками зеленого. Сама природа создала для Шведагона роскошный нефритовый постамент. Во-вторых, холм как бы отстраняет буддистскую святыню от будничной суеты, которая там, внизу. Ничто не заслоняет Шведагон, не мешает его созерцанию — ступа возвышается особняком.

Поднимаясь по бесконечным ступеням к золотой ступе, попадаешь то в лавку-мастерскую резчика по дереву, то чеканщика по серебру, то золотых дел мастера, ювелира, обработчика слоновой кости или перламутра. Здесь же можно приобрести деревянные маски чудовища «билю», старинные монеты, другой антиквариат. У кого же нет приличных денег, может купить дешевые игрушки из бумаги и картона, прежде всего фигурки всех размеров, начиная чуть ли не с ноготок и кончая почти метровой высоты. Бирманцы верят, что сова приносит удачу, и совы из папье-маше красуются в каждом бирманском доме, подвешены в витринах магазинов и лавок, на автомобилях и автобусах. Можно даже подумать, что все рангунцы числят себя поклонниками популярной у нас игры «Что? Где? Когда?», символ которой — сова. И я решаю задать одному из бирманских знатоков каверзный вопрос: «Почему в Бирме, да и во многих других странах, так почитаема сова? Почему ее наделяют таким качеством, как мудрость?» Мой собеседник стоял у лавки с маленьким сыном и приценивался к сове довольно внушительных размеров.
— Так это же просто! — ответил он. — Сова — ночная, таинственная птица. Она видит то, что недоступно другим, знает тайны ночи, поэтому ее считают мудрой. Говорят, она приносит удачу.

По-моему, ответ исчерпывающий. Я покупаю сову и вручаю ее малышу. Хотя она и не из хрусталя, как в передаче «Что? Где? Когда?», а из папье-маше, маленький рангунец и его отец остались довольны. Приятно встретить тут и родственника нашего ваньки-встаньки — «питайндаун», что в буквальном переводе означает «сколько ни бросай, все равно принимает вертикальное положение», — игрушку, внутри которой находится противовес. Кому-то нехитрые поделки из папье-маше, наверное, могут показаться аляповатыми, но сделаны они от души, по-восточному красочно.

Перед попадающим в любой крупный город возникает проблема, как бы в нем не заблудиться. Для трехмиллионного Рангуна, несмотря на всю его хаотичность, такой проблемы, можно сказать, не существует. И прежде всего благодаря пагоде Шведагон, стоящей на высоком холме. Ее видно как на ладони, практически отовсюду в любое время суток. Ночью золотую ступу подсвечивают прожекторами. Так что Шведагон указывает правильный путь не только в переносном, но и в самом прямом смысле. Особенно хорошо заметен Шведагон поднимающимся к городу по реке со стороны моря. Потому-то золотая ступа еще и маяк, посылающий свет мореплавателям. Первый ориентир, который замечают подлетающие к Рангуну на самолете,— тоже Шведагон. Вся жизнь в бирманской столице протекает под сенью буддийского святилища.

Будда — подлинный владелец бирманской столицы. Яркое, но не пестро раскрашенное изображение Великого Учителя с неизменной улыбкой на устах можно встретить повсюду. Религиозное рвение не знает границ. В павильонах, окружающих золотую ступу пагоды Шведагон, десятки, сотни мраморных изваяний Будды, зачастую в одних и тех же позах. Такое обилие копий, как рассказывали мне служители пагоды, поразило даже Р.Никсона, тогда еще вице-президента США, посетившего Шведагон в 50-е годы. Он поинтересовался у сопровождающих, в чем тут дело. Те ответили:
— Каждый желающий может заказать статую и поместить ее здесь. Нельзя же человека лишать возможности сделать доброе дело.

Религиозное рвение не имеет пределов и в том, что касается размеров статуй Будды. Поблизости от здания парламента вас встречает огромный, в 20 метров, сидящий Будда в красивой тоге, а на холме, поросшем кокосовыми пальмами, под навесом почивает гигантский лежащий Будда с умиротворенной улыбкой, достигший блаженства нирваны.

Где-то встретилось оригинальное сравнение: памятников Ленину поставлено больше, чем Будде. Это явное преувеличение. Будда все-таки на первом месте. Мой рангунский приятель У Чжо Лвин объяснял мне:
— Мы почитаем не идолов, а память Великого Учителя, даровавшего людям свет истины. Ведь, помещая в рамку портреты родителей, вы делаете это из любви к ним, а не к клочку фотобумаги.

Излюбленный Будда в Мьянме — Будда, сидящий в позе «бхумис-парша»: «призывающий Землю в свидетели». Будда изображен в момент победы над злым демоном Марой. В знак этого правой рукой он касается земли, а левую держит ладонью к небу. По зову Будды возникает богиня Земли и, подтверждая великую победу Будды, выжимает из своих волос воду. Однажды я задумался, почему бирманцы отдают предпочтение именно этой позе Будды. Наверное, она в наибольшей степени отвечает мировосприятию бирманца — ясному и простому и в то же время пронизанному ожиданием чуда. Действительно, «бхумиспарша» все ставит на свои места: в этом мире есть земля и небо, добро и зло — и в этом пространстве живет человек. Добро побеждает зло, несмотря на все его кажущееся всемогущество.

