Вернемся к нашим фазанам

01 октября 1992 года, 00:00

Вернемся к нашим фазанам

Минувшей зимой мы с женой и дочкой Катей, окончившей английское отделение в университете, гостили у наших друзей Яна и Джин Шерман, в городке Доридже, в Средней Англии. Нам было предложено путешествие в английскую глубинку — Озерный край. Затем англичане гостили у нас. Мы их свозили в наш Озерный край: на берега Ладоги, Ильменя. Во время нашего долгого путешествия я вел записки; вот некоторые из них.

Озерный край (Лэйк дистрикт). Шесть утра. Кромешные потемки. Ночь была лунная; луна полная, круглая, в ореоле, на совершенно безоблачном небе. Венера много ниже Луны...

Вечером мы наблюдали, как луна восходила против солнца; солнце садилось за гору. Внизу простирался Озерный край... Мы поднялись по овечьему выпасу на вершинное плоскогорье, нам открылась уходящая на все стороны плавность возвышенностей и долин (уэлли). По склонам и по вершинам ползали овцы, сами по себе белошерстные, серенькие, но мазнутые одна синей, другая розовой краской, чтобы знали чьи. Из-под ног выпорхнула куропатка.

По-английски холмы — хиллз, но в Озерном крае, Джин сказала, не хиллз, а феллз, что значит повыше, посерьезнее, поближе к горам.

Наша изба (Ян снял ее по рекламному туристическому проспекту)... О, наша изба! Такой у нее знакомый запах, как в моей избе в деревне Нюрговичи на Вепсовской возвышенности; там тоже феллз, тоже Озерный край. Запах старого дерева, сгоревших в очаге дров...

В этой избе камин помещается в том самом месте, где некогда теплился очаг, согревал, давал пищу. Копоть на камнях — из XVI века, когда сложили из камня эту избу, этот очаг. Оттуда же и дубовые просмоленные балки. Возможно, второй этаж достроили в наше время; на втором этаже четыре спальни; внизу большая горница с камином, с кухонной выгородкой за прилавком, электрической плитой, холодильником, горячей водой (из кухни есть вход в ванную), с телевизором, эйркондишеном, еще чем-то таким, чему и названия нет в нашем обиходе. У камина стоит некое чудо-невидаль — хромированное (может быть, серебряное?) вешало для совочков, щипцов, кочережек: управляться с камином.

Камин топят (на меня возложена обязанность затоплять) дровами какой-то лиственной породы; дрова сыроваты (назавтра у входа в избу появится куль с углем). Впрочем, Шер-маны привезли с собой пачку брикетов долгогорящего вещества, по запаху пробензиненного парафина. Отщипнешь от брикета кусочек, кинешь в топку, поднесешь спичку — долго-долго горит жадным пламенем.

Вечером после ужина долго сидели у камина; зашел разговор о духах: не может быть, чтобы в таком древнем жилище не обитали духи. Разговор полушутливый, но, как всегда, англичане потребовали исчерпывающего объяснения. Джин сказала, что ни в какую загробную жизнь, в духов не верит, принимает за действительное только данную, ею переживаемую минуту — то, что ощущает и сознает. В чем не заподозришь Джин, так это в солипсизме; она исповедует рациональный прагматический материализм...

Но я ей все-таки возразил, в том смысле, что вместе с нами продолжают быть миры нам близких умерших людей. Не загробная жизнь; люди уходят, но их духовная энергия остается. Мертвые разговаривают с нами, мы готовы им отвечать; общение душ не имеет предела; нам являются духи...

Джин без обиняков спросила, верю ли я в Бога. Я отвечал, что в Бога как надмировое существо не верю, но... Не допускающая ни в чем двойственности, Джин не дала мне договорить, заявила о своем абсолютном атеизме, неверии во что бы то ни было ирреальное. Требовательно глядя мне в глаза, Джин сказала: «Я не думала, что советский человек (тогда еще был Советский Союз) может верить в Бога». Ее английский ум требовал однозначности. Я сказал, что, судя по всему, без божеского как соединяющего, возвышающего людей над нерешимостью их проблем человечеству не обойтись в обозримое время. В Советском Союзе низвергли религию, насаждали марксизм-ленинизм как веру, но прошло семьдесят лет, и опять нужна духовная подпорка — в церкви.

