«Славск» приходит на помощь

01 января 1980 года, 00:00

28 ноября. Проходим Басру. Проходим ее «триумфально», на буксире, но под парусом. Корабли гудят, на берегах толпы народа. Волшебная Басра из «Тысячи и одной ночи», с минаретами мечетей и куполами усыпальниц, с флотилиями разноцветных дау вдоль берега невероятно грязного здесь Шатт-эль-Араба...

Басру называют иногда и городом Синдбада Морехода: отсюда начинал он каждое из своих семи путешествий.


 — Как ты думаешь, древние шумеры плавали в Дилмун, Макан и Мелухху из чистого любопытства? — как-то спросил меня Хейердал.
Нет, я так не думал. Коммерция есть коммерция. Но, как знать, были бы совершены Великие географические открытия, если бы поиски новых рынков не сочетались с мощной тягой туда, вдаль, за горизонт, где неизвестно что находится и где неодолимо хочется побывать?
«Книга польз в рассуждении основ и правил морской науки», написанная достославным Ахмадом ибн-Маджидом в середине XV века; «Превосходный путь к науке о многоводном море» османского лоцмана XVI века Сулеймана аль-Махри; энциклопедия мореходных знаний турецкого адмирала Сиди ибн-Хусейна Челеби, — эти и другие книги свидетельствуют: в старинные времена существовала мощная «Океанская Аравия», посланцы которой совершали регулярные рейсы в Индию, Эфиопию и другие страны...
И они любили свою опасную профессию: «Если продлятся мои дни и ночи — буду водить корабли до своего конца», — восклицает Ахмад ибн-Маджид на седьмом десятилетии жизни...
... Прошли Басру, миновали место, где Шатт-эль-Араб раздваивается, огибая остров. Темнело, наши буксировщики заволновались: мотор устал, пора становиться на якорь. Посовещавшись, решили, что в полночь остановимся, а в два часа ночи вновь поплывем. Но никто из нас не вспомнил и не учел, что глубина реки здесь зависит от прилива и отлива. Когда начали готовиться к отдыху, был как раз отлив, и мы, неудачно сманеврировав, сели на мель.

В таких случаях лучший выход — спокойно дожидаться подъема воды. Но Тур не желал терять и получаса, а потому мы долго и безуспешно пытались сняться, заводили в разных направлениях якоря, мотобот дергал нас туда, сюда. Тур командовал, надрывая горло. В конце концов все легли спать.

Через три часа вскочили, разбуженные Туром, и вовремя: шел прилив. Опять мы засуетились, опять арабы на мотоботе дергали нас в разные стороны, не понимая, чего от них хотят. Прилив, как и следовало ожидать, распорядился «Тигрисом» сам: приподнял, толкнул и снял с мели. Мотобот еле-еле справлялся, волоча нас по реке, повернувшей вспять. Близко океан...

29 ноября. Утром после завтрака занялись делами. Карл и Герман сооружали леерное ограждение. Эйч-Пи приводил в порядок нактоуз и ящик с инструментами. Мне достались плотницкие работы.

Чем ближе к устью, тем больше в Шатт-эль-Арабе кораблей. Одни нас обгоняют, другие, стоящие на якоре, — сами обходим. Если судно советское, то обязательно с с него нам вслед три гудка и хоровое: «Счастливого плавания!»

Почувствовали себя плохо Норман и Асбьерн. У одного вернулась лихорадка, опять 38 градусов; у другого, похоже, снова грипп. Норрис готов к ним присоединиться.

... Подходим к Фао, небольшому городку при впадении Шатт-эль-Араба в Персидский залив. Здесь мы распрощаемся с арабами-провожатыми и будем дожидаться попутного ветра.

Карло Маури с таким решением не согласен, он предлагает миновать Фао не задерживаясь и ждать ветра где-нибудь непосредственно у выхода в залив. Карло не любит заходов в порты, перепадов экспедиционного и берегового быта. Но остановиться в Фао совершенно необходимо. Нужно кое-что докупить, поставить штампы в паспортах. Да и причалить ниже Фао практически негде.

Показались городские постройки, и часа через два мы пришвартовались к пирсу, точнее, к борту рыболовецкого сейнера.