«Живешь сам — дай жить другим»

Есть такая новая отрасль науки — имагология, изучающая то, как одни народы видят другие. Какими же видят бирманцев европейцы? Слава Будде, об этом написано немало, особенно англичанами. Это облегчает мою задачу: ведь о национальных особенностях, национальном характере писать трудно. Всегда есть опасность навлечь чье-либо неудовольствие, а то и вызвать обиду. Некоторые вообще считают, что никакого национального характера нет. В принципе, конечно, все люди одинаковы, независимо от национальной принадлежности: когда больно — плачут, а весело — смеются. А вот в деталях, в отдельных штрихах, иногда едва уловимых, разнятся. Но именно такие различия и составляют национальный колорит, своеобразие. Внимательно присматриваться к различиям — не досужее дело. Это полезно и помогает избегать досадных недоразумений.

Англичанин Филдинг, автор книги «Душа одного народа», полагал, что бирманца отличает отстраненность от внешних событий, углубленность в себя, полное невмешательство в чужую жизнь, граничащее с безразличием к окружающим. Он приводит пример. В некую деревню, где через речку был перекинут весьма ненадежный мост, прибыл путешественник. Когда он направился к мосту, то никто из местных жителей не предупредил его об опасности. Мост рухнул, и незадачливый гость упал в воду. Оказывается, как уверяет автор, жители деревни не предостерегли путника потому, что слишком уважали его право выбора. Сказать ему, что мост небезопасен, означало бы, по их мнению, упрекнуть его в несообразительности, чуть ли не в глупости. Действительно, бирманцы очень деликатны и ненавязчивы. Но я по собственному опыту знаю, как они отзывчивы, всегда готовы прийти на помощь даже незнакомому человеку. Однажды, попав под тропический ливень, я брел по улицам бирманской столицы. Возле меня остановился мотоциклист и, видя мое бедственное положение, предложил подвезти. Совершенно бесплатно. Ему, оказывается, невыносимо было видеть мое жалкое положение.

Иностранцев всегда поражают спокойствие и невозмутимость бирманцев. Рангун — перенаселенный город, со всеми вытекающими из этого последствиями: сплошной людской поток, забитые машинами узкие улицы центра, донельзя переполненный транспорт. И тем не менее я ни разу не видел, чтобы кто-то кого-то толкнул, чтобы вспыхнула ссора. Даже легкие дорожные аварии, а они тут не редкость, ибо четкость в соблюдении правил дорожного движения — не главная добродетель рангунцев, никогда не сопровождаются выяснением отношений. Бирманцы склонны воспринимать их как неизбежное. Лишь пострадавший скажет: «Я ба дэ» или же «Кэйса ма щи ба бу». И все. Это самые распространенные выражения у рангунцев, и означают они примерно следующее: «Ничего, не беспокойтесь» и «Ладно, обойдется». Верно замечено, что язык — душа народа. Кстати, для бирманской письменности характерна округлость. Все элементы букв круглые. Смотреть на вывески лавок, чайных, на рекламу приятно. Ни в чем нет резкости, угловатости.

Но есть и свой взгляд народа на себя, обычно очень непохожий на взгляд со стороны. В разговоре с любым рангунцем услышишь, что бирманцы — простые, бесхитростные люди, умеющие довольствоваться тем, что имеют. Правда, У Мин Зо, мой преподаватель бирманского языка, сказав так, через некоторое время, добавил:
— У нас есть пословица:«Бесхитростных людей можно встретить только на кладбище...»

Тут мне почему-то вспомнилась одна из рангунских встреч. Как-то в пагоде Меламу, на окраине города, разговорился я с послушником лет 12, симпатичным пареньком с открытым лицом. Звали его Маунг Мьинт Тан. На мой вопрос, давно ли он стал послушником, Маунг Мьинт Тан ответил:
— Я ношу оранжевую тогу только на каникулах. А как начнутся занятия, вернусь в школу.
Мальчик был толстоват, что в Бирме большая редкость. Я поинтересовался:
— Ты почему такой толстый?
Маунг Мьинт Тан простодушно сказал:
— Родители три месяца назад открыли харчевню, потому и пополнел.

Рангунцы хорошо приспособились к перенаселенности, освоили городское пространство, выработали кодекс поведения, основа которого: «Живешь сам — дай жить другим». И, что важно, следуют этому кодексу в повседневной жизни. Харчевни и ресторанчики в Рангуне претендуют не только на часть тротуара, но и на проезжую часть. В центре города то тут, то там расставлены столики, вовсю работают жаровни, приткнувшиеся у обочин. И никто их не только не опрокидывает, но даже и не задевает. Дешевую фаянсовую посуду торговец разложил не на прилавке, а прямо на тротуаре, по которому течет густая толпа. И что же? Никто на чашки и тарелки не наступает. Все цело.

