Анри Шарьер. Папийон. Часть VII.

01 сентября 1992 года, 00:00

Папийон

Тетрадь пятая. Возвращение к цивилизации

Тюрьма в Санта-Марте

Мы миновали пограничные посты Ла Белы без происшествий. Долгий путь, пройденный с Антонио пешком, занял не более двух дней. Впрочем, опасность подстерегала не только у пограничных постов — до самой Рио-Хачи, откуда я бежал, тянулась стодвадцатикилометровая зона, полная всяких неприятных неожиданностей.

В каком-то заведении вроде харчевни, где можно выпить и перекусить, я впервые рискнул вступить в беседу с колумбийцем; правда, рядом сидел Зорилло. По его словам, я справился с этим вполне успешно, запинание помогло скрыть сильный акцент и нехватку слов.

Мы снова двинулись в путь в направлении Санта-Марты. Зорилло должен был с полдороги вернуться обратно в деревню.

При прощании мы решили, что лошадь он возьмет с собой. Ведь если ты владеешь лошадью, у тебя должен быть хоть какой-то адрес, принадлежность к той или иной деревне, и я не хотел рисковать, вступая, например, в такую беседу: «А вы знаете такого-то и такого-то? А как зовут мэра? Как поживает мадам X?»

Нет, уж лучше пойду пешком, и если повезет, воспользуюсь попутным грузовиком или автобусом, а от Санта-Марты — поездом. Я должен выглядеть странником в поисках работы, неважно какой.
Зорилло разменял для меня три золотые монеты по сто песо каждая. И дал мне тысячу песо. Добросовестно работающий человек получает здесь восемь-десять песо в день, так что мне хватит надолго.

Я проголосовал и влез в кузов грузовика. До Санта-Марты было километров сто двадцать. Грузовик ехал не то за козами, не то за ягнятами, я так и не понял.

Через каждые шесть-десять километров попадалась таверна. Водитель вышел у первой же и пригласил меня выпить чего-нибудь. Пригласил он, а платил я. И всякий раз он выпивал рюмок по пять-шесть крепкого напитка, а я — не больше одной.

Вскоре он был в стельку пьян. Он так накачался, что поехал не в том направлении, и грузовик, выехав на какую-то жутко грязную дорогу, застрял. Впрочем, колумбийца это ничуть не смутило. Он улегся в кузове, а мне предложил поспать в кабине. Я не знал, что и делать. До Санта-Марты еще километров сорок. Но с ним безопаснее, люди не будут приставать с расспросами. К тому же, несмотря на все остановки, на грузовике я доберусь быстрее, чем пешком.

Уже к утру я решил наконец поспать. Светало, было, должно быть, где-то около семи. По дороге ползла телега, влекомая парой лошадей. Грузовик не давал ей проехать. Поскольку я спал в кабине, они приняли меня за водителя и разбудили. Я бормотал что-то невнятное с видом человека, только что восставшего от глубокого сна и плохо соображающего, что происходит.

Тут проснулся и водитель и стал переругиваться с возницей. Мы предприняли несколько попыток вытащить грузовик из грязи, но он завяз по самую ось, тут уж ничего нельзя было поделать. В телеге сидели две монахини в черном, рядом с ними — три маленькие девочки. После долгих переговоров решено было вырубить несколько кустов на обочине, чтобы телега могла проехать частью по ней, частью — по дороге, минуя это гиблое место.

У водителя и возницы нашлись мачете — этот инструмент для рубки сахарного тростника имеет здесь каждый путешествующий,— и они вырубили все, что оказалось на пути. Я же укладывал ветки в грязь на дороге, выстилая самые глубокие места, чтобы телега не утонула. Одна из монахинь поблагодарила меня и спросила, куда я направляюсь.
— В Санта-Марту.
— Но это же совсем в другую сторону! Вам надо ехать назад, вместе с нами. Мы ведь почти до самой Санта-Марты, не доезжаем лишь километров восемь.

Отказаться было невозможно: это выглядело бы подозрительно. Я хотел сказать, что должен остаться и помочь водителю, но побоялся, что не справлюсь с таким сложным предложением, и поэтому ограничился только:
— Грасиас, грасиас!..

И вот я еду в телеге на одном сиденье с тремя маленькими девочками, а две монахини — рядом с возницей. Мы довольно быстро одолели те километров шесть, что завели грузовик в болото, выехали на хорошую дорогу, и лошади затрусили быстрей. Около полудня остановились возле харчевни перекусить. Девочки и возница уселись за один стол, я с монахинями — за соседний. Монахини оказались молодыми женщинами лет под тридцать, очень белокожими. Одна была испанкой, другая ирландкой. Очень мягко и осторожно ирландка начала расспрашивать меня.