30 ноября. Стоим по-прежнему на приколе в ожидании попутного ветра. Нанесли визит местным метеорологам, надеясь получить синоптическую карту, но выяснить ничего не удалось. Готовимся к встрече с открытым морем: перекладываем и перевязываем багаж на крыше кормовой хижины, проверяем обычные и плавучие якоря. Тур договорился на метеостанции, что нас будет сопровождать до залива портовый буксир. Теперь бы ветер, только попутный, северный!

1 декабря. «Таласса, таласса!» — «Море, море!» — этим кличем, как повествует Ксенофонт, десять тысяч греков, выходя из Персии, приветствовали сверкающие просторы, к которым долго и самоотверженно пробивались.

В пять утра портовый буксир потянул нас от Фао в залив — сначала узким судоходным каналом, затем фарватером, тоже узким, не дающим лавировать, да к тому же забитым разными кораблями, потому нам и требовался строго попутный ветер.

Около полудня, когда берег значительно отдалился и впереди совсем близко замаячил выходной буй, буксир нас покинул. Наш парус наполнился ветрам. И это действительно было начало. «Тигрис» наконец-то выходил на морскую волну.

Тур на мостике громко провозглашал дошедшую до нас из IX века клятву арабских капитанов:

«Мы, члены братства судоводители, связаны обетами и клятвами не дать кораблю погибнуть, пока его не настигнет предопределенное. Мы, поднимаясь на борт, берем с собою наши жизни и судьбы. Мы живем, пока наш корабль цел, и умираем с его гибелью».

Суда, стоявшие вокруг на внешнем рейде, провожали «Тигрис» гудками. «Славск», «Одесса», — читаем на борту огромного сухогруза. Мы проходим с ним рядышком, бок о бок. «Привет! — кричали с палуб. — Счастливого пути!» А кто-то, видимо судовой радист, просил уточнить марку нашей радиостанции и используемые ею частоты.

Затем ветер стих.

Мы остались без хода, без управления на оживленнейшем фарватере, который надо было покидать как можно скорее. Надеялись, что хотя бы течением дотащит нас до буя. Там привяжемся и переждем затишье. Буй приближался, до него оставалось каких-нибудь два кабельтова, но тут начался прилив, и «Тигрис» поволокло обратно к берегу, к Фао.

Получался конфуз, скорее, правда, обидный, чем опасный: днем наскочить на нас, не заметив, мог бы разве только слепой. Но это днем, а если штиль продержится до темноты?

И тут на волнах показалась странная посудина красного цвета, безвесельная. Люди в ней в оранжевых спасательных жилетах то привставали, то приседали, словно качали пожарную помпу: шлюпка была оборудована ручным приводом к винту. Без лишних слов нам бросили буксирный конец и потащили к бую. Однако им не удалось нас даже сдвинуть, десять человек в двадцать рук крутили винт без всякого эффекта.

—  Пусть соединят нас с буем веревкой, попробуем подтянуться сами, — подал идею Хейердал.

Идея была правильная. Шлюпка с надписью «т/х «Славск» налегке устремилась вперед, а мы наращивали канат — бухта за бухтой. И когда цель была уже в двух шагах, последний узел, затянутый нами, развязался. Сейчас легко вспоминать, а какое нас тогда взяло зло и какой стыд мы испытали!

Спустили на воду свою надувную лодчонку, сели в нее вдвоем с Асбьерном и кое-как догребли до шлюпки — извиняться, знакомиться и держать совет.

—  Давайте побуксируем вас «Славском»! — с ходу предложил моряк, помогавший нам стать борт о борт.

Я замялся: решение неожиданно кардинальное, трудно его обсуждать без санкций капитана, согласится ли он?

—  Так я и есть капитан, — успокоил моряк. И назвался: — Игорь Антонович Усаковский.

Теперь я о нем многое знаю. Тридцать четыре года службы на флоте, из них двенадцать — в антарктических широтах, на китобойце, опыт, знания и решимость в любой критический момент брать ответственность на себя.

Бот вернулся к «Тигрису» — пришлось и мне покрутить винт, запарился с непривычки, весла, по-моему, приятней. Усаковский же пересел в нашу резиновую лодку, и Асбьерн повез его на ожидавший невдалеке теплоход.

«Славск», громадина водоизмещением восемнадцать тысяч тонн, надвигался медленно, осторожно. С него подали конец в шлюпку, к шлюпке прицепились мы, и процессия, коей никогда до того не видел и впредь не увидит Персидский залив, с черепашьей скоростью двинулась.