Около дома, где я жил, под пальмовым навесом бойко работала чайная. Сперва меня очень удивляло, когда я наблюдал, как по утрам сюда тянулись обитатели окрестных домов с посудой и покупали чай со сгущенным молоком. Неужто так трудно самому приготовить чай? Я поделился своим недоумением с соседкой До Эй Чжи. Она ответила:
— Если каждый сам станет кипятить чай, то на что же станут жить владельцы чайной? У каждого — свое дело. Я, например, выращиваю кур, кто-то варит рис. Так и живем.

Во время муссона, когда каждый день льют дожди, трава в Рангуне растет не по дням, а по часам, какое там, по минутам. Все время приходится срубать ее ножом. Да, именно срубать и именно большим ножом. Сидит человек на корточках и резкими движениями срубает траву… Дело подвигается медленно, но зато верно. Нашим же специалистам, работавшим на одном из объектов, это показалось чересчур непроизводительным. Нашлась добрая душа, которая решила облагодетельствовать бирманцев и не поленилась заказать в Москве косы. Работали ими только один день, не обошлось у голоногих косцов и без порезов. А на следующее утро предстала такая картина: косили косой, но только отсоединив от нее ручку и обмотав конец тряпкой. Коса превратилась в привычный нож. Между прочим, это не единственный случай, когда приходилось убеждаться, как тяжело мы миримся с тем, что другие делают что-то, по нашему мнению, не так, как надо. Сразу появляется желание подправить, подсказать, наставить на путь истинный. Встает вопрос: а стоит ли бирманца учить косить косой? Другое дело — электрокосилка. Кстати, бирманцы быстро осваивают технику. На улицах Рангуна не редкость увидеть за рулем автомашины, а то и мотоцикла женщину.

Входя в буддийский храм, надо снимать не головной убор, а обувь. Из-за этого в прошлом возник даже так называемый «башмачный вопрос». Колонизаторы отказывались снимать обувь при входе в святилище, что, естественно, оскорбляло чувства верующих и вызывало бурный протест. Англичане вынуждены были уступить. Не заходят бирманцы в обуви и в жилища. Как возник такой обычай?

Все очень просто. В хижинах, в которых и сейчас обитает большая часть населения Бирмы, прежде всего деревенского, мебели практически нет. Вся жизнь протекает на полу, устланном циновками. На них и едят, и спят. Поэтому, входя в жилище, ты как бы сразу ступаешь на постель и на стол. Логично, что в этом случае обувь надо оставить за порогом.

В Бирме не считается предосудительным показывать пальцем. На то он и указательный, вполне обоснованно говорят здесь. А вот указывать ногой на какой-либо предмет на земле нельзя. Бывают и недоразумения. Во время одного из выступлений иностранных бадминтонистов они, прося служителя протереть тот или иной участок площадки, показывали на это место ногой. Это было воспринято как пренебрежительное и высокомерное отношение к хозяевам. Разумеется, прямо об ошибке гостям никто ничего не сказал. Узнали о промашке случайно и позднее. Восток — дело тонкое!

Однажды турист-иностранец поинтересовался у меня, с чего это у некоторых буддийских монахов столь огромные животы? Вопрос меня очень удивил, если не сказать больше. Кому не известно, что буддийские монахи — худы. Бирманцы говорят: «Женщина должна быть замужней, собака — сытой, а монах — худым». В конце концов я сообразил, в чем дело: худые монахи прикрывают горшки для сбора подаяний складками тог, и тогда кажется, что они пузаты. Но тот же турист вполне мог, вернувшись домой, описать пузатость монахов и даже сопроводить для достоверности фотографиями.
Вот и верь после этого свидетельствам иностранцев!