— Вы ведь нездешний, верно?
— Да. Я из Барранкильи.
— Нет, вы не колумбиец. Волосы слишком светлые, а смуглость — от загара. Откуда едете?
— Из Рио-Хачи.
— А чем там занимались?
— Я электрик,
— Вот как? О, у меня есть друг, он работает в одной электрической компании. Его зовут Перес, он испанец. Вы его знаете?
— Да.
— Как приятно...

В конце трапезы они поднялись и отправились мыть руки. Потом ирландка вернулась уже одна. Взглянула на меня и заговорила вдруг по-французски:
— Я вас не выдам. Дело в том, что моя спутница уверяет, что видела ваше фото в газетах. Вы француз, бежавший из тюрьмы в Рио-Хаче, верно?
Отрицать было бессмысленно, и я сказал:
— Да, сестра. Но только умоляю, не выдавайте! Я вовсе не такой подлец и негодяй, как они там расписывают. Я верю в Бога и чту его законы.

Тут появилась монахиня-испанка. Ирландка заговорила с ней, и я уловил только слово «да». Последовал быстрый ответ, которого я тоже не понял. Они пребывали в некотором замешательстве, потом снова вместе направились в туалет. В их отсутствие я перебрал в уме тысячу вариантов. Может, бежать, пока их нет? Или остаться?.. Нет, результат будет тем же, как если бы они меня выдали. Все равно скоро поймают. В этих краях нет диких джунглей, а наблюдение за дорогами, ведущими в город, установить нетрудно. И я решил довериться судьбе, которая до сих пор была ко мне благосклонна.

Они вернулись, сияя улыбками, и ирландка спросила, как меня зовут.
— Энрике.
— Очень приятно, Энрике. Вы должны ехать с нами до монастыря. Он в восьми километрах от Санта-Марты. Бояться нечего, пока мы с вами в телеге, вы в безопасности. Только не произносите ни слова. Все будут думать, что вы наш работник из монастыря.
Сестры расплатились за еду. Я купил себе кремниевую зажигалку и двадцать пачек сигарет. И мы двинулись в путь.

За всю дорогу сестры ни разу не обратились ко мне, за что я им был крайне признателен. Возница не должен слышать, как плохо я говорю по-испански. К концу дня мы остановились возле большой харчевни. Там стоял автобус, и я прочитал название маршрута: «Рио-Хача — Санта-Марта». Меня так и подмывало влезть в этот автобус. Я подошел к ирландке и сказал, что собираюсь сесть в автобус.

— Но это очень опасно! — воскликнула она. — Ведь на подъезде к Санта-Марте минимум два полицейских поста, где пассажиров просят предъявить удостоверения личности. А в телеге, в компании с нами, этого можно не опасаться.

Я поблагодарил ее от всего сердца, и чувство тревоги, грызшее меня с самого начала нашего знакомства, улетучилось. Напротив, я начал считать эту встречу с монахинями удивительным везеньем.

Действительно, когда к ночи мы добрались до полицейского поста, тот самый автобус как раз досматривали. Я лежал в телеге, прикрыв лицо соломенной шляпой, и притворялся, что сплю. Рядом, положив мне голову на плечо, примостилась маленькая девочка, она действительно спала. Возница остановил телегу между автобусом и постом.
— Как поживаете? — спросила монахиня-испанка полицейского.
— Полный порядок, сестра.
— Рада слышать. Ну, едем, дети мои, — и мы медленно тронулись с места.
В десять вечера — второй пост, уже ярко освещенный. Подле него в два ряда выстроились самые разномастные машины.

Полицейские открывали багажники и заглядывали внутрь. Я видел, как одну женщину заставили выйти. Она нервно рылась в сумочке. Ее увели в помещение. Наверное, у нее не было удостоверения личности. Машины по очереди трогались с места. Стояли они очень плотно, проехать не было возможности, и приходилось ждать. Все, я пропал! Перед нами стоял большой автобус, битком набитый людьми. На крыше у него громоздились свертки, сумки и ящики — целая куча багажа, затянутого сеткой. Четверо полицейских заставили всех пассажиров выйти. У автобуса была только одна дверь — спереди. Через нее потянулась цепочка людей. У некоторых женщин на руках были младенцы. Слышались крики: «Седула, седула! (Удостоверение!)». И каждый показывал какую-то картонку с фотографией.