Путь предстоял близкий: нам лишь бы убраться с фарватера и поштилевать где-нибудь в безлюдном уголке. Около четырех вечера теплоход остановился, к нему подтянули и пришвартовали «Тигрис», и мы отправились на «Славск» с благодарственным прощальным визитом. Капитан, однако, не был, как выяснилось, настроен на расставание. За ужином он осторожно намекнул, что время для выхода в залив выбрано не самое лучшее, в декабре норд здесь задувает редко. И предложил нас потянуть еще немножко, к маяку Шатт-эль-Араб, до него примерно тридцать миль на юго-восток, там все-таки легче ловить ветер и лавировать.

Хейердал колебался.

—  Престижа вы не уроните, — настаивал Игорь Антонович: — Открытое море начинается за маяком. Я, в сущности, вывожу вас из района порта, разве это предосудительно?

В общем, в двадцать один час с минутами винты «Славска» заработали, и караван тронулся в прежнем порядке: теплоход, шлюпка в качестве амортизатора, следом мы.

2 декабря. Утром проснулись от качки. Маяк — вот он, по волнам гуляют барашки, ветер свежий и до безобразия неподходящий, почти встречный.

Днем Тур, Норман, Детлеф и я вновь переправились на «Славск» — разузнать насчет погоды. Запросили по радио прогноз — ответ неутешительный.

3 декабря. Отшвартовались. С большим трудом подняли парус, опустили оба выдвижных киля и пошли — не к Бахрейну, а скорее в сторону Кувейта. Под острыми углами к ветру, как сразу определилось, «Тигрис» ходить не может, для него предел — галфвинд, и то через силу, плюс еще снос течением, практически нас волочило строго на запад.

К ночи волнение разыгралось, у двоих членов экипажа симптомы морской болезни. Решили стоять на вахте попарно и по две смены.

Около одиннадцати ночи меня разбудил крик Тура: «Все наверх!» Прямо по курсу — огни: это остров Файлака, нас несет на его камни. Упал сброшенный парус, мы кое-как свернули его и закрепили. Детлеф спешно готовил носовой якорь. Надо бы сперва плавучий, чтобы погасить скорость, но наши навигаторы не желали никого слушать. Якорь пошел, взял дно, и трос лопнул, как нитка.

Детлеф не унывал, у нас в запасе имелся еще один якорь, маленький, на корме. Привязали к нему веревку, надежную, трехсантиметровой толщины, — подарок матросов «Славска». Бросили, якорь опять-таки взял дно, веревка натянулась и... развязалась.

Тогда выбросили плавучий парашют, с которого и надо было начинать, подняли повыше рули, чтобы меньше было риска их поломать, когда врежемся (как будто нам только что и грозило что потерять рули!), и на этом борьба за лодку и за себя кончилась. Средств к спасению не оставалось никаких. Огни острова приближались.

4 декабря. В четыре часа я принял вахту. Почти сразу же на мостик поднялся Хейердал.

—  Дрейфуем?

—  Дрейфуем. Парашют не держит.

—  Может, попробуем поднять парус и обогнуть скалы?

—  Понесет в щель между островом и материком, а там рифы, отмели... Знаешь, что говорит об этом береге лоция?

—  Нет, не знаю.

—  Что на него не рекомендуется высаживаться без вооруженной охраны.

Тур медлил, мялся и наконец предложил будничным тоном, словно речь шла о чем-то незначащем:

 — Возьми прожектор, посигналь, как положено: три точки — три тире...

Я ушам своим не поверил. Тур приказывал дать «SOS»!

Ни на «Кон-Тики», ни на «Ра» до этого дело не доходило, ни разу в жизни Хейердал не подавал сигналов бедствия. Неужели нам сейчас настолько плохо?! Не было ни великанских валов, ни рушащихся мачт, ни других признаков смертельной опасности — просто под хмурым небом, при пятибалльном волнении «Тигрис» медленно и неотвратимо затягивало на каменистое мелководье...

Зажег прожектор и стал мигать. С острова ответили миганием, но беспорядочным. Там, видно, не знали азбуки Морзе и не понимали, чего мы хотим.

—  А радио?.. — начал я и осекся: сквозь свист и плеск слышалось тарахтение генератора. Норман выходил в эфир.