Ода юбке

О том, что все бирманцы, как мужчины, так и женщины, ходят в юбках, писали уже не раз. И все-таки в рассказе о Рангуне опустить эту деталь никак нельзя. Бирманская столица, наверное, единственный восточный город, где все еще безраздельно господствует национальный костюм. Бан-гкокцы, куала-лумпурцы, не говоря уж о сингапурцах, в массе своей давным-давно перешли на европейскую одежду, по крайней мере, мужчины. Другое дело — Рангун. Каков же повседневный костюм рангунцев? На ногах — шлепанцы, которые у нас называют вьетнамками, в сухой сезон — кожаные, а в муссон — резиновые. Длинная, до щиколоток, юбка-лоунчжи. Мужская отличается от женской и рисунком, и способом ношения. Мужчины предпочитают клетчатую юбку. Чем не шотландцы? Собственно говоря, лоунчжи — это и не юбка в нашем понимании, а как бы широкий мешок без дна. Мужчины запахивают лоунчжи впереди, а женщины на правом боку. Такой наряд идеально подходит для жарких влажных тропиков. Тем более что время от времени юбку можно развязать и, придерживая ее, устроить вентиляцию. Шлепанцы и лоунчжи во многом определяют темп городской жизни. В них быстро не побежишь. В том, что у лоунчжи много назначений, я убедился на собственном опыте. Как-то мне пришлось принимать в Москве троих друзей-рангун-цев. В гостиницу, конечно, поселить их не удалось. Я с ужасом думал, как же я устрою гостей на ночлег в своей тесной однокомнатной квартирке. Выручили... лоунчжи, которые рангунцы предусмотрительно взяли в поездку. Простыней, как назло застрявших в прачечной, не потребовалось. Их заменили юбки. Они же послужили и одеялами. Встав утром и умывшись, гости обошлись и без полотенца — вытерлись краем лоунчжи. При необходимости юбкой можно воспользоваться, простите, и как носовым платком. Пожалел я лишь о том, что лоунчжи не может выполнять функций скатерти-самобранки.

Особых слов требует парадный бирманский костюм. Он включает ту же самую юбку, но не простую, а шелковую или атласную, очень дорогую и широкую. Завязать такую юбку, чтобы получился огромный узел,— целое искусство. Ее надевают по самым торжественным случаям. Например, в таких лоунчжи бирманские послы вручают верительные грамоты. Бирманский МИД даже организует специальные курсы, на которых будущего посла и его свиту обучают правильному ношению парадного костюма. Как-то попалась на глаза любопытная фотография: бирманский посол, одетый в национальную одежду, в бархатных шлепанцах на босу ногу, взбирается в средневековый экипаж, чтобы отправиться в Букингемский дворец вручать верительные грамоты английской королеве. Клянусь, его костюм и британский экипаж стоили друг друга!

Кажется, я зациклился на юбке, и у читателя может сложиться впечатление, что рангунцы обходятся только ими, никак не прикрывая верхнюю часть тела. Это, конечно, не так. Представительницы прекрасного пола носят кофточки, обычно в цвет с лоунчжи. Бирманские же джентльмены предпочитают белые сорочки без воротничка. Чиновника отличишь по полотняной куртке.

Рангунская толпа — пестрая, веселая. Здесь не встретишь мрачных, серых красок, однообразия. Вид ее не утомляет глаз. Интересная особенность Рангуна — уличные купальни. Вода подается в выложенные из кирпича и зацементированные емкости, установленные прямо на обочине дорог. И проживающие поблизости моются и стираются у всех на виду. И опять выручает лоунчжи. Принимают ванну прямо в ней, при этом женщины крепят юбку под мышками. Вымылся — и быстро сменил мокрую лоунчжи на сухую. Очень удобно.

Большая деревня

Когда про какой-либо город говорят: большая деревня, то его жители почитают себя обиженными. А по-моему, большая деревня — это просто здорово. Если, конечно, под этим иметь в виду близость к природе, к животным, естественный образ жизни. В таком случае Рангун — самая настоящая деревня и есть. По утрам тебя будят петушиные крики. Почти в самом центре города можно встретить и свиней, и коров, и уток, и гусей. А уж сколько здесь зелени, садов и огородов...

Взять хотя бы небольшой садик перед моим домом. Очень рангунский. Во-первых, в нем, конечно, растут бананы. Плоды у них не обычные, а ромбовидной формы. Европейцы такие бананы называют кормовыми. Ну, и не правы. Вкус у них действительно грубоват. Зато эти плоды богаты витаминами. Прямо под моим окном шелестит хлебное дерево с огромными плодами — «булками», созревающими в дождливый сезон. Если мякоть хлебного плода положить в холодильник, то по вкусу она будет напоминать мороженое. Как только плоды созревают, хозяйка дома До Тин Мья приглашает сборщиков плодов. Они ловко взбираются на дерево и срывают «булки». Расплачиваются со сборщиками натурой. Верхолазы уходят домой довольные, держа в руках по два больших хлеба. А вот ананасами с нашего огорода полакомиться мне почти никогда не удавалось. Соседские мальчишки совершали регулярные набеги в сад. Зато манго всем хватало: хотя манговое дерево и невелико, сочных желтых плодов на нем не меньше, чем листьев. И, конечно, какой же бирманский сад-огород без кабачков? Их плети вьются по специальным жердочкам, а продолговатые плоды висят как гирлянды.

Кстати, вот еще одно расхожее утверждение: в тропиках царит вечное лето и нет смены времен года. Это не так. И Рангун летний заметно отличается от Рангуна зимнего, а тот, в свою очередь, от города в сезон муссона. И каждый по-своему интересен.

