Анри Шарьер. Папийон. Часть VIII

01 сентября 1992 года, 00:00

Папийон

Побеги в Барранкилье

В шесть утра явились восемь солдат и два капрала под командованием лейтенанта. Они надели на нас наручники и погрузили в армейский грузовик. За три часа мы проехали сто восемьдесят километров и уже к десяти прибыли в тюрьму в Барранкилье, которую здесь называли «восьмидесяткой». Как ни старались мы избежать этой Барранкильи, а не удалось. Большой город, главный атлантический порт Колумбии. Тюрьма тоже большая — четыреста заключенных и около сотни охранников. Построена по европейскому образцу. Две внешние стены высотой восемь с лишним метров.

В тюрьме нас встретило начальство во главе с доном Грегорио. Здесь было четыре двора, два по одну сторону длинного здания собора, где проходили службы, два по другую, служившую также местом для свиданий. Нас поместили во двор для особо опасных. При обыске у меня нашли двадцать три тысячи и маленькие стрелы. Я счел своим долгом предупредить начальника, что они отравлены, что, разумеется, не красило нас в его глазах.
— Да, далеко зашли эти французы. Носят с собой отравленные стрелы!

Пребывание в Барранкилье всерьез ставило под угрозу все мечты о свободе. Отсюда нас должны были передать французским властям. И все же Барранкилья должна стать поворотным пунктом в нашей судьбе! Бежать во что бы то ни стало! Поставить на карту все!

Камера наша располагалась в середине двора. Скорее не камера, а клетка — цементная крыша на толстых железных столбах с туалетом и умывальником в углу. В этом дворе находилось около сотни заключенных — они сидели по клеткам, встроенным в стены, окружавшие площадь примерно двадцать на сорок метров, и выглядывали через прутья во двор. Над прутьями нависало нечто вроде козырька, чтобы дождь не заливал камеры. Нас поместили в центральную клетку, день и ночь открытую обозрению всех заключенных и, конечно, охранников. С шести утра до шести вечера мы находились во дворе, могли входить и выходить когда захочется. Могли говорить и даже есть во дворе.

Два дня спустя нас отвели в собор, где находился начальник, несколько полицейских и семь-восемь газетчиков и фотографов.
— Итак, вы бежали с французской каторги в Гвиане?
— Не отрицаем.
— Какое же преступление совершил каждый из вас, получивший столь жестокое наказание?
— Неважно. Важно то, что мы не совершали никакого преступления на территории Колумбии и что ваша страна не только отказывает нам в возможности исправить свою судьбу, но и охотится на людей, выслуживаясь перед французским правительством.
— Вы нежелательный элемент на территории Колумбии.
— Ни я, ни двое моих друзей совершенно не желают оставаться на этой территории. Нас задержали в открытом море, мы вовсе не пытались высадиться. Напротив, всеми силами стремились отойти от берега.
— Французы, — сказал какой-то журналист из католической газеты, — почти все католики, как и мы, колумбийцы.
— Возможно, вы и считаете себя католиками, однако действуете вовсе не в правилах христианской морали.
— Чем же это мы вам не угодили?
— Вы сотрудничаете с теми, кто держит людей на каторге, ведет на нас охоту. Хуже того, вы делаете их работу за них! Вы отобрали у нас лодку и все, что в ней было, а между прочим, это подарок католиков с острова Кюрасао.
— И все это вы ставите в вину колумбийцам?
— Не самим колумбийцам, а их полиции и закону.
— Как это понимать?
— А вот как. Любую ошибку можно исправить. При наличии доброй воли, конечно. Разрешите нам отплыть морем в другую страну.
— Что ж, постараемся выхлопотать вам разрешение.

Я был не одинок в своем стремлении к побегу. Мои друзья мечтали о том же. Но существовала разница. После нескольких дней довольно кислого настроения они вдруг объявили, что корабль, который прибудет за нами, должен застать нас здесь. Это было равносильно признанию собственного поражения. Они уже обсуждали, что им светит за побег в Гвиане и как там с нами будут обращаться.

— Меня просто тошнит слушать всю эту муть, — сказал я. — Если хотите рассуждать о перспективах такого рода, делайте это без меня. Только евнух мирится с тем, что вы называете «нашей судьбой». Вы что, евнухи? Может, у кого-то из вас отрезали яйца? Если да, то так и скажите. Потому что, когда я думаю о побеге, я имею в виду, что бежим мы все вместе. У меня прямо мозги трескаются, чтобы сообразить, как все это лучше сделать. А бежать вшестером — это не шутка. И вот еще что — мне одному это куда проще. Если увижу, что время поджимает, возьму да и придушу колумбийского фараона. Тогда уж во Францию не отправят, раз убил ихнего фараона. Можно выиграть время. Так что одному — куда легче.

Знакомые мне колумбийцы разработали один план — в целом неплохой. Во время мессы в воскресенье утром собор всегда полон народа — приходят посетители и заключенные. Сначала все вместе слушают проповедь, затем остаются те заключенные, к которым пришли. Колумбийцы попросили меня специально сходить на службу в воскресенье, посмотреть, как все там происходит. План должен был осуществиться ровно через две недели. Они просили меня возглавить бунт. Но я отказался от этой чести: не слишком хорошо знал людей, которые должны принимать участие в нем.

Я сказал, что из шестерых французов отказались бежать двое. Все, что от них требуется,— это не ходить в воскресенье в собор. Мы же, четверо, отправимся на мессу. Собор был прямоугольной формы: в дальнем конце хоры, две двери, выходящие во дворы по обе стороны. Главный вход имел нечто вроде предбанника, там были решетки, а за решетками — с десяток охранников. И наконец, за ними — ворота на улицу. Когда собор бывал переполнен, охранники оставляли решетчатую дверь незапертой. Вместе с остальными посетителями должны прийти двое мужчин, которые передадут оружие. Само оружие пронесут женщины, спрятав между ног, и уже в соборе передадут его мужчинам. Два револьвера тридцать восьмого или сорок пятого калибра. Одна женщина передаст револьвер главарю бунта и тут же выйдет. В тот момент, когда мальчик из хора прозвонит в колокольчик второй раз, все мы кидаемся в атаку. Я должен был приставить нож к горлу начальника и сказать: «Дон Грегорио, распорядитесь пропустить нас, иначе с вами все кончено!»

Еще один человек должен сделать то же самое со священником. Трое остальных собирались направить оружие с трех разных точек в охрану, стоявшую у зарешеченной двери. Приказано было также застрелить первого же охранника, который откажется сложить оружие. Невооруженные должны выходить первыми. Священник и начальник послужат прикрытием для последних. Если все пройдет как задумано, ружья охрана сложит на полу. Часовых надо под угрозой смерти заставить войти в собор. А потом выйдем мы и закроем за собой сперва зарешеченную дверь, а потом и деревянные ворота. Предбанник для охраны окажется свободным. В пятидесяти метрах от входа нас будет ждать грузовик. Он тронется с места, только когда в него сядет главарь. Он должен идти последним. Побывав на мессе и посмотрев, как все происходит, я согласился.