Теперь мне известны подробности. В пять часов утра 4 декабря начальник радиостанции «Славска» Роман Липский принял наш призыв. Палубной команде был немедленно объявлен аврал. «Славск» снялся с якоря и пошел к Файлака.

Через несколько часов мы увидели их — сначала теплоход, затем идущую от него шлюпку, на этот раз моторную. Столько знакомых было на ней: капитан, главный механик, боцман... Усаковский и его помощник Гарас перебрались к нам на борт, мотобот со спасателями гарцевал на волнах рядом.

Договорились, что они выберут из воды наш тормозной парашют, ухватятся за его трос и оттянут нас вперед кормой к «Славску».

Начался изнурительный труд: брезентовый конус забит илом, вытащили его до поверхности, а дальше никак. Тур показал жестом: рубите канат. Но боцман Сергей Подолян не спешил, под его руководством матросы разворачивали конус, повертывали так и сяк, а Сергей изловчился, полоснул ножом по брезенту, осталось вытрясти ил и сложить пустой мешок. Поздней Подолян объяснил мне, что жалко стало конус. Пока такую снасть сошьешь, семь потов сойдет. «Нет, — думаю, — рано рубить, попробуем иначе как-нибудь...»

Теперь якорь был на шлюпке, канат от него тянулся к нам на корму, и на мотоботе дали ход.

Подоспел обед, мы пригласили гостей за стол, устроились поуютней, благо хижина заслоняла нашу «столовую» от ветра.

Еда предлагалась скромная, штормовая: мамалыга, сваренная на примусе, мясные консервы, дыня, финики, — но Игоря Антоновича она растрогала.

—  Ладно, хорошо, — удивлялся он, — на соломе плывете, палуба у вас каждую минуту торчком — пусть. Но как вы при этом еще умудряетесь обеды готовить?!

Теплоход приближался чуть заметно, почти неразличимо для глаза. Но не «Тигрис» полз к «Славску» — «Славск» подбирался к «Тигрису». Старпом, оставленный командовать, на свой страх и риск пытался подойти поближе.

На лице Игоря Антоновича отразились весьма противоречивые чувства. Осадка теплохода — шесть с половиной метров; в любой момент спасатели могли превратиться в терпящих бедствие.

—  К рации? — встревоженно предложил Тур и поднялся.

—  Обождем. Не враг себе, застопорит.

Вероятно, это были не самые безмятежные минуты в морской практике капитана «Славска».

Теплоход остановился, выбрав резервы глубины подчистую, когда не то что семи, а и трех футов под килем, наверное, не осталось. Что же касается нас, то мы, увы, продолжали плыть, но не к «Славску», а прежним дрейфующим курсом. Слабосильный мотобот не справлялся, нас волокло на рифы, и они согласно карте находились уже в трех-четырех милях, не дальше.

Вдруг из тумана выскочила дау. Стремительная двухмачтовая шхуна летела прямо на нас, мы обрадовались, закричали, замахали. Неподалеку она заглушила мотор, и ее матросы начали ставить сети.

Двое из нас сели в надувную лодку и подгребли к дау. Минуло с полчаса. Наконец дау тронулась с места и двинулась к нам. Ее шкипер произнес гортанно в мегафон:

 — Пятьсот!

—  Чего пятьсот?

—  Пятьсот кувейтских динар за буксировку.

—  Сколько?!

Цена была баснословной. Тур Сказывался наотрез. Усаковский качал головой:

 — Ну синдбады, ну мореходы...

Шхуна, независимо свистнув, умчалась так же стремительно, как появилась. Никакая рыбная ловля ее не интересовала. Специально наведались: пробовали сорвать куш. А мы продолжали дрейфовать в сторону рифов — об этом нам откровенно сообщили со «Славска», уточнив с помощью радара нашу скорость и курс.

Вновь собрался летучий совет. Решили развернуть «Тигрис» носом к мотоботу и поднять в помощь мотору парус.

Минут сорок разворачивали, отлепляли кормовой канат, заводили носовой, шлюпку швыряло на нас, нас — на шлюпку. Перетащили парус вместе с реем с правого борта на левый — операция тоже не из легких. Подняли. Грот заполоскал, надулся, и мы убедились, что нас по-прежнему тащит не туда. Нос нацелен на север, а движемся на запад: дрейфуем боком.