На мой взгляд, самое красивое время года — лето, пик которого приходится на апрель — май. Жара в Рангуне стоит невыносимая. Флаг, развевающийся над массивным зданием мэрии, стал белым, хотя по всем правилам должен быть красным. Рангун сдается на милость палящего солнца. Многие деревья сбросили листву, но зато покрылись яркими цветами, как, к примеру, «пламя джунглей», или цезальпиния, вся усеянная красными лепестками. Это дерево напоминает гигантский пурпурный зонт. Желтыми гроздьями цветет кассия. В белом цвету магнолии. Цветы деревьев в Сквере независимости напоминают сирень. Буйным своим цветением деревья как бы приветствуют приход спасительного муссона. Начинают лить дожди, и жара спадает. Зато влажность повышается почти до стопроцентной. Зеленой плесенью покрываются стены домов, заборы, тротуары. Но и к этому можно привыкнуть. И даже полюбить.

И еще одна примета Рангуна: его неповторимый запах. Стоит только спуститься по трапу самолета на землю в аэропорту Мингаладон, и ты сразу же ощущаешь пряный аромат, настоянный на запахах жасмина, магнолий, сандалового дерева и тропической сырости. Кажется, сведи меня с самолета с завязанными глазами, и я по одному запаху пойму, что это именно Рангун. В других крупных городах природные запахи забивают бензиновая гарь, промышленные дымы. В Рангуне же сохраняется аромат земли.

На вкус и на цвет, как известно, приятелей нет. На запахи тоже. В рангунские ароматы вплетается довольно ощутимая струя «нгапи» — незамени-мейшей бирманской приправы. Ее готовят из рыбы, хорошо выдержанной под гнетом, а точнее, перепревшей. «Что это за нгапи, если в ней нет червяков», — говорят бирманцы. В центральных кварталах столицы этот продукт производить запрещено. Прочитал я как-то в местной газете о курьезном случае, который произошел с бирманской семьей, жившей в одном из европейских городов. Однажды к ним в дом нагрянула полиция: поступили настойчивые жалобы от соседей из близлежащих домов. Азиаты, писали они, нарушают элементарные нормы санитарии и гигиены. А все-то дело было в том, что бирманцам захотелось полакомиться нгапи. Больно уж пресна для них европейская пища.

Рангун — это еще и город рек и озер. Свои мутные, илистые воды катят в Андаманское море и Рангун-река, и Пегу-река, и Пэзундаун-река, и несколько речек поменьше. Недаром считают, что одно из древних монских названий Рангуна — Дагон означает «Местность у слияния трех рек». Рангун — морской порт, хотя до моря несколько десятков миль.

Воды вокруг хоть залейся, а вот искупаться, увы, негде. Уж слишком много ила в реках. Куда интереснее рангунские озера. Поросшие по берегам элегантными пальмами, отражающие шпили пагод, озера придают бирманской столице романтический облик. В бирманском языке есть даже поэтический образ «мьяканта», что можно перевести как «изумрудное озеро, дарящее отдохновение». Самых известных озера — два: Инья и Кандо-джи. Инья означает «Длинное, долгое озеро». И действительно, оно очень разветвленное, усеянное небольшими и очень живописными островками. По берегам Инья — многочисленные чайные, кафе, ресторанчики. Тут же и гостиница «Инья-лейк», построенная в самом начале 60-х годов при содействии СССР. Она и сейчас считается лучшей в Рангуне. Скорее всего потому, что других больших гостиниц с тех пор не строилось. Если Инья-самое длинное озеро, то Кандоджи — самое красивое, да и имя у него звучное — «Большое королевское». О королевских временах напоминает ладья-ресторан «Каравейк», пришвартованная у берега озера. Каравейк — легендарная птица, гималайская кукушка, на которой, по преданию, летал бог Вишну. В старой Бирме королевские ладьи-баржи строили в форме этой птицы.

Вода в озерах почище, чем в реках. Впрочем, освежиться в зеленоватой озерной воде решаются только рангунские мальчишки. Купаются они в ловко подвернутых юбчонках, а то и вовсе голышом, отбросив не только лоунчжи, но и стыдливость. Буддисты вообще относятся к любой одежде и ее отсутствию терпимо.

Почти при каждой пагоде есть «лэйкан» — «черепашье озеро». В этих озерах обитают огромные черепахи и множество мелкой рыбешки. Кормят их богомольцы, совершая тем самым доброе дело. Торговцы рыбьим и черепашьим кормом — травой, воздушным рисом, кукурузой — бойко предлагают свой товар. Купил пакетик риса, бросил в воду — и она сразу закишела мальками — целый живой клубок. Черепахи подплывают не спеша, с достоинством. У озера стоят клетки с воробьями, еще какими-то пичужками. За умеренную плату пташек можно выпустить на волю. Так и делаю. Несколько воробьев взлетают с моих ладоней и скрываются в густой кроне деревьев. Когда я поинтересовался у знакомых, зачем же сажать птиц в клетки, а затем выпускать, те сказали: «Пусть каждый отвечает за свои поступки. Торговцы воробьями делают недоброе, лишая пернатых свободы, а вы — благое, даруя им волю». Потом я выяснил, что плутоватые владельцы клеток неплохо наладили свой небольшой бизнес. Оказывается, выпущенные воробьи выдрессированы и сами возвращаются в клетки. Голь на выдумки хитра везде.