Жозеф Дега не должен был навещать меня в воскресенье. Он знал, почему. Он должен был подготовить для нас машину, замаскированную под такси, так что грузовик нам не понадобится. И еще подыскать убежище на первое время. Всю неделю я был взвинчен до крайности.

Фернандо, человеку Дега, удалось пронести револьвер сорок пятого калибра — весьма грозное оружие. В четверг ко мне на свидание явилась одна из женщин Жозефа. Милейшая особа — она предупредила, что такси будет желтого цвета, перепутать невозможно.
— Хорошо, спасибо.
— Желаю удачи! — она расцеловала меня в обе щеки и, казалось, была растрогана до глубины души.
— Входите, входите в храм, — сказал священник, — послушать слово Божье...

Клозио с трудом удавалось держать себя в руках. Глаза Матуретта сверкали. Третий участник держался вплотную ко мне. Пробираясь на свое место, я сохранял абсолютное спокойствие. Дон Грегорио уже был там — сидел рядом с какой-то очень толстой женщиной. Я стал у стены, Клозио — справа от меня, двое других — слева. Одеты мы были так, чтоб не бросаться в глаза на улице. Нож наготове — раскрыт и спрятан в правом рукаве рубахи цвета хаки с застегнутой манжетой. Внутри он удерживался на упругой резиновой ленте. В момент выноса святых даров все опустили головы; мальчик должен был прозвонить в колокольчик один раз, затем три раза подряд. Второй звонок служил нам сигналом.

Первый звонок, второй... Я метнулся к дону Грегорио и приставил нож к его длинной морщинистой шее, услышал, как взвизгнул священник: «Не убивайте, ради Бога!» А потом, как трое наших приказывают охране сложить оружие. Все шло как по маслу. Я взял дона Грегорио за воротник и сказал:
— Ступайте за мной и не бойтесь! Я не причиню вам вреда.
К горлу священника тоже был приставлен нож. Фернандо крикнул:
— Вперед, французы! На выход!

Окрыленный удачей, я уже подталкивал своих людей к воротам, как вдруг одновременно грохнули два выстрела. Фернандо упал, то же произошло еще с одним из вооруженных людей. Я продвинулся вперед еще на метр, но тут стража опомнилась и преградила нам путь ружьями. К счастью, между нами находилось несколько женщин, иначе бы они стреляли. Прогремели еще два выстрела из ружья, затем из револьвера. Наш третий вооруженный был убит, успев выстрелить лишь раз, да и то наугад, и ранив при этом девушку. Бледный как смерть дон Грегорио прошипел мне:
— Отдайте нож.
Я протянул ему нож. Сопротивляться не было смысла.

Лишь неделю спустя я узнал, что операция провалилась из-за одного заключенного с другого двора, который наблюдал за мессой в окно, и как только началась заварушка, тут же дал знать охране на сторожевой башне. Они попрыгали во двор с шестиметровой высоты, окружили собор и через решетки в боковых дверях застрелили двоих наших, державших под прицелом внутреннюю охрану. Через несколько секунд они застрелили и третьего. И вот шестнадцать человек, и среди них мы, четверо французов, оказались в карцере, в кандалах, на хлебе и воде, где и просидели десять дней. В ожидании парохода я ломал голову, что же еще такое придумать.

Как-то я начал наблюдать за стражей, разгуливающей по стене. Ночью через десять минут каждый из них по очереди выкрикивал: «Стража, слушай!» Таким образом их командир всегда мог проверить, не заснул ли кто из его подчиненных. Если кто-либо не отвечал, напарник продолжал окликать, пока тот не ответит.

Мне показалось, я нашел изъян в этой столь совершенной системе. От каждой из башенок, что стояли по углам, свисало на бечевке по жестянке. Когда караульному хотелось кофе, он призывал повара и тот наливал ему в жестянку по две-три чашки. Оставалось только втянуть ее наверх. Будка в правом дальнем углу имела нечто вроде козырька. Именно в этом месте я смог бы перебраться через стену на улицу. Одна проблема — как нейтрализовать часового?

Я видел: вот он поднялся и сделал несколько шагов по стене. Похоже, его донимала жара. Он чуть ли не спал на ходу. Господи! Дошло! Его надо усыпить. Просто нужна приманка.

За два дня я изготовил семиметровую веревку из прочных льняных рубашек. Крючок сам попался под руку. Это была металлическая подвеска, на которой крепился навес, защищающий камеру от дождя. Жозеф Дега принес мне пузырек какого-то очень сильного снотворного. Нормальная доза составляла десять капель на ночь. А в пузырьке было шесть столовых ложек жидкости. Я приучил охранника, что именно я постоянно подаю ему кофе. Он спускал свою жестянку, куда я наливал сразу чашки три.

Поскольку все колумбийцы любят спиртное, а капли по вкусу напоминали анис, я попросил раздобыть мне бутылку анисовой.
— Хотите кофе по-французски? — спросил я часового.
— А чем отличается?
— Он с анисом.
— Что ж, попробуем.

Еще несколько сменных часовых попробовали кофе с анисовой и теперь всякий раз, когда я предлагал им чашку, кричали:
— Кофе по-французски!
— Сделаем!
И я щедро подливал анисовой.

Настал решающий момент. Суббота, полдень. Стояла чудовищная жара. Друзья мои твердили, что двоим перебраться невозможно. Но колумбиец с арабским именем Али вызвался идти со мной. Я согласился. По моим расчетам, часовой должен был вырубиться через пять минут.
Я окликнул его:
— Ну, как ты там, нормально?
— Ага.
— Кофе будешь?
— Да. Лучше по-французски.
— Минутку, сейчас принесу. — Я направился к кофейне. — Два кофе. — В банку уже был предварительно вылит целый пузырек снотворного. Это вырубит его надолго. Я подошел к стене, он видел, как я подливаю в банку анисовой. — Покрепче?
— Да.
Я добавил еще, и он тут же втянул жестянку наверх.

Прошло пять минут, десять, пятнадцать, двадцать... А он все не спал! Хуже того, даже не присел, а начал расхаживать взад-вперед с ружьем наперевес. Но он же столько выпил! А в час его сменят.

Я следил за каждым его движением. Никаких признаков усыпления. Ага, вот он споткнулся. Сел перед вышкой, поставил ружье между ног. Голова склонилась к плечу. Мои друзья и два-три колумбийца, посвященные в тайну, внимательно наблюдали за ним вместе со мной.
— Валяй! — скомандовал я колумбийцу. — Веревку!