Джин сказала, что в Англии церкви пустеют: люди разочаровываются в религии; католицизм приобретает черты диктатуры.
Джин сказала, что человеку не стоит полагаться на марксизм-ленинизм или на церковь, а надо искать опору в самом себе.

Джин сказала, что не может себя посвятить служению чему-либо вне того круга жизни, какой ей отведен. Она служит только себе и своим близким.

Профессия Джин Шерман — самая распространенная среди женщин Великобритании: домохозяйка, правительница дома. Ян Шерман — юрисконсульт одной из промышленных фирм в Бирмингеме (Доридж — пригород Бирмингема). Мы познакомились с ними в Михайловском саду в Ленинграде. Они прогуливались под водительством моего знакомого гида Интуриста. Мы пригласили их на чашку чая, потом переписывались два года. Наконец получили приглашение приехать в Доридж. И подружились...

Горел огонь в камине. Было сколько угодно виски. На дворе была лунная ночь, вокруг простирался Озерный край, где-то между Шотландией, Уэллсом и Йоркширом, к северу от Ливерпуля.

Днем, когда мы приехали в эту долину, на берег ручья, свернув с асфальта на каменистую дорожку, Ян определил по карте место, остановился у белого каменного дома. Вокруг не было ни души. Дом оказался незапертым. Мы вошли в него, подивились роскошеству убранства. Это мы подивились, моя семья. Ян тотчас обнаружил несоответствие дома контракту, заключенному им с фирмой, сдающей дома в Озерном крае: дом оказался без камина. Кондишен, электроплита, электрический камин, сервант с фарфором, спальни наверху — все было, а камина — чтобы сидеть у живого огня — не было. Это никуда не годилось. Мы отправились на поиски хозяина; он явился нам навстречу, приехал на японском «лендровере». Указал нам искомый дом — с камином. Хозяин — фермер-овцепас, и у него четыре дома на сдачу дачникам.
 
На вид хозяин был обыкновенный сельский мужик, похожий на Ивана Текляшова из моей деревни Нюрговичи: в резиновых замызганных сапогах, в камуфляжной блузе, какие носят в десантных войсках. При входе в дом мужик снял сапоги, что делает и Иван, затопил камин. В отличие от Ивана, прокурившего все зубы сигаретами «Стрела», мужик Озерного края имел великолепные зубы, как у президента Буша, и разговаривал по-английски. Правда, он говорил на диалекте, которого не поняли и наши англичане. Ему налили полстакана виски, он выпил одним глотком, как пьет водку Иван Текляшов, утерся рукавом, еще раз показал нам президентские зубы и куда-то уехал на «лендровере».

Больше встретиться с хозяином не привелось; нас предоставили самим себе — во всем Озерном крае, в это время года не заселенном приезжими.
Вечером Джин сказала:
— Завтра будем жить в свое удовольствие. Утром наварим вволю пориджа, будем весь день плевать в потолок.

Так и вышло (все выходит так, как задумано у Джин). Вечером мы сидели у камина, я рассказывал какие-нибудь истории из русской жизни, Катя переводила; другие тоже живо участвовали в беседе: хихикали, уточняли детали, напоминали: расскажи вот про это!..

Вечер незаметно перешел в ночь. Луну затянуло облаками, однако на дворе вдруг странно развиднелось (дверь наружу в избе стеклянная). В полночь посреди долины на берегу ручья в Озерном крае можно было читать книгу эссе Вордсворта, купленную мною в Грасмере, где Вордсворт прожил лучшие годы и похоронен. Джин сказала, что вот здесь за холмом — она держала на коленях карту — живет ее подруга Клер — сногсшибательная рыжая женщина, которую ей бы очень хотелось повидать. Карту Озерного края Джин купила вчера в городе Кендале, куда мы заехали по дороге от озера Виндермер в нашу овечью избушку.

Мы-таки перевалим через холм, но Клер не застанем дома, повидаемся с ее мужем Тэдди Блэком и взрослым сыном Кристофером; Блэки, старший и младший, — фермеры-овцепасы. Но о них чуть ниже.

Сейчас на дворе раннее утро. Я один не сплю во всем Озерном крае; воздух здесь хороший... Как-то, помню, в селе Никольском на Вологодчине ко мне подошел мужик, почему-то заверил меня: «Воздух у нас хороший. Выпьешь, покуришь, а тоски нет». И здесь тоже: вчера выпил, покурил, а тоски нет.