Эстонский рангунец и другие

Как и любой крупный город, а тем более восточный, Рангун — это смешение рас, языков. На улицах мелькает то тюрбан сикха, то белая шапочка муллы. Вот гордо прошествовала молодая индианка в сари, а за ней семенит старушка китаянка в широких черных брюках. Приходилось мне беседовать здесь с армянами и евреями. С Григорием Мартиросяном я познакомился в старинной армянской церкви, расположенной в самом центре города. Мартиросян — старец лет 70, но еще крепкий. Приезжал он на воскресное богослужение на джипе. Правда, вел службу индиец-баптист — последний армянский священник умер год назад. Да и прихожан почти не осталось. Когда я спросил господина Мартиросяна, сколько же армян сейчас проживает в Рангуне, он ответил лаконично: «Единицы». Потом добавил: «Если, конечно, не считать тех, что покоятся на древнем армянском кладбище...» Когда-то армянская колония в Бирме была многочисленной. Купцы-армяне поселились тут еще в XVIII веке. Многие из них пошли на государственную службу, где достигли степеней известных. Некоторые даже доросли до министров и генералов. В хрониках сохранилось, например, имя тезки моего знакомого — Григория, заведовавшего в 80-е годы позапрошлого века рангунской таможней. Позднее, в силу разных причин, армяне разъезжались кто в Индию, кто в Австралию, оставшиеся же почти ассимилировались. Тем не менее молитвы Богу в армянской церкви возносятся по-прежнему.
 
Не все ли равно, звучат они из уст армянина или индийца...
...Бродя по городу, я как-то натолкнулся на чайную с загадочным названием «У еврея Питера». Решил зайти. Увы, мацы, фаршированной рыбы здесь не подавали. Зато состоялся занятный разговор с самим Питером, хозяином заведения, человеком лет сорока, с почти европейскими чертами лица и кучерявой шевелюрой. Его отец попал в Бирму из Англии в годы мировой войны, осел тут, женился на каренке — женщине из крупной народности Бирмы. Так что национальность Питера можно определить как англо-карено-еврей. Мой вопрос о вероисповедании озадачил хозяина чайной.

— Нет. Я не иудей. По воскресеньям хожу в англиканскую церковь. Но, наверное, скоро стану буддистом. Жена-бирманка настаивает.
— А почему вы дали чайной такое название? — спросил я.
— Для экзотики, — отвечал Питер. — Сразу выделяется среди обычных бирманских, китайских, индийских заведений.

Экзотичной была и склонность хозяина к искусствам. Питер продемонстрировал мне очень неплохие картины, созданные им из рисовой соломки, а одну, небольшую, где на черном бархате золотистыми соломинками была изображена пагода, подарил на память. И денег не взял. Такие знакомства в Рангуне, как с Григорием Мартиросяном и Питером, к числу ординарных не отнесешь.

Но бывают совсем уже невероятные, просто неправдоподобные встречи. Ну разве мог я предположить, что встречу в Рангуне буддийского монаха-эстонца, который живет тут с 1949 года? Да к тому же боготворящего Пушкина, прекрасно говорящего по-русски и, кроме того, пишущего и издающего стихи на английском. История того, как Фридрих Лустиг, известный под монашеским именем Ашин Ананда, а также его учитель Карл Теннисон, умерший в возрасте почти 90 лет в 1962 году, попали в Бирму и поселились в окрестностях священной пагоды Шведагон, — тема отдельного повествования. Скажу лишь, что Прибалтику они покинули давно — в 1930-м. Затем странствовали по Европе и Азии, жили в Таиланде и Китае, посетили Непал и Индию. Оба владели дюжиной языков, начиная с эстонского и русского и кончая тайским и бирманским.

— Я полюбил бирманцев за их дружелюбие и гостеприимство. За то, что этот народ искренне предан буддийской вере, которой пронизано все его бытие. Потом, не забывайте, наш монастырь находится под сенью Шведагона, мерцающего чуда, по словам Киплинга. Любой буддист может только мечтать об этом. — Лустиг подошел к книжному шкафу, достал ветхую тетрадь. — Этомой дневник. В него я, помнится, записал первое впечатление от Рангуна. Мы с учителем пошли сюда в самом конце 1949 года.