Он уже приготовился забросить ее, как вдруг часовой встал, уронил ружье и стал притопывать, словно отсчитывал время. Колумбиец еле успел остановиться. До смены караула оставалось восемнадцать минут. Про себя я молил Бога о помощи: «Молю тебя, о Боже, помоги мне еще раз! Всего раз! Не оставь меня!» Но напрасно.
— Невероятно! — прошептал Клозио, подойдя поближе. — Этот болван все еще не спит!

Часовой потянулся за ружьем и в ту же секунду растянулся на стене во весь рост, словно его оглушили сзади. Колумбиец забросил крючок, но он сорвался. Забросил второй раз. Зацепил! Он подергал веревку, пробуя, прочно ли держится крючок. Я ухватился за нее и уже начал было карабкаться, как вдруг Клозио крикнул:
— Стой! Смена!

Я еле успел отойти. Повинуясь защитному инстинкту и чувству солидарности, развитому среди заключенных, с десяток колумбийцев быстро окружили меня, и я смешался с толпой. Мы двинулись вдоль стены, оставив болтавшуюся на ней веревку. Новый часовой тут же заметил крючок и своего напарника, неподвижно лежащего на ружье. Он подбежал к будке и дал сигнал тревоги, убежденный, что случился побег.

За спящим часовым пришли с носилками. Набежала целая туча тюремщиков. Был среди них и дон Грегорио. Через несколько минут двор был окружен охраной. Общая тревога. Началась перекличка, во время которой каждый, откликнувшийся на свое имя, отправлялся в камеру. И — о удивление! Все на месте! Все заперты и сидят по своим клеткам.

Вторая проверка — теперь уже по камерам. Нет, никто не исчез. В три нас снова вывели во двор. Мы слышали, что часовой все еще храпит, и сколько его ни пытались разбудить — безрезультатно. Мой колумбийский напарник был в отчаянии. Он так верил, что все получится. В особенную ярость отныне его приводило все американское, поскольку снотворное было изготовлено в Штатах. Что же теперь делать?
— Как что? Пытаться снова. — Это все, что я мог ему сказать. — Надо искать другой способ.

Прошло несколько дней, и Жозеф Дега предложил устроить побег извне. Я предупредил его, что ночью бежать невозможно — стены ярко освещены. Поэтому надо искать способ вырубить ток. И он нашел электрика, задача которого состояла в том, чтобы выключить трансформатор, находящийся вне тюрьмы. Мне же предстояло лишь подкупить охранника со стороны и еще одного, во дворе, у входа в собор. Сложная задача. Ведь прежде всего надо было уговорить дона Грегорио отдать мне десять тысяч песо. Предлог нашелся — я якобы хочу переслать эти деньги моей семье через Жозефа. И конечно же, надо заставить его «принять» две тысячи на подарок жене. Затем следовало нащупать ход к человеку, назначавшему часовых и время их дежурства, его тоже надо было подкупить. Ему полагалось три тысячи, но в переговорах с другими охранниками он участия принимать не должен. Договариваться с ними предстояло мне самому. После чего я должен сообщить ему их имена, а он — поставить их на дежурство в нужное время.

Приготовления к этому побегу заняли больше месяца. Наконец все было устроено. Поскольку дворового часового опасаться было нечего, мы собирались перепилить решетки в камерах. У меня было три пилки. Я поделился планами с колумбийцем — моим напарником по предыдущей попытке. Он намеревался перерезать свою решетку в несколько приемов. Колумбиец знал, что охранник получает деньги за побег только двоих французов, и обещал стрелять, если кто-то третий приблизится к стене. Тем не менее он тоже вознамерился бежать, уверяя, что если дело будет происходить в темноте и побежим мы все вместе, охранник вряд ли разберет, сколько нас. Клозио и Матуретт разыграли, кому из них бежать со мной. Выиграл Клозио.

Настали безлунные ночи. Сержант и два охранника получили каждый по половине своей доли. Банкноты были разрезаны уже заранее. Вторые половинки ждали их в доме, где проживала приятельница Дега.

Свет вырубился. Мы взялись за прутья. Они поддались минут через десять. Из камеры мы вышли в темных брюках и рубашках. Тут же к нам присоединился колумбиец. Он вообще был голый, если не считать черных плавок. Добравшись до стены, я по прутьям вскарабкался на ворота, влез на козырек и забросил крючок с трехметровой веревкой. Через три минуты я оказался уже на стене, причем не произвел ни малейшего шума. Растянувшись на животе, я ждал Клозио. Ночь была темная — хоть глаз выколи. Внезапно я увидел, вернее, почувствовал, что снизу появилась рука. Я ухватился за нее и стал тянуть. И вдруг раздался страшный треск — это Клозио, пролезая между козырьком и стеной, зацепился брюками за какую-то железку. В тот же момент я затих как мышка и перестал тянуть. Шум прекратился, и я снова попытался помочь Клозио, надеясь, что он высвободился, и наконец, просто на руках втянул его на стену.

Раздались выстрелы — но не нашего охранника, конечно. Сбитые с толку, мы в спешке соскочили на улицу не в том месте. В результате Клозио сломал ту же самую ногу. Я тоже не мог подняться — обе ноги оказались сломаны в ступнях. Что касается колумбийца, то он выбил себе коленную чашечку.

Стрельба выгнала охрану на улицу. Нас окружили. Вокруг стояли часовые, целясь из ружей, а я сидел в круге света от мощного ручного фонаря и плакал от бессильной ярости. К тому же охранники никак не верили, что я не могу подняться. И вот так, подгоняемый ударами прикладов, я на коленях вполз в тюрьму. Клозио прыгал на одной ножке, так же передвигался и колумбиец. Из раны на голове от удара прикладом у меня сочилась кровь.

Стрельба разбудила дона Грегорио, к счастью для нас, спавшего в эту ночь у себя в кабинете, на дежурстве. Если бы не он, то мерзавцы наверняка прикончили бы нас прикладами. Причем колотил злее всех тот самый охранник, которого я подкупил. Дон Грегорио положил конец избиению и даже пригрозил отдать под суд того, кто нанесет нам серьезные увечья. Эти магические слова словно лишили негодяев силы.

На следующий день ногу Клозио загипсовали в больнице, костоправ вправил колумбийцу колено и перевязал ему ногу. За ночь лодыжки мои распухли и стали размером с голову, к тому же они были черно-красного цвета от крови, и врач по три раза на дню прикладывал к ним пиявок. Насосавшись крови, эти твари отпадали сами, и их помещали в уксус, который, оказывается, производил на них животворное воздействие. На рану головы было наложено шесть швов.

Меня пришел навестить Жозеф вместе со своей женой Ани. Оказывается, сержант и три охранника являлись каждый в отдельности за своей долей из половинок банкнот. Ани спросила, что ей делать. Я посоветовал заплатить, так как они сдержали слово, и провал побега — не их вина.

Недели через две опухоль на ногах спала наполовину, и меня направили на рентген. Сломанными оказались две пяточные кости. Я был обречен на плоскостопие до конца своей жизни.