Но Зорилло не предупредил меня об этом! Если бы я знал, то постарался бы раздобыть липовое удостоверение. И я дал себе обещание: если благополучно миную этот пост, то за любые деньги постараюсь раздобыть себе «седулу» прежде, чем пробираться из Санта-Марты в Барранкилью — большой город на Атлантическом побережье, где, если верить справочнику, проживало двести пятьдесят тысяч жителей.

— Господи, ну и копаются же они с этим автобусом!
Ирландка обернулась:
— Спокойно, Энрике.
Я вдруг страшно на нее разозлился: а что, если услышит возница?

Наконец настал наш черед, и телега выехала на ярко освещенный пятачок перед зданием поста. Я решил сесть. Не дай Бог, еще подумают, что я притворяюсь спящим. И вот, привалившись спиной к заднему бортику, я сидел и смотрел монахиням в спины. Увидеть меня можно было только сбоку. К тому же шляпа надвинута достаточно низко. Но не слишком, чтоб не вызвать подозрений.

— Ну, как вы тут поживаете? — снова спросила испанка.
— Прекрасно, сестра. Что так поздно едете?
— Торопимся, так что уж не задерживайте нас!
— Езжайте с Богом, сестра!
— Спасибо вам, дети мои! Да хранит вас Бог!
— Аминь! — ответил полицейский.

И мы спокойно двинулись вперед, не подвергаясь никакому досмотру. Метров через сто монахини остановили телегу и скрылись в кустах на обочине. Я был так растроган, что, когда ирландка вернулась, сказал ей тихонько:
— Спасибо, сестра!
— Что вы, какие пустяки! Мы и сами струхнули, даже желудок расстроился.

Где-то к полуночи мы добрались до монастыря. Высокие стены, огромные ворота. Возница повел лошадей с телегой в сарай, девочек провели в дом. На ступеньках крыльца между моими монахинями и дежурной сестрой разгорелся какой-то жаркий спор. Ирландка объясняла, что не стоит будить мать-настоятельницу, чтобы просить позволить мне ночевать в монастыре. И тут я совершил ужасную ошибку, не сообразив, что надо тут же уходить в Санта-Марту, ведь до города каких-то километров восемь.
Эта ошибка стоила мне семи лет каторги.

В конце концов мать-настоятельницу все же разбудили, и она распорядилась предоставить мне келью на втором этаже. Из окна были видны огни города. Можно было различить и маяк, и цепочку огней, очерчивающую пристань. Огромное судно как раз входило в гавань.

Я заснул. Мне приснился жуткий сон. Лали у меня на глазах вспорола себе живот, и из него по кусочкам вышло наше дитя. Солнце стояло уже высоко, когда меня разбудил стук в дверь.
Наскоро умывшись и побрившись, я спустился вниз. Ирландка приветствовала меня слабой улыбкой.

— Доброе утро, Энрике. Как спалось, хорошо?
— Да, сестра.
— Прошу вас, пройдите в приемную матери-настоятельницы, она хочет вас видеть.

Мы вошли. За письменным столом сидела женщина лет пятидесяти, может, и старше, с очень строгим лицом. Черные глазки так и впились в меня.
— Говорите по-испански?
— Очень плохо.
— Что ж, тогда сестра переведет. Мне сказали, вы француз?
— Да, мать.
— Вы бежали из тюрьмы в Рио-Хаче?
— Да, мать.
— Когда?
— Месяцев семь назад.
— Где вы были все это время?
— С индейцами.
— Что?! С индейцами? Как это понимать? Ведь эти дикари никого не допускают на свою территорию. Ни один миссионер не сумел еще проникнуть к ним. Где вы были? Говорите правду!
— Я был у индейцев. И могу это доказать.
— Каким образом?
— А вот этими жемчужинами... — Полотняный мешочек был приколот изнутри к моей куртке. Я отцепил его и протянул ей. Она развязала бечевку, и из мешочка высыпалась целая пригоршня жемчуга.
— Сколько их здесь всего?
— Не знаю. Пятьсот, может, шестьсот. Около того.
— Это не доказательство. Может, вы где-то его украли.
— Чтобы рассеять ваши подозрения, я готов сидеть здесь до тех пор, пока вы не выясните, был ли где украден жемчуг или нет. Если вам того хочется, конечно. Деньги у меня есть, я в состоянии оплатить свое пребывание. И обещаю, что не буду покидать свою комнату без вашего разрешения. Она смотрела на меня пристально и жестко. Наверное, думала про себя: «А что, если ты сбежишь? Уж если из тюрьмы сбежал, отсюда-то не в пример легче».
— Я могу оставить мешочек у вас. Тут все мое состояние. Пусть оно будет в надежных руках.
— Что ж, хорошо. Но вам вовсе не обязательно все время сидеть в комнате. Можете выходить в сад, утром и днем, когда воспитанницы в церкви. Есть будете в кухне, вместе с прислугой.