В овечьем Озерном крае посреди холмов и долин, примыкающих к небу, можно ощутить себя гражданином Вселенной (никто не спрашивает паспорта), приобщиться к нулевому циклу мироздания: се земля, се вода, се небеса. А се огонь, в укромной полости камина...

Сидеть у огня, видеть в стеклянную дверь то, что было вначале...
 
Вчера мела пурга, несла в себе острые иголочки, секла глаза. Но это было недолго, стоило перевалить горбину холмов, и опять стало тихо.

Сегодня 14 декабря. Один из самых коротких дней. Он еще и не занялся, потемки на дворе. Я пишу в моей первой английской тетради, то есть купленной в Англии (до того писал в советской), в Грасмере, да...

Затеплен огонь в камине... Вернусь домой, меня спросят: «Что ты увидел в старой доброй Англии?» Я отвечу: «Я смотрел на огонь в камельке».

Вчера ехали по узенькой тропе... Тропа для машин выстелена мелкими камешками, чем-то сцементированными. Заехали к Хэйдл Эндрис... Будете в Озерном крае, загляните к ней на хуторок. Хэйдл напоит вас кофе или чаем, покажет (если пожелаете, то продаст) великолепные вещи из местной шерсти, ею собственноручно связанные. У Хэйдл есть большой серый кот, охотно дающий себя погладить, есть куры. Хэйдл походя поглаживает по головкам свою животину.

Ее хуторок чуть в стороне от дороги вдоль ручья. Ян хорошо знает по-вертку...

Когда мы шли в деревню Кентмер в гости к фермерам Блэкам, Клер и Тэдди... Нет, это было уже на обратном пути. Джин сказала, что осенью в этих местах охотятся на лис, с гончими; когда лис убивают, приносят домой, то устраивают празднество: все напиваются, лица у всех краснеют — от вина и ветра,— все танцуют старинные танцы, поют народные песни о том, как пасут овец, охотятся на лис.

В доме у Тэдди Блэка повешены на стене лисья голова и хвост. На табличке обозначено, кто убил лису, когда.

Тэдди Блэк — фермер, живет в деревне Кентмер. Я спросил у него, почему в деревне, а не наособицу, как другие фермеры, например, хозяин сданной нам избы, что значит деревня в Англии, в Озерном крае? Тэдди сказал, что в деревне шесть фермеров, одна на всех церковь, а больше ничего такого общего нет.

Сам Тэдди маленький, щуплый, в обыкновенном пиджаке, какие носят старые мужики у нас в селах. У него только необыкновенно большой нос — руль; это нечто британское, у наших таких рулей не бывает (небось бывают, но я не видал). Тэдди сказал, что у него примерно семьсот овец. Или семьсот пятьдесят. Пятьдесят голов туда-сюда, могут пропасть, а потом найтись. Стригут овец пять раз в году. Самое трудное время для овцевода — это апрель, когда овцы ягнятся, тут уж гляди в оба. На это время нанимают работников, а так управляются вдвоем с сыном. Состриженную шерсть можно сдать сразу или хранить на ферме, но не долее ноября. В объяснения, почему так, а не эдак, Тэдди Блэк не пускался, высказывал сами собой разумеющиеся вещи. Впрочем, он отвечал на мои вопросы, по ним составлял понятие обо мне, насколько я секу в овцеводстве. Я спросил, что знает Тэдди о России, Москве, Ленинграде, он отвечал, что слышать слышал, по телевидению показывают, но толком ничего сказать не может. Из разговора выяснилось, что в хозяйстве Тэдди Блэка есть корова, но не молочная, а для говядины (фор биф). Однако чай подавался с молоком, как всюду в Англии. Магазина в Кентмере нет (как и в моей деревне Нюрговичи), ближайшая лавка в семи милях отсюда.

Тэдди Блэк сказал, что у него на ферме две легковушки, пикап, два трактора и еще кое-что по мелочи. Понятно, что семь миль по асфальту для него не задача. (Я плаваю в магазин в деревню Корбеничи по озеру на надувной польской байдарке «Рекин»: десять км.)