Подскочила вторая шхуна, родная сестра предыдущей, — все они, похоже, вились поблизости, как коршуны в ожидании добычи. Теперь уже Тур был согласен на все. Дау взяла нас на буксир.

Игорь Антонович связался по радей со «Славском», объяснил ситуацию и приказал идти наперерез. До вероятной точки рандеву насчитывалось миль семь, а уже спускался вечер. Дау гнала вовсю, нас болтало, встряхивало, оставалось надеяться, что соломенный корпус «Тигриса» как-нибудь выдержит рывки и качку.

Разговоры — если можно считать таковыми отрывочный обмен репликами — шли о дау. Мы находились близ единственных на земном шаре верфей, где эти суда строят. Дау — традиционная гордость Кувейта, символ государства, их изображения красуются на здешних монетах и бланках гербовых бумаг.

Карло сообщил, что владеть собственным дау вправе только коренной кувейтец. А заниматься мореходством тому же кувейтцу по местным обычаям не подобает: черный, зазорный труд. Поэтому на дау сплошь наемные экипажи — иракские, иранские, йеменские.

Дау развозят мелкие партии груза, не брезгуют контрабандой — отчаянно борются за существование, хотя дни их, конечно, сочтены. В водах, кишащих многотонными анкерами и сухогрузами, для древних суденышек нет места. Скоро лишь на гербах да в воспоминаниях останутся косые их паруса с наклоненной к носу мачтой.

Одновременно на мостике «Тигриса» происходил другой разговор — между Хейердалом и Усаковским, очень для нашей лодки важный. Реконструирую его по тому, что мне позднее сказал Тур.

—  Ваше самостоятельное плавание по Персидскому заливу с точки зрения задач экспедиции было результативным?

—  Разумеется. Мы испытываем образец шумерского судна и уже на основании дня пути пришли к кое-каким выводам.

—  Что же выяснено?

—  Что парус мал, что для лавирования наших выдвижных килей недостаточно.

—  Будете совершенствовать то и другое?

—  Да, как запланировано, на Бахрейне.

—  Значит, до Бахрейна пауза?

—  Допустим, что так.

—  Извините за расспросы, я не из любопытства. Раз определенный этап эксперимента завершен и дальнейший путь до Бахрейна ничего не убавит и не прибавит, не рациональней ли, если «Славск» доставит вас туда на буксире? По времени экономней, для «Тигриса» безопасней, экспедиционным идеям ущерба нет...

—  Я сам хотел просить вас об этом...

5 декабря. Ночь. Показался «Славск». Он сверкал всеми огнями и представлялся нам сияющим раем. Но как подойти, как привязаться, как страховаться?

Решили следующее: вначале на «Тигрисе» бросят с теплохода буксирный трос, потом мотобот отвезет на «Славск» капитана с помощником, сменит экипаж и вернется, и мы вновь к нему прицепимся, чтобы он был между нашей лодкой и кораблем.

Пишу «мы», «нашей», а мне в этих эволюциях уже не надлежало участвовать. Тур распорядился, чтобы я переселился на «Славск» для координации действий и связи. Приказы не обсуждают, хотя уходить с «Тигриса» очень не хотелось. Подумал: если уж идти, то лучше с кем-нибудь вдвоем. С тем же Карло — пусть, коли представилась возможность, примет пресный душ и сменит на больной ноге повязку. Тур согласился, а мы вчетвером — Усаковский, Гарас, Карло и я — перелезли в мотобот, меж тем как дау, приняв мзду, исчезла в ночной мгле.

Последние метры до теплохода достались чуть ли не трудней, чем все предыдущие. Волны гуляли в два человеческих роста, еле-еле сумели мы прижаться к борту «Славска», который нависал высоченной отвесной горой, и вскарабкались по штормтрапу. Мотобот поднимали около часа, до того трудно было взять его на тали и подтянуть.

Кстати, сразу обнаружилось» что с возвращением мотобота к «Тигрису» ничего не выйдет. Его опасно использовать в качестве промежуточного демпфера, на подобные нагрузки конструкция не рассчитана, и шлюпку может разорвать пополам. Во время гонки за дау матросы не раз ждали, что это вот-вот случится.

Вызвал по радио Тура, объяснил: придется обойтись без амортизатора. Договорились, что буксирный конец будет удлинен до двухсот пятидесяти метров. Тур просил держать минимальную скорость, я советовал ему держаться в кильватер «Славску», прятаться за теплоходом от ветра.