В газете за 12 октября я прочитал, что пароход придет за нами в конце месяца. Назывался он «Мана». Итак, у нас оставалось всего восемнадцать дней, и надо было разыграть последнюю карту. Но какую тут, к дьяволу, карту разыграешь со сломанными ногами?

Жозеф был в отчаянии. Вся французская колония скорбила о моей судьбе.
Наутро 13 октября, снедаемый страхом, я сидел и смотрел на пузырек с кристаллами пикриновой кислоты, после принятия которой появляются все симптомы желтухи. Если я приму ее и меня положат в больницу, выбраться оттуда будет куда легче с помощью Жозефа. На следующий день, четырнадцатого, я стал желтее, чем лимон. Дон Грегорио явился во двор взглянуть на меня. Я, лежа в тени и выставив ноги на солнышко, рразу взял быка за рога:
— Отправьте меня в больницу и сразу получите десять тысяч!
— Француз, я постараюсь. И не из-за десяти тысяч, нет! Мне больно видеть, как ты отчаянно борешься за свою свободу и все напрасно. Но вряд ли они согласятся держать тебя там после этой статьи в газете. Вот чего я опасаюсь...

Через час врач направил меня в больницу. Из «скорой помощи» меня вынесли на носилках и после тщательного обследования и анализа мочи ровно через два часа снова отослали в тюрьму, даже не сняв с этих самых носилок.

19-е, четверг. Меня пришла навестить жена Жозефа Ани. Она принесла сигареты, пирожные, конфеты, но что гораздо важнее — подсказала мне идею.
— Папийон, дорогой! Ты сделал все возможное и невозможное, чтобы выйти на свободу. Но судьба обошлась с тобой так жестоко! Единственное, что тебе остается, — это взорвать эту тюрьму к чертовой матери!
— А почему бы и нет?! Почему бы действительно не взорвать эту старую тюрьму? Вот будет радость колумбийцам! Ведь им придется строить новую, где, надеюсь, будут соблюдены все санитарные нормы.

На прощание я сказал Ани:
— Пусть Жозеф зайдет ко мне в воскресенье.
В воскресенье, 22-го, Жозеф был у меня.
— Послушай, переверни все вверх дном, но вынь да положь мне динамитную шашку, детонатор и бикфордов, шнур. К четвергу! А я к этому времени раздобуду дрель и сверла.
— Зачем это все?
— Собираюсь подорвать тюремную стену средь бела дня. Помнишь, ты говорил мне о поддельном такси за пять тысяч песо? Так вот, пусть оно ждет каждый день с восьми утра до шести вечера. Будешь выдавать ему по пять сотен в день, если ничего не произойдет, а если все получится, дашь сразу пять тысяч. Через пролом в стене меня пронесет на спине колумбиец, он сильный. Дотащит до такси, а там его дело.
— Можешь на меня рассчитывать, — кивнул Жозеф.

Потом я отозвал в укромный уголок все того же колумбийца, рассказал ему о своем плане и спросил, хватит ли у него сил пронести меня на спине метров двадцать-тридцать до такси. Он согласился тотчас же. Так что с этим все было в порядке. Затем Матуретт сходил за сержантом, получившим в свое время от меня три тысячи и так зверски отдубасившим меня во время последнего побега.
— Сержант Лопес, надо бы поговорить.
— Чего еще?
— Я дам две тысячи, а ты раздобудешь мне мощную трехскоростную дрель и шесть сверл разного диаметра.
— Денег нету.
— Вот тебе пятьсот.
— Получите завтра, во вторник, при смене караула в час дня. И смотрите, чтоб две тысячи были готовы!

Во вторник ровно в час я получил все заказанное в жестяной банке.
В четверг, 26-го, Жозеф не пришел. Время свидания истекало, как вдруг меня вызвали. Это пришел посыльный от Жозефа, какой-то старый, ужасно морщинистый француз.
— То, о чем вы просили, в батоне хлеба.
— Вот две тысячи для таксиста, по пятьсот за каждый день.
— Водитель — старик перуанец. Но парень боевой, как петух. О нем не беспокойтесь. Чао!
— Чао!

Чтобы батон не привлекал внимания, они уложили вместе с ним в большой бумажный пакет сигареты и спички, копченые сосиски, салями, масло. Когда меня обыскивали, я подарил охраннику пачку сигарет, спички и две маленькие сосиски. Он сказал:
— Эй, хлеба-то дай кусочек!
Только этого не хватало!..
— Нет уж. Хлеб тебе придется купить. Вот тебе пять песо. А то на нас всех не хватит.

Господи! Чуть не пропал. Ну и дурак же я, что предложил ему сосиски!
— Фейерверк назначен на завтра! Вот здесь все необходи
мое, Пабло. Дыру надо сверлить под маленькой башенкой.
Она нависает над стеной, стража тебя не увидит.
— Но услышит...
— Я и об этом подумал. Завтра в десять утра эта сторона двора будет в тени. И завтра один работяга будет выправлять кусок кровельного железа, плющить его молотком во дворе, в нескольких метрах от нас. А если их будет двое — еще лучше. Найди мне двоих парней для этой работы.

Он нашел.
— Двое моих ребят будут колотить по железкам без остановки. Стража дрели не услышит. Но ты должен быть там, под навесом, и болтать с другими французами. Это отвлечет внимание охранников от меня.

Через час отверстие было готово. Благодаря грохоту молотков и маслу, которым помощник поливал дрель, охрана ничего не заметила. В отверстие запихнули динамитную шашку вместе с детонатором и бикфордовым шнуром сантиметров в двадцать. Потом дыру замазали глиной. Мы отошли. Если все сработает как надо, то в стене выбьет приличную брешь. И мы с Пабло, вернее, я у него на спине, проскочим в эту брешь и побежим к машине. Другие пусть сами о себе заботятся. Наверняка Клозио и Матуретт поспеют к такси первыми, хотя пойдут в пролом после нас.

Перед тем как запалить шнур, Пабло сказал группе колумбийцев:
— Эй, если хотите бежать, то в стене сейчас будет дырка!
— Ага, нашел дураков! Полиция тут и подстрелит в задницу тех, кто будет в хвосте!

Подожгли шнур. Жуткий взрыв сотряс все в округе. Сторожевая башенка обвалилась вместе с часовым. По всей стене разбежались трещины, такие широкие, что было видно улицу. Но недостаточно широкие, чтоб хоть через одну мог пролезть человек. Ничего не получилось, никакого пролома — только тут я признал свое полное поражение. Видно, уж такая мне выпала судьба — возвратиться в Гвиану.

Назад в Гвиану

Три дня спустя, 30 октября, в одиннадцать утра за нами явились двенадцать французских охранников в белом. Перед передачей каждого из нас надлежало проверить и идентифицировать. Они захватили с собой все измерения и записи, отпечатки пальцев, фотографии и прочее. После идентификации французский консул подписал документ для местного судьи — именно он должен был передать нас Франции. Все вокруг удивлялись, как дружественно обращались с нами охранники. Ни грубых слов, ни резкостей. Майор Бура, возглавлявший эскорт, лично осведомился о моем здоровье, взглянул на мои ноги и сказал, что на корабле обо мне позаботятся, там есть хороший врач.