Устройство дома Блэков, собственно, такое, как и всех английских домов в провинции: на первом этаже столовая-гостиная, кухня; на втором спальни, у Блэков их две; ванная, совмещенная с клозетом (в моей деревне я хожу на вольную волюшку, никто меня не видит); эйркондишен... Только порядка поменьше, чем в городском (хотя бы в городке Доридже) доме, нет той чинности, стерильной чистоты. На кухне в доме фермера валяются резиновые сапоги, в том самом, что приносят наши мужики на своих резиновых сапогах из стайки, тем же и пахнет. Зато в доме фермера множество старинных фамильных предметов: часы с гирями, с кукушкой, утюг чугунный с полостью для углей, кофемолка (или, вернее, зернодробилка) с деревянной ручкой. В сенях закудахтала курица, очевидно, снесла яйцо.

Когда мы покидали наш приют в долине между двумя грядами холмов — каменную избушку со стеклянной дверью и эйркондишеном, Джин сказала, что надо все привести в тот вид, какой был при нашем поселении. Раздумывали, как поступить с горячей золой, выгребенной мною из-под камина. Я предложил высыпать ее на грунт: зола суть удобрения, не повредит грунту. Но на это не пошли: такого до нас не было. Остудили золу (сама остыла): на дворе стужа, на вершинах холмов лег снег; высыпали холодную золу в мусорный бак.

Приводя избу в первоначальный вид, мы еще раз окинули взором великое множество предметов обихода, украшений, всевозможных вещей и вещиц, назначенных к одному — благорасположению постояльцев. Сервизы столовые и чайные, с росписью в китайском духе, духовка для подогревания тарелок, электрические камины в каждом углу, ковры, пледы...

Хозяин не посчитал нужным присутствовать при нашем убытии. На обратном пути мы заглянули к нему на ферму, но его не оказалось дома. С утра овцы нашего хозяина прошли большой отарой куда-то к своим баранам.

Ян запер дверь нашей избушки, ключ оставил в двери в том положении, как он был до нас. Так мы и уехали, вздыхая, стеная от прихлынувших чувств: прелестное местечко! Пока! Бери найс плэйс! Гуд бай!

Тут мне приходит на память одно сравнение из нашей российской жизни: приехал в мою деревню Нюрговичи, нашел в двери моей избы выломанный запор, в избе недосчитался предметов, хотя ничего не стоящих, но жизненно важных: пилы, удочки, швабры. О! Я так любил мою швабру, привез ее из Ленинграда, бывало, подметал в избе и радовался...

Моя деревня Нюрговичи тоже прелестное местечко, но, глядя на оставленный незапертым дом в Озерном крае, со множеством дорогих вещей, я думаю о нашем мужике, унесшем пилу, удочку и швабру из моей избы в Нюрговичах... И мне жалко до слез и его, и меня самого, и всех нас бедных, разучившихся жить по совести. Англичане живут лучше нас не потому, что вкушают вкусную пищу из китайских сервизов, а потому, что собственность для них свята, как природа, история, камни, доброе имя старой прекрасной Англии. Сколько мы их попрекали за это самое собственничество, сколько свое родимое попирали, взрывали, экспроприировали, перераспределяли, разворовывали. Вот, до швабры дошло... В каком месте совесть потеряли? Как ее найти, вернуть?

За одним из поворотов, за каменной оградой... Кстати, об оградах. Камни сложены с превеликим тщанием, очевидно, их складывали в XVI веке и ранее и по сей день складывают; кладка нигде не порушена; в оградах, пересекающих дороги, толково навешены ворота с запорами, у каждых ворот свой особенный запор.

О каменных кладках мы тоже поговорили с Тэдди Блэком. Тэдди сказал, что камни складывали для того, чтобы... освободить пастбища от камней. Ну, конечно, не только для этого, но и для другого: мы видели овец, спасающихся от ветра под защитой каменной кладки; вместе с овцами у оград жались черные лохматые яки. В простом объяснении Тэдди Блэка: пастух собирает камни с пастбища, чтобы вольнее пастись было стаду — находится вполне реальное соответствие в тексте Библии: время собирать камни. Очищали пастбища, заодно обозначали границы выгонов, создавали закутки от ветра — материальная нужда скотопасов обретала бытийный духовный смысл: время собирать камни.