Старый монах полистал пожелтевшие страницы и нашел нужное место: «Рангун необычайно красивый город. Движение на улицах очень оживленное, как в Париже». Он засмеялся:
— Оказывается, Рангун напомнил мне Париж! Не забывайте, что этот город был главным британским центром в Юго-Восточной Азии. Заметили, сколько здесь прекрасных викторианских зданий? А какие соборы, католические и англиканские! Почти готика. А в Бангкоке, где мы прожили почти 18 лет, ничего подобного не было и в помине. Это сейчас он бурно развивается, говорят, там и небоскребы есть. До войны же Бангкок был не более чем провинциальное захолустье. С точки зрения европейца, конечно. Разве сравнишь его с Рангуном? Рангун тем и интересен, что тут сплав восточной и западной архитектуры: золотые пагоды удачно гармонируют со шпилями христианских церквей, монументальные колониальные строения создают, можно сказать, единый ансамбль с многоярусными крышами буддийских монастырей.

Мне и самому доводилось читать и слышать, что до второй мировой войны Рангун считался самым красивым и чистым городом Юго-Восточной Азии. По его улицам ходил даже редкий в Азии по тем временам трамвай. Англичане превратили Нижнюю Бирму в рисовую житницу. В 30-е годы Бирма занимала четвертое по производству и первое место в мире по экспорту риса, львиная доля которого шла через рангунский порт. Тогда слова «Бирма — Рангун — рис» были, можно сказать, синонимами, а бирманский рис значил то же самое, что индийский чай или бразильский кофе. Бирманский рис не стал хуже и сейчас, немало его по-прежнему вывозится через рангунский порт.

Пока мы беседовали с Ашином Анандой, в келью вошел другой монах, живущий по соседству.
— Это китаец У Гун Ананда, — представил его Лустиг. — Он бежал от коммунистов в Бирму.
Монахи заговорили по-китайски.
— У Гун Ананда хочет вас угостить настоящим зеленым китайским чаем, — пояснил Ашин Ананда.

Келья китайца поражала чистотой и порядком. Всюду стояли цветы в красивых вазах. Прежде чем заварить чай, хозяин хорошо прогрел крупные чайные листья над огнем. Напиток получился терпким и ароматным. Да и пили мы его из красивых фарфоровых пиал — у китайцев каждая деталь имеет значение, особенно в чаепитии. Дело было в феврале — накануне китайского Нового года. У Гун Ананда подарил мне по этому случаю пакетик чая. Я протянул руку, чтобы взять подарок, но монах остановил меня:
— Подождите, его еще надо упаковать как положено. — Он достал красную бумагу и завернул в нее чай. — Вот теперь это настоящий новогодний подарок.

Фридрих Лустиг умер вскоре после нашей встречи в возрасте 77 лет. Прах его нашел упокоение неподалеку от Шведагона, в храме китайской буддийской богини Гуантъинь Сан, рядом с последним пристанищем любимого учителя Теннисона. На мраморных досках — надписи на трех языках: английском, бирманском и китайском.

Однажды я пришел в храм поклониться его праху и застал похоронную церемонию. Во дворе храма возвышался пестрый дворец из папье-маше. Около него расположились родственники покойного в черных одеяниях и монахи в желтых тогах. Вскоре ритуал закончился. Сверкнул огонек — и пламя объяло сказочный дворец. Через несколько секунд на земле осталась только горстка пепла. Настоятель монастыря объяснил мне, что терем вознесся на небо и, возможно, душа умершего будет обитать в нем — там, где нет ни страданий, ни горестей...

Рангунская земля навечно объединила очень разных людей, которым при жизни встретиться никогда бы не довелось. В одной из мечетей похоронен последний из Великих Моголов — Зафар-шах, владыка Делийского султаната. Англичане вывезли его из покоренной Индии в Бирму, где он и окончил свои дни в конце прошлого века. А на английском военном кладбище покоится прах сына бывшего премьер-министра Великобритании А.Идена. Он погиб в годы второй мировой войны в боях с японцами.

Бирманцы говорят: самый бирманский город — это Мандалай, бывшая королевская столица, а Рангун — город-космополит. Такое, впрочем, услышишь чуть ли не о любой столице. Так вот: мне кажется, что именно в Рангуне чисто бирманские черты на фоне других влияний, по контрасту проступают особенно явственно. Бирманцы всегда сравнивают себя с индийцами и китайцами, во множестве живущими в Рангуне. Результаты этого сравнения отлились в самокритичную пословицу: «Работай и торгуй, как китаец, копи, как индиец, не трать, как бирманец, — и ты станешь богачом». В атмосферу Рангуна органично вплетаются простота и беззаботный нрав бирманцев, основательность и солидность китайцев и коммерческая оживленность индийцев. Пагода не мешает тут христианскому собору, а мечеть не выглядит неуместной рядом с китайским или индуистским храмами. В конце концов бирманский дух побеждает, но делает это он исподволь, незаметно, не кичась своей победой.

Иногда тут встречаешь фигуры совсем странные, просто из других эпох. Поднимающиеся по ступеням пагоды Шведагон не могут не заметить странного человека в коричневых одеяниях с четками в руке. На голове у него головной убор из черного коленкора, похожий одновременно и на длинный цилиндр, и на шутовской колпак. Человек стоит не шелохнувшись, с отрешенным видом. «Есы, есы», — шепчут рядом торговки цветами. Да, это есы — монах не монах, а скорее всего, если подобрать русское слово, блаженный, божий человек. Проходящие бросают в миску, стоящую перед есы, мелкие монетки. Когда часа через два я возвращался из пагоды, есы стоял на том же самом месте в той же самой позе. Я попытался представить, в каком же жилище обитает этот человек, и не смог.