Нас отвели вниз, в порт, и началось путешествие на старой посудине, малоприятное из-за удушающей жары и сидения дни и ночи напролет прикованным за ногу к напарнику, что напомнило мне о днях тулонского заключения. За время пути лишь один эпизод заслуживает упоминания. Мы должны были заправиться углем в Тринидаде, и когда оказались в гавани, английский офицер настоял, чтобы с нас сняли наручники — видимо, здесь запрещалось держать людей на борту корабля закованными в кандалы. Я воспользовался этой оказией, чтобы влепить пощечину английскому инспектору, в надежде, что меня арестуют и снимут с корабля. Но офицер сказал:
— Я не стану арестовывать вас и снимать на берег за весьма серьезное преступление, которое вы сейчас совершили. Считаю, вы наказаны гораздо хуже уже тем, что вас возвращают в Гвиану.

И вот наконец Марони и ее мутные воды. Мы находились на палубе. Тропическое солнце уже начинало палить землю, было девять утра. Я снова видел устье. Мы медленно продвигались вверх по реке, где когда-то я несся вниз по течению, подгоняемый отливом. Охранники явно радовались возвращению. Во время плавания море было неспокойно, и они были счастливы, что путешествие наконец окончено.

16 ноября 1934 года

На пристани — невероятное скопление народа. Чувствовалось, что люди сгорают от любопытства взглянуть на тех, кто не побоялся предпринять столь долгий и опасный путь. Я слышал обрывки разговоров:
— Вон этот, раненый, Папийон. А вон Клозио. А там, позади него, Матуретт,— и так далее.

В тюремном дворе возле своих бараков выстроились группами шестьсот заключенных. Около каждой группы — охранник. Первым я узнал Франсиса Сьерру. Он рыдал и не скрывал слез. Стоял он на подоконнике больницы и смотрел на меня. Чувствовалось, сострадание его искреннее. В центре двора мы остановились. Комендант взял мегафон:
— Этапники! Теперь вы поняли, что бежать бессмысленно! В любой стране вас арестуют и передадут французским властям. Никому вы не нужны! А что ждет этих пятерых? Суровый приговор — тюрьма-одиночка на острове Сен-Жозеф, а затем, на весь оставшийся срок — пожизненные каторжные работы. Вот и весь выигрыш от побега. Надеюсь, вы поняли, что к чему? Стража, отвести их в карцер!

Несколько минут спустя мы оказались в особой камере, в крыле отделения для особо опасных. Я сразу же пойросил заняться моими ногами — ступни распухли и были сплошь в синяках. Клозио сказал, что у него под гипсом жжет ногу. Мы снова пытались... А вдруг отправят в больницу? Тут вместе с охранником появился Сьерра.
— Вот вам и санитар! — сказал охранник.
— Ну как ты, Папи?
— Болею. Надо бы в больницу.
— Постараюсь устроить. Но после того, что вы здесь натворили, это будет почти невозможно. То же относится и к Клозио. — Он помассировал мне ноги и смазал чем-то, затем проверил гипс у Клозио и ушел.
— Нет, ничего не вышло, — сказал он мне назавтра, когда пришел делать массаж. — Может, хочешь попасть в большую камеру? Наручники там не снимают, но ты хоть по крайней мере не один. А быть одному, особенно в таком положении, паршиво.
— Верно.

Три дня спустя меня перенесли в большую камеру. Там сидело человек сорок, все они ждали военного трибунала. Одни обвинялись в краже, другие в грабеже, третьи — в поджоге, убийстве, попытке к побегу и даже каннибализме. С каждой стороны огромной деревянной платформы для спанья нас было по двадцать человек. И все прикованы к одному металлическому брусу длиной метров пятнадцать. В шесть вечера всех приковывали к этому брусу за левую ногу при помощи железного кольца, а в шесть утра кольца снимали, и весь день мы могли сидеть, играть в шашки, разговаривать и бродить по проходу, который называли аллеей. Так что скучать не приходилось. Ко мне подходили и поодиночке, и группами послушать историю нашего побега. И единогласно сходились на том, что надо быть психом, чтобы вот так, по своей доброй воле, бросить племя гуахира и таких замечательных жен, как Лали и Зарема.
— Ты только скажи, приятель, ну чего тебе там не хватало? — спросил один парижанин, выслушав мою историю. — Трамваев? Лифтов? Кино? Электричества? А может, тока высокого напряжения, который подводят к электрическому стулу? Может, ты хотел искупаться в фонтане на пляс Пигаль? Ты имел двух баб, одна лучше другой! Жил себе в чем мать родила на берегу океана среди таких же голых людей, жрать и пить — пожалуйста, охотиться тоже можно. Море, солнце, теплый песок, даже жемчужины в раковинах — все твое, только заикнись. И ты не придумал ничего лучшего, как бросить все это, — ради чего?! Чтобы перебегать улицу и смотреть, как бы тебя не задавила машина, платить ренту, платить портному, за электричество, телефонные счета... И работать как Карла на какого-нибудь босса, чтоб не сдохнуть с голоду? Нет, парень, я тебя не понимаю! Ты ж был в раю! А вернулся в ад, причем добровольно. Ну, ладно, как бы там ни было, а я тебе рад, поскольку ты наверняка попробуешь схилять еще раз. Можешь на нас рассчитывать, мы тебе поможем. Верно, ребята? Все согласны?

Все были согласны, и я их поблагодарил.
Тут были удивительно неординарные характеры, лихие парни, сразу видно. Поскольку жили мы на глазах друг у друга, то скрыть, что имеешь патрон, было практически невозможно. А ночью, когда все прикованы к одной железке, можно запросто убить кого угодно. Для этого всего лишь навсего надо подкупить надзирателя-араба, чтоб не замыкал намертво твоего кольца, а ночью в темноте встать, спокойненько сделать свое черное дело, снова улечься и запереть свое кольцо. Араб выступал здесь сообщником и всегда держал пасть на замке.

Вот уже три недели, как мы вернулись. Я начал понемногу ходить, ухватившись за железяку в аллее, которая разделяла спящих. На прошлой неделе на допросе встретился с тремя больничными охранниками, которых мы оглушили и разоружили во время побега. Они страшно злорадствовали, предвкушая, что в один прекрасный день, когда снова окажутся на дежурстве, мы попадем в их лапы. Ведь за наш побег их тоже здорово наказали — лишили полугодового отпуска в Европу и добавили еще год к сроку службы. Поэтому встреча наша оказалась далеко не дружественной. Пришлось на допросе рассказать об их угрозах, чтобы они были зафиксированы письменно. Араб оказался более великодушным, он просто пересказал все, как было, без преувеличений, не упомянув лишь о роли Матуретта. Кстати, следователь давил на нас со страшной силой, пытаясь выяснить, кто раздобыл нам лодку. Мы на этот счет бесконечно вешали ему лапшу на уши.