Следующая радиограмма, отправленная мной, предназначалась гораздо более дальнему адресату.

«Москва, Министерство морского флота, министру Т. Б. Гуженко.

Уважаемый Тимофей Борисович! Лодка «Тигрис» с международным экипажем на борту испытывает большие затруднения в проходе Персидского залива из-за неблагоприятных метеоусловий. Приняв сигнал бедствия, к нам на помощь подоспел экипаж черноморского теплохода «Славск», что помогло избежать посадки на рифы. В настоящее время «Славск» буксирует «Тигрис» в безопасный район. Для его достижения требуется около двух суток — плавание осложняют сильный встречный ветер и волнение. Убедительно просим разрешить капитану теплохода «Славск» продолжить буксировку».

Беда! В семь утра меня разбудил Игорь Антонович:

 — Начинаем охоту за «Тигрисом». Оторвался буксир!...

Вылетел на палубу. Где «Тигрис»?! Вот «Тигрис»! Какой же он жалкий, маленький и как его качает и колотит! Волны трехметровые, ветер штормовой в семь-восемь баллов, лодка неуправляема, ее может разнести по соломинке буквально на наших глазах!

Здесь Игорь Антонович Усаковский снова доказал, что он мужественный моряк и верный друг. Он решил передать буксирный трос прямо с борта «Славска» — операция не только рискованная, но и невероятно сложная. Представьте себе громоздкое судно, которому надо маневрировать вокруг крошечного суденышка, причем так маневрировать, чтобы держаться достаточно близко для метания выброски и достаточно далеко для ударов в борта.

Кто кого ударил бы — «Славск» «Тигриса» или наоборот, роли не играло. Переиначивая старинную пословицу: железом ли о солому, соломой ли об железо, одинаково плохо соломе.

С «Тигриса» спешно спускали надувную лодчонку — в семибалльный-то шторм! Детлеф и Асбьерн, храбрые ребята, подгребли поближе к «Славску», чтобы прибавилось шансов поймать канат. И они его поймали! Но корабль отнесло, пришлось отцепиться, новый заход «Славска», у Детлефа ломается весло, гребут оставшимся, — бросок! На этот раз успех. Закрепили конец на «Тигрисе» и снова в путь, против ветра, против течения, медленно-медленно — к Бахрейну.

Пришла телеграмма:
«Борт т/х «Славск», Усаковскому. В связи с просьбой экипажа «Тигриса» разрешаю продолжить буксировку до безопасного района. Желаю экспедиции во главе с выдающимся ученым Туром Хейердалом благополучного плавания, успешного выполнения задуманного эксперимента. Гуженко».

Сомнения в таком ответе не было, и все же спокойней, когда он получен. «Славск» возится с нами уже третьи сутки и еще столько же провозится, а ведь он в живой очереди судов, ожидающих входа в порт Басры, и наверняка уже эту очередь потерял, как теперь будет с разгрузкой?
Усаковский вежливо успокаивает:
— Наверстаем...

6—7 декабря. Наш «Тигрис» не приспособлен для современных скоростей, буксировать его — значит плестись еле-еле. Так на «Славске» и поступают. Однако судовые двигатели рассчитаны на совсем другой режим: при 25 оборотах в секунду они глохнут, при 32 вибрируют, вот и задача — держать не менее 27 и не более 32, интервал узок немыслимо, не говоря уже о том, что полного сгорания топлива в таких условиях не происходит и потом придется машину если не ремонтировать, то всю насквозь чистить и промывать.

Это мне объяснил «дед», то бишь старший механик «Славска» Николай Николаевич Умрихин. Объяснил, вздохнул и пошел в машинное отделение — проверять, какой ценой достается интервал.

Держу постоянную связь с Хейердалом, сообщаю на «Тигрис» координаты, сводку погоды, обмениваюсь новостями. Поговоришь, выйдешь на корму, а «Тигрис» вот он, переваливает с волны на волну, и фигурки видны на палубе, и можно различить, кто чем занимается.

8 декабря. Борт «Тигриса». Минувшее уже кажется сном.

Было условлено, что «Славск» подтянет нас к северной части острова Бахрейн, дальше надо будет вызывать портовый буксир и идти за ним к столице государства Манаме.