Не менее колоритны и торговцы снадобьями. По старой бирманской традиции эскулапы волосы не стригут, а собирают в пучок. Вокруг торговца лекарствами всегда большая толпа. Вот и сейчас такая толпа теснится прямо у стен исторического музея. Тут намного интереснее, чем у пыльных экспонатов. Чтобы привлечь покупателей, лекари одновременно и уличные артисты, и фокусники. Один из них, рекламируя пузырьки с лекарством, рассказывает всякие байки; другой расхаживает с облезлым питоном и демонстрирует маленькие коготки на его брюхе, показывая, откуда у питона растут ноги; третий выбрасывает из мешка кобру, и та сразу же становится в стойку, надувая капюшон. Будто завороженные магическим взглядом кобры, покупатели послушно достают из карманов деньги-кьяты. Я и не заметил, как у меня в руках оказался пузырек с белой мазью, инструкция к которой гласила, что мазь помогает от всех болезней сразу, начиная от насморка и кончая импотенцией. Потом бродячий аптекарь стал показывать фокусы. Он наполнял чашку лапшой-кхаусве, проделывал всякие манипуляции и вытряхивал из посудины сухие листья. Я улучил минутку и шепнул фокуснику, а нельзя ли наоборот — превратить листья в лапшу. В ответ тот только ухмыльнулся, обнажив красные от жевания бетеля зубы.

А теперь позвольте вам представить У Оун Чжо. Он — алхимик. Самый настоящий. Во дворе его дома установлен допотопный горн, вокруг которого он колдует, пытаясь получить философский камень. У Оун Чжо показывает мне кругляшки из блестящего металла и поясняет, что в их состав входят осколки от метеоритов. Эти шарики приносят удачу. У алхимика их всего несколько штук. Стоят они очень дорого. Поэтому я покупаю талисман попроще: маленькую металлическую трубочку, выплавленную в горне алхимика. Жена алхимика ворчит:
— Целыми днями возится у своего горна, а все хозяйство на мне.

Благовонный архат

На холме виднеется золотой шпиль пагоды. Нагалайнгу — Храм Змея-нага, защитника Будды. Когда Будда страдал от непогоды во время странствий по Индии, Нага бережно обвивал его и прикрывал своим телом от дождя или палящих лучей. В глубине храмового комплекса в небольшом водоеме — изваяние Будды, прикрытого огромным змеем. К водоему надо идти по длинным крытым лабиринтам-галереям. Вокруг сумрачно, тихо. Раздается только завораживающее бормотание коленопреклоненного монаха и старика мирянина с четками в руках. Говорят, что иногда Нага выныривает из зеленоватой глубины озера. Я вспомнил об этих рассказах, когда в воздухе разлился запах сандала: Нага ведь доброе чудовище. Еще миг — и я, наверное, увидел бы спину змея. В этот момент сзади послышались шаги, и кто-то тронул меня за плечо. Я быстро обернулся. Это был пагодный прислужник. В руках он держал благовонную свечу. Я взял ее и поставил перед изображениями Будды и Нага. Прислужника, человека лет 65, звали У Аун Чжо. Он пригласил меня в свою келью и предложил зеленого чаю. Потом достал из сундука большую темного стекла бутыль. Перевернул ее и постучал по донышку. На ладонь упал маленький деревянный человечек. Фигурка благоухала.

— Это изображение архата-святого Шин Тэвали, одного из самых любимых учеников Будды, — пояснил У Аун Чжо. — Шин Тэвали владел способностью располагать к себе любого человека. У него не было ни одного врага или завистника. Разве это не удивительно? Даже Будде завидовали.

Оказалось, что У Аун Чжо вырезает эти фигурки и опускает их в бутыль с благовониями. А затем раздает всем приходящим в пагоду. Изображения Шин Тэвали можно носить как талисман, и тогда все люди будут добры к тебе.

Когда я общаюсь с рангунцами, иногда мне кажется, что старик У Аун Чжо одарил фигурками архата всех рангунцев без исключения...

Рангун

Николай Листопадов, кандидат исторических наук

На этих фотографиях, любезно предоставленных нам известным итальянским путешественником Яцеком Палкевичем, Город Золотого Будды запечатлен в праздник Тхинджан. Бирманцы, обычно такие ненавязчивые и скромные, бурно веселятся и веселье свое выплескивают на любого встречного. Буквально «выплескивают», ибо облить с ног до головы незнакомца, как, впрочем, и друзей, и близких, ведром подкрашенной воды в этот день считается хорошим тоном.

Просмотров: 8362