Он предупредил, что поскольку имело место нападение на охрану, он сделает все от него зависящее, чтобы мне и Клозио влепили по пять лет, а Матуретту — три.
— И раз тебя называют Папийон, — добавил он. — уж я тебе подрежу крылышки, можешь не сомневаться! В следующий раз не улетишь!
Похоже, он был прав, к моему сожалению.

До суда оставалось два месяца. Я страшно терзался из-за того, что не догадался сунуть отравленные стрелы в патрон. Будь они сейчас у меня, можно было бы предпринять еще одну, решающую попытку. С каждым днем я ходил все лучше и лучше. Каждый день меня навещал Франсис Сьерра, делал массаж и смазывал ступни касторовым маслом. Хорошо все же иметь надежного товарища!

Араб, съеденный муравьями

В этой большой камере было два человека, которые никогда ни с кем не разговаривали. Они держались рядом, перебрасывались словами только друг с другом, да и то шепотом. Как-то раз я угостил одного из них американской сигаретой из пачки, принесенной Сьеррой. Он поблагодарил и после паузы сказал:
— Что, Франсис Сьерра ваш друг?
— Да. Лучший друг из всех.
— Может, если дела станут совсем плохи, можно будет передать вам через него одну вещь?
— Какую вещь?
— Ну, мы, я и мой друг, решили, что если нас приговорят к гильотине, отдать вам наш патрон. Может, вам пригодится для побега. Лучше отдать Сьерре, а он передаст вам.
— Вы уверены, что получите смертный приговор?
— Да, наверняка. Шанс отвертеться равен почти нулю.
— Но если вас наверняка приговорят к казни, почему вы в общей камере?
— Видать, боятся, что мы покончим с собой в одиночке.
— Возможно. Что ж такое вы натворили?
— Отдали араба на съеденье муравьям. Это я говорю только потому, что у них, к несчастью, есть неопровержимые доказательства. Нас застукали.
— А где это произошло?
— На 42-м километре, в «Лагере Смерти». — Тут к нам подошел его товарищ, оказавшийся родом из Тулузы. Я и его угостил сигаретой. Он сел рядом.
— Мы ни с кем по этому поводу не советовались, — сказал тулузец.— Хотелось бы знать ваше мнение.
— Но я же ничего о вас не знаю. Откуда мне знать, правильно ли вы поступили, отдав живого человека, пусть даже араба, на съеденье муравьям? Я должен знать все.
— Ладно, расскажу, — ответил тулузец. — 42-й километр — это лесоповал. В сорока двух километрах от Сен-Лорана, в джунглях. Заключенный должен вырабатывать в день один кубометр твердого дерева. Вечером каждый должен стоять возле аккуратно уложенных в штабель поленьев. Приходят охранники, среди них есть и арабы, и проверяют, сколько сделал. Если работа принята, каждый кубометр метят красной, зеленой или желтой краской, смотря какой день недели. Короче, чтоб управиться, мы работали вместе. Но часто кубометра на человека не выходило. И тогда вечером они сажали в карцер и не давали есть, а назавтра ты снова от правлялся в джунгли на пустой желудок. И надо было выполнить дневную норму да еще недостающее за вчерашний день. От такой работы и подохнуть недолго.

И чем дальше, тем слабей мы становились и тем меньше вырабатывали. К тому же к нам приставили отдельного охранника, араба. Он приходил на вырубку, садился, свесив свой бычий член между ног, и всю дорогу нас оскорблял. Жрал и чавкал, нарочно облизываясь при этом, а ведь мы голодные... Короче, ад да и только. У нас было два патрона с четырьмя тысячами на каждого, приберегли на случай побега. И вот как-то мы решили подкупить этого араба. Но только хуже сделали. К счастью, он поверил, что у нас лишь один патрон. Тут была вот какая система: за пятьдесят франков он разрешил нам красть поленья из чужих куч, уже принятых накануне. Мы отбирали поленья, не меченные краской, и таким образом справлялись с нормой. Так ему удалось выкачать из нас две тысячи.

Но тут, раз мы начали справляться с нормой, араба от нас убрали. Мы были уверены — не донесет, ведь он выцыганил у нас столько денег, и пошли в лес искать принятые поленницы, ну, чтоб проделать тот же трюк. А он, оказывается, следил за нами и, прячась за деревьями, видел, как мы крадем поленья. И как выскочит!
— Ага! Воруете чужое дерево и не платите! А ну, гоните полтинник, не то донесу!
Но мы думали, он только пугает, и не дали. На следующий день та же история:
— Гоните деньги, не то в карцере сгною!

Короче, он явился с охраной. Это было ужасно, Папийон! Они нас раздели, отвели к поленницам, из которых мы брали, а потом заставили разобрать свои кучи и гоняли так без перерыва два дня. Мы работали без еды и питья. И когда валились с ног, араб хлестал нас бичом или бил ногами под ребра. Наконец, мы уже просто в лежку лежали на земле, и ни битье, ни крики не могли заставить нас подняться. И знаете, что он тогда сделал? Принес осиное гнездо, в таких живут красные осы. И обрушил его на нас. Боль была такая, что мы не только вскочили, но и забегали по лесу как безумные. Словами не передать, что это было! Имеешь представление, как жалит красная оса? А тут их было штук пятьдесят-шестьдесят, если не больше.

Потом десять дней мы сидели в карцере на хлебе и воде, нас оставили в покое. Мы втирали в ужаленные места мочу, три дня они страшно жгли и чесались — просто сил никаких не было! Я потерял левый глаз — в него меня ужалила, наверное, целая дюжина. Когда нас снова отправили на лесоповал, другие заключенные, жалея нас, решили помочь — стали делиться с нами поленьями. И мы начали вырабатывать норму. Мы много ели, понемногу поправлялись, и тут пришла нам идея отомстить арабу с помощью огненных мух. Просто как-то в лесу мы увидели их гнездо, огромное. Эти твари типа муравьев, только с крыльями, настоящие людоеды, способны сожрать целого оленя!

А араб так и шнырял вокруг, проверял работу. И вот однажды мы огрели его топорищем по голове и потащили к тому гнезду. Там раздели, привязали к пригнутому к земле дереву, руки и ноги связали толстыми веревками, какими увязывают поленницы. Потом нанесли ему по телу несколько ран топором. Набили рот травой, чтоб не орал, и стали ждать. Правда, мухи на него сразу не полезли, пришлось поворошить гнездо палкой. Ну, в общем, много времени не понадобилось... Через полчаса тысячи и тысячи этих тварей уже делали свое дело. Ты когда-нибудь видел мух-людоедов, Папийон? Так вот, эти были крошечные и красные как кровь. Они отрывают от тела микроскопические кусочки и тащат в гнездо. Да, мы здорово настрадались от этих ос, но только подумай, через какие муки прошел он, когда его съедали заживо тысячи и тысячи этих насекомых! Он умирал двое суток и еще полдня. Через сутки они выели ему глаза...