Каменные стенки на холмах в Озерном крае настолько искусно выложены, исполнены заповедного смысла, что одухотворяют холмы и долины с прозеленью травы, ржавчиной жухлых папоротников, белыми снежниками, купами рыжих лиственниц, серыми валунами овец... Ограды на холмах Озерного края видишь не в их утилитарном назначении, а будто извечную оправу, что-то значащий орнамент; если взлететь высоко, как парят здешние коршуны, может быть, сверху откроются замысел кладок, целостность их рисунка. Знаки крестьянских трудов всегда исполнены высшего смысла, гармонии, будь то хлебная нива, стога, каменные изгороди на холмах...

В одном месте нашего путешестря-приключения (Джин сказала: «эдвенчур») на каменную ограду взлетел фазан, а за оградой мы увидели пасущуюся стаю фазанов... Как-то вечером в свет фар попали два кролика, ушастые, серые, пушистые. Ян притормозил, кролики скатились на травяную искать, в долину...

Признаться, так не хотелось уезжать из избы в Озерном крае, со стеклянной дверью в Божий мир: больше в такой избе не живать. Когда я зажигал дрова и угли в камине, то думал, естественно, об огне. Горящий, дающий свет, тепло огонь в домашнем очаге обладает благодетельным даром умиротворения, умягчает душу. Не знаю, подсчитано ли в Англии число разводов в домах с камином и без, интересно бы узнать: уверен, что от горящего домашнего очага крайне редко уходят, хоть та половина супружеской пары, хоть другая. Не зря же англичане так держатся за камин: знают, что живой огонь не заменит ни синий язык газа, ни электрическая спираль; камин поддерживает необходимый для семейного счастья градус тепла.

В русских крестьянских семьях, в нашем студеном климате, в избах с печью посередке как центром мироздания, разводов-разделов в помине не было. Муж и жена — одна сатана! Домашний очаг держал крепко и нынче держит. Не только у русских...

Когда я затопляю русскую печку в моей избе в деревне Нюрговичи, то отношусь к ней, главным образом, как к камину: смотрю на огонь. Огонь — существо дружеское: как ты к нему, так и он к тебе, и его нельзя обмануть; домашний очаг требует полной взаимности. Вот оно как, до чего можно додуматься, поддерживая огонь в камине, в избе на берегу ручья в Озерном крае...
Однако вернемся к нашим фазанам.

На обратной дороге в Доридж мы позавтракали в пригороде Ливерпуля Бэбингтоне у родной сестры Джин Мэри Грэгг, то есть в доме Грэггов, Дэвида и Мэри. Завтрак обыкновенный английский: яичница с беконом, до сухости прожаренным, круто посоленным; сладкие кукурузные хлопья с молоком, поридж (т.е. геркулес), сваренный на воде... Впрочем, едят что-нибудь одно: кто хлопья, кто поридж. К чаю, кофе со сливками, с молоком или так — поджаренные куски булки — тосты; масло,как правило, соленое; карамели, то есть джемы из разных фруктов; разрезанные грейпфруты в вазе, апельсины, бананы; в бокалах апельсиновый, ананасовый соки. Все это тебе непрестанно предлагается, тебя угощают. Чтобы; отвалиться от стола, ты должен выбрать момент и сказать: «Аи эм файнд, тэнк'с». Я сыт, спасибо. Тебя еще попотчуют, тут надо проявить твердость, не просто сказать спасибо, а «спасибо, нет». Ежели тебя уговорили, то надо сказать: спасибо, да.

Да, и вот сидим в городке Бэбингтоне у Грэггов, вкушаем очень английский завтрак и видим в окно: по зеленой траве (в декабре) в садочке гуляет радужногрудый фазан. Никто не вскакивает из-за стола, не бежит за ружьем, не отрывается от своей прелестной чашки чая, от своей поджаренной булочки. Все смотрят на фазана, и у всех становится как будто радужно на душе.

У англичан это принято: облегчать друг другу душу. Мужья подают женам чашки с чаем, карамели, пудинги. В гости ходят с цветами, с подарками, подливают в бокалы вина, провозглашают: «Чи-эрз!» — ваше здоровье! Не устают благодарить, извиняться, угощают шоколадом, сладкими бомбошками, виски, шерри, пивом...

Хелло, Джин! Хелло, Ян! Хелло, Мэри! Хелло, Дэвид! У себя в России мы вас вспоминаем добром. Икается ли вам в вашем Доридже, в вашем Бэбингтоне? Или англичане вообще не икают?
Давайте вернемся к нашим фазанам!

Глеб Горышин

Просмотров: 6639