В Манаме нас ожидали киносъемщики Би-би-си. Я попросил радиста Романа Липского вызвать их в эфир и от имени Хейердала передал наши планы. Нас заверили, что все будет в порядке, и предупредили, что судам под флагом СССР вход в порт запрещен.

Мне было стыдно глядеть в глаза Роману, как будто это я сам столь чудовищно негостеприимен и неблагодарен, хотя и ему, и всем остальным было ясно, что экспедиция тут ни при чем. Опять нам напомнила жизнь, что мы не в сказочном блистающем мире, где единственными определяющими категориями являются дружба и доброта.

Подошел катер береговой охраны. «Славск» остановился, спустил мотобот, и через десять минут мы с Карло были у себя дома, на «Тигрисе». Вернулись, как после долгой разлуки, даром что все эти дни терлись почти борт о борт. А «Славск» стоял по-прежнему рядом, но он был уже далек, недоступен и как бы чуточку нереален.

На его палубах толпились люди, и мне казалось, что я различаю знакомые лица: вон боцман Сергей Подолян, спасший нам плавучий якорь, рядом — Липский, ловец наших «SOS», по соседству — «дед» Умрихин, которому долго еще расхлебывать последствия не предусмотренной инструкциями буксировки. С нами прощались те, кто надрывался, вращая шлюпочный винт, пытаясь подтянуть нас к бую, кто снова и снова заводил рвущиеся буксирные тросы...

Чем отблагодарить их за это?

Ушла по двум адресам — в Министерство морского флота и в Черноморское пароходство — радиограмма: «Разрешите от имени интернационального экипажа камышовой лодки «Тигрис» выразить вам искреннюю благодарность за содействие по оказанию нам помощи советским теплоходом «Славск». Мы хотим выразить нашу глубокую признательность капитану Игорю Усаковскому и его героическому экипажу за сердечную теплоту, смелые, решительные действия и морскую выучку, проявленные во время оказания помощи нам в труднейших условиях. Тур Хейердал».

В судовой библиотеке осталась книга Тура с автографами о плаваниях «Ра», а на 54-й странице вахтенного журнала мое десятистрочное «Спасибо».

«Славск» погудел и стал удаляться. Катер потянул нас в гавань острова Бахрейн...

Теперь, когда в моем присутствии завяжется беседа о том, что такое истинный морской характер, я знаю, что мне припомнить.

Внешний рейд Басры, ветреный, промозглый день, три судна, сведенные судьбой в общую точку встречи, и на каждом, естественно, капитан.

Первый, на диковинном островке из соломы, — седой мальчишка, неисправимый мечтатель. Он полон рыцарской веры в то, что люди планеты — братья, что их объединяет гораздо большее, чем разъединяет. Своим дерзким плаванием он бросил вызов политиканству, косности и обывательской слепоте.

Рядом, на соседнем корабле, изящном, стремительном, — другой капитан. Преемник легендарных кормчих, прокладывавших здесь когда-то торговые пути. Профессионал, мастеровой моря, сейчас он покажет свое искусство, только прежде досчитает купюры: не обманул ли спасаемый? Море морем, а дело делом.

И третий. Командир огромного теплохода, которому вообще нельзя находиться здесь, в стороне от фарватера, близ камней, среди мелей. В любую минуту он может сам оказаться в бедственном положении, знает это и молча позволяет своему судну подползать ближе к камышовой лодке, пока есть хоть какая-то возможность, пока в запасе под килем хотя бы метр...

Позже я узнал, что произошло на борту «Славска» вскоре после того, как мы с ним расстались.

Теплоход, лишенный права перевести дух в Манамском порту, спокойно осмотреть и проверить машины, собирался лечь обратным курсом на Басру. И тут капитану доложили: на судне тяжелое заболевание, желательна госпитализация.

«Славск» сообщил о несчастье на берег и получил ответ: госпиталь Бахрейна в крайнем случае согласен принять больного, но чтобы никаких сопровождающих. Даже о том, чтобы сам капитан лично отвез его, не может быть речи.

Отправлять члена своего экипажа в неизвестность Усакобский не рискнул. Течение болезни позволяло потерпеть, и «Славск» на полной скорости устремился к Кувейту, где местные законы менее дискриминационны к советским морякам. В кувейтской больнице была сделана операция, и матрос вернулся на «Славск».

Теперь его здоровье вне опасений...

Юрий Синкевич

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6251