Признаю, мы отомстили жестоко. Но только вспомни, как он обошелся с нами! Это чудо, что мы вообще выжили!.. Араба, ясное дело, везде искали. Ну и другие арабы, и вся охрана сообразили, что без нас тут не обошлось.

Неподалеку в чаще мы вырыли яму — захоронить что от него осталось. Рыли несколько дней, понемногу. А его все искали. И вот однажды один охранник увидел, как мы копаем яму. И нам настал конец.

Утром, придя на место, мы увидели араба, он все еще был покрыт мухами, хотя превратился почти в скелет. И потащили его к яме (а мухи так и кусались, аж до крови!). Тут и явились трое арабов и еще два охранника. Они сидели в засаде, дожидаясь, когда мы начнем его хоронить.

Ну вот, собственно, и все. На суде мы твердили, что сначала убили его, а уж потом бросили мухам. Но медэкспер-тиза не обнаружила на теле смертельной раны — сказали, что его просто съели заживо. Так что надежды нет. Мы выбираем тебя своим наследником.
— Будем надеяться, что я так и не стану им, искренне вам говорю.

Мы закурили, и тут я прочитал в их глазах вопрос: «Ну и что ты на все это скажешь?»
— Вот что, братья, я вижу, вы хотите знать, что я думаю о вашем деле, просто, по-человечески. Один последний вопрос, который на мое мнение не повлияет: что думают об этом люди здесь, в камере, и почему вы с ними не разговариваете?
— Большинство думает: правильно сделали, что убили, но вот мухам отдавать не надо было. А говорить мы ни с кем не хотим, потому что однажды был шанс устроить бунт и побег, но они нас не поддержали.
— Ладно, ребята, я вам вот что скажу: вы правильно сделали, что отплатили ему за ваши мученья, этих ос, или как их там, прощать было нельзя. И если вас все-таки приговорят к гильотине, то в последнюю минуту думайте вот о чем, думайте из последних сил: «Мне отрубают голову, но с того момента, как меня привязали к этой штуке, и до падения ножа пройдет тридцать секунд. А его агония длилась шестьдесят часов. Так что, выходит, победа за мной!»

А что касается других ребят в камере, то не знаю, правывы или нет. Вы могли подумать, что именно этот день подходит для массового побега и бунта, а другие — иначе. Кроме того, в такой заварухе, как правило, кого-то убивают. Лично я считаю, что лишь четверым здесь грозит казнь — вам двоим и братьям Гравиль. Так что, друзья, все относительно.

Эти двое бедняг остались страшно довольны нашей беседой и вновь вернулись к жизни в полном молчании, нарушить которое решились лишь для разговора со мной.

Побег каннибалов

«Где моя деревянная нога? Они ее сожрали! Порцию студня из деревянной ноги, будьте любезны!» Или голос, имитирующий женский, нежный и просительный: «Пожалуйста, порцию хорошо пропеченного месье, шеф, только без перца, если можно!»

Ночью в темноте и тишине часто раздавались если не все три, то один из этих криков. Мы с Клозио не могли понять, кому они адресованы.

Сегодня я получил ключ к разгадке этой тайны. И дал мне его один из главных актеров этого представления, Ма-риус из Ла Сета, специалист по взлому сейфов. Когда он услышал, что я знаю его отца, Титина, то решился заговорить со мной. Я рассказал ему о своем побеге, а потом спросил:
— Ну а как у тебя все складывалось?
— О, у меня... В такую вляпался историю. Светит пять лет за побег. Я ведь участвовал, как здесь говорят, в побеге каннибалов. Слыхал, наверное: «Где моя деревянная нога, одну порцию студня» — и прочее? Так вот, это они дразнят братьев Гравиль.

Нас было шестеро. Бежали с 42-го километра. В побеге участвовали Деде и Жан Гравили, братья тридцати и тридцати пяти лет из Лиона, один неаполитанец из Марселя и я. И еще с нами был один тип на деревянной ноге из Анжера, а с ним паренек лет двадцати трех, вроде как его жена. Мы вышли по Марони к морю, но не справились с волнами, и нас прибило к берегам Голландской Гвианы.

Во время кораблекрушения мы лишились всего — еды, припасов. И снова оказались в джунглях, хорошо, хоть одежда на нас уцелела. Да, забыл сказать, там берега как такового нет, море заходит прямо в джунгли, продраться через которые почти невозможно.

Мы шли весь день и наконец добрались до более сухого места. Там разделились на три группы: Гравили, неаполитанец Джузеппе и я, и одноногий со своей «приятельницей». И направились в три разные стороны. Короче, через двенадцать дней Гравили и мы с Джузеппе встретились почти на том же самом месте, откуда ушли. Вокруг простирались болота, дороги через них найти не удалось. Мы страшно отощали — за тринадцать дней ни крошки еды, если не считать корешков каких-то растений. Просто с голоду подыхали, дошли до ручки. Было решено, что самые крепкие, Джузеппе и я, будут снова пробиваться к морю. Там мы должны как можно выше забраться на дерево и привязать к нему рубашку, чтобы нас заметили, а после сдаться береговой охране с голландской стороны. Передохнув немного, братья Гравили должны были попробовать разыскать остальных. Перед тем как разойтись, мы договорились, что каждый будет отмечать свой путь сломанными ветками. Однако через несколько часов Гравили повстречали лишь одноногого, без спутника.
— А где парнишка?
— Оставил там, позади. Идти больше не может.
— Ну и сука же ты! Разве можно оставлять!
— Сам виноват. Все тянул меня обратно, откуда пришли.

В этот момент Деде заметил на единственной его ноге ботинок парнишки.
— И ты бросил его одного, босого, в такой чащобе, чтобы забрать его ботинок? Поздравляю! К тому же и выглядишь ты вовсе неплохо... Не как мы, доходяги. Сразу видно, раздобыл пожрать.
— Ага. Нашел большую обезьяну, она ранена была.
— Повезло тебе.— С этими словами Деде встал, сжимая в ладони нож. Он успел заметить, что рюкзак одноногого чем-то плотно набит, и сообразил, что произошло. — А ну, открой мешок! Что у тебя там?

Тот развязал рюкзак, и мы увидели мясо.
— Что это?
— Кусок той обезьяны.
— Врешь, сука! Ты убил паренька, чтобы его сожрать!
— Да нет. Деде, нет, клянусь! Он был так измучен, что умер сам. И я отъел от него всего один кусочек... Вы уж меня простите...

Не успел он договорить, как в живот ему вонзился нож. Потом они обыскали его шмотки и нашли кожаную сумочку со спичками и огнивом. И разозлились еще больше, получалось, одноногий не поделился спичками перед уходом, как все остальные. Ну и, кроме того, что злые, они еще и голодные были, развели костер и стали жарить этого типа.

Джузеппе поспел к разгару трапезы. Его тоже пригласили отведать мяса, но он отказался. На берегу он наелся крабов и сырой рыбы. Поэтому он просто сидел и смотрел, как Гравили пропекают кусок мяса на углях и даже приспособили деревянную ногу вместо вертела. И в этот день, и на следующий он сидел и смотрел, как Гравили поедают человека, и замечал даже, какие куски: кожу, бедро, половинки задницы.

— А я, — продолжал Мариус, — я в это время был у моря. Наконец за мной пришел Джузеппе. Мы наловили полную шляпу крабов и мелкой рыбешки, пришли и стали жарить на костре, разведенном Гравилями, и видели на углях много кусков человеческого мяса.

Три дня спустя нас арестовала береговая охрана и передала тюремным властям в Сен-Лоране. Джузеппе не мог молчать, и вскоре все в камере знали о происшедшем, даже охрана знала. Вот... Эти Гравили — мерзкие типы, их все здесь ненавидят, поэтому и дразнят по ночам.

Нас обвинили в побеге, отягощенном каннибализмом. Хуже всего, что я могу защититься, только обвиняя других, а это невозможно. Потому что все, в том числе и Джузеппе, на допросах отрицают все. Твердят, что эти двое просто потерялись в джунглях. Вот такие дела, Папийон.
— Мне жаль тебя, брат. Жаль, что ты не можешь отмазаться.

Месяц спустя Джузеппе убили. Ночью, ударом ножа, прямо в сердце. Чьих это рук было дело, думаю, ясно.
Вот вам правдивая история о каннибалах, которые съели, зажарив на его собственной деревянной ноге, человека, который и сам съел парнишку, своего напарника и возлюбленного.

Приговор

В то утро, свежевыбритые и тщательно подстриженные, одетые в новую форму с красными полосками и туфли, мы ждали во дворе вызова в суд. Клозио сняли гипс недели две назад. Он ходил совершенно нормально, даже не хромал.

Заседание суда началось в понедельник. Сегодня суббота, утро — за пять дней они рассмотрели несколько дел. Так, например, разбирательство дела парней с огненными мухами заняло целый день. Обоих приговорили к гильотине. Я их больше никогда не видел. А братья Гравиль получили всего по четыре года — не было доказательств акта каннибализма. Их разбирательство заняло полдня. Другие убийцы получили по четыре-пять лет. Если смотреть в целом, то приговоры были скорее суровыми, но оправданными. Наше разбирательство началось в полвосьмого. Мы уже были в зале, когда появился майор в военно-полевой форме в сопровождении пожилого капитана сухопутных войск и лейтенанта.
— Дело Шарьера, Клозио и Матуретта!

Мы находились метрах в четырех от судей. У меня было время хорошенько разглядеть этого майора: лет сорока — сорока пяти, пустыня иссушила его лицо, волосы на висках серебрились, красивые черные глаза под густыми бровями открыто и прямо смотрели на всех. Настоящий солдат. Он испытующе глядел на нас, словно оценивая, мы встретились с ним взглядом, и я отвел глаза первым.

Капитан, представитель местной администрации, навалился на нас что есть мочи. Он квалифицировал нападение на охрану как преднамеренное убийство. Он назвал чудом тот факт, что араб не умер от причиненных ему тяжелейших побоев. И сделал еще одну ошибку, заявив, что такие заключенные, как мы, выносят мусор из избы и бесчестят свою страну больше, чем кто-либо. Короче, он потребовал сплюсовать два срока: по пять лет за покушение на убийство и три за побег — итого восемь. Это для меня и Клозио. Для Матуретта он попросил всего три года за побег, поскольку выяснилось, что он не принимал участия в покушении.

Я коротко поведал присутствующим о своей одиссее, после чего объявили первый перерыв на пятнадцать минут. Перед этим судья спросил:
— Я что-то не вижу ваших защитников. Где они?
— У нас их нет. Прошу вашего разрешения дать мне возможность самому защищать себя и своих товарищей.
— Разрешаю. Законом это не возбраняется.
— Благодарю вас.

Через четверть часа заседание возобновилось. Председательствующий сказал:
— Шарьер, суд разрешает вам вести свою защиту и защиту ваших друзей. Однако предупреждаю: в случае, если вы будете неуважительно выражаться в адрес администрации, мы вынудим вас замолчать. Вы имеете право защищаться, но должны при этом выбирать выражения. Можете начинать.
— Я прошу суд сразу же отвести обвинение в покушении на убийство. »Оно абсолютно неправдоподобно, и я объясню почему. В прошлом году мне исполнилось двадцать семь, Клозио — тридцать. Мы только что прибыли сюда из Франции и были крепкими и сильными. Мой рост метр семьдесят четыре, у Клозио — метр семьдесят пять. Мы нанесли удары арабу и охранникам железными ножками от кроватей. Ни один из них не был ранен сколь-нибудь серьезно. Мы не собирались причинять им вреда, действовали осторожно, с целью просто оглушить их. Именно это и произошло. Обвинитель забыл упомянуть, а возможно, просто не знал, что железные ножки были обернуты тряпками, чтобы не нанести тяжелых повреждений. Думаю, суд, состоящий из истинных солдат регулярной армии, вполне отдает себе отчет в том, что может натворить молодой крепкий человек, когда наносит удар по голове другому плашмя штыком. Так что представьте, что можно натворить железной ножкой от кровати. Я хотел бы также обратить внимание суда на то, что ни один из четверых атакованных не был отправлен в больницу.

Учитывая также, что мы приговорены к пожизненному заключению, побег считается преступлением менее серьезным, чем если бы его совершили люди с более короткими сроками заключения. В нашем возрасте крайне трудно переносить самую мысль о том, что нам никогда не вернуться к нормальной жизни. Я прошу снисхождения суда для всех троих.

Майор пошептался с двумя своими помощниками, затем стукнул молотком по столу.
— Подсудимые, встать!
Мы встали и замерли.

Председательствующий сказал:
— Трибунал отводит обвинение в покушении на убийство. Вы признаетесь виновными в побеге, тяжести второй степени. За это преступление трибунал приговаривает вас к двум годам тюремного заключения.

И тут мы все вместе хором сказали: — Спасибо вам, господин майор! А я добавил:
— Спасибо трибуналу.

Охранников, присутствующих на процессе, словно громом поразило. Мы вернулись в камеру, и все радовались и поздравляли нас. Искренне, без всякой злобы и зависти. Даже те, кто получил на полную катушку.
Пришел Сьерра и обнял меня. Он тоже был страшно рад.

Продолжение следует

Перевели с французского Е. Латий и Н. Рейн | Рисунки Ю. Семенова

Просмотров: 4999