Беседа несколько успокоила меня. Я уже поднимался к себе, когда ирландка позвала меня на кухню. Большая чашка кофе с молоком, очень свежий черный хлеб и масло. Монахиня наблюдала, как я завтракаю. Выглядела она обеспокоенной. Я сказал:
— Спасибо, сестра, за все, что вы для меня сделали.
— Я хотела бы сделать больше, но не могу. Ничего не могу, мой друг Анри,— и она торопливо вышла из кухни.

Я сидел у окна и смотрел на город, порт и море. Никак не удавалось избавиться от ощущения опасности. Я решил бежать в эту же ночь.
Днем надо спуститься во двор и посмотреть, можно ли перебраться через стену. В час дня в дверь раздался стук.
— Пожалуйте кушать, Энрике.
— Спасибо, иду.

Я сидел за столом на кухне и уже готовился приступить к блюду из мяса и вареного картофеля, как вдруг распахнулась дверь и вошли четверо полицейских с ружьями и офицер с револьвером.
— Не двигаться, иначе стреляю! — Он надел на меня наручники. Ирландка вскрикнула и упала в обморок. Две монахини, работавшие на кухне, еле успели подхватить ее.
— Идем! — скомандовал офицер. Они отвели меня в мою комнату. Там перетрясли мой узелок и тут же обнаружили три тысячи шестьсот песо золотом. Странно, но футляр со стрелами они при этом отложили в сторону, даже не поинтересовавшись, что в нем, наверное, приняв за пенал для карандашей.

Не скрывая торжествующей улыбки, офицер сунул монеты в карман. Мы вышли. Во дворе ждал старенький автомобиль.
Полицейские и я погрузились в эту развалюху, и она тронулась с места, управляемая шофером-негром, тоже в полицейской форме, с угольно-черным лицом. Я был совершенно подавлен и не пытался протестовать.

Приехали. Выбравшись из автомобиля, они провели меня прямо в кабинет. Начался допрос.
— Говорите по-испански?
— Нет.
— Позвать сапожника.

Через несколько минут появился маленький человечек в синем фартуке, с молотком в руках.
— Вы тот француз, что бежал из Рио-Хачи год назад?
— Нет.
— Лжете!
— Не лгу. Я не тот француз, что бежал из Рио-Хачи год назад.
— Снять с него наручники! Куртку и рубашку тоже! — Он взял со стола какую-то бумагу и заглянул в нее. Там были описаны все татуировки.— У вас не хватает мизинца на левой руке. Да, значит, это вы.
— Нет, не я, потому что я бежал не год, а всего семь месяцев назад.
— Это не имеет значения.
— Для вас, может, и не имеет, а для меня — очень даже имеет.
— С тобой все ясно. Ты — типичный убийца. Француз или колумбиец — неважно. Все вы, убийцы, одинаковы, все неисправимы. Я заместитель начальника тюрьмы и не вправе решать, как поступить с тобой. Пока посидишь со своими приятелями.
— Какими приятелями?
— Французами, которых ты приволок в Колумбию.

Меня привели в камеру с зарешеченными окнами, выходящими во двор. Там уже сидели мои друзья, все пятеро.
Мы обнялись.
— А я думал, ты давно на свободе, дружище! — воскликнул Клозио. Матуретт рыдал, как дитя, кем он, собственно, и являлся. Трое других тоже были взволнованы. Их вид придал мне силы.
— Ну, давай, рассказывай! — сказали они.
— Позже. Как вы?
— Мы тут уже три месяца торчим.
— Как обращаются, хорошо?
— Ни хорошо, ни плохо. Ждем отправки в Барранкилью, где нас должны передать французским властям.
— Вот свинья! Ну а как насчет того, чтобы бежать?
— Не успел и порога переступить, а уже думает о побеге.
— А что тут странного? Думаете, я так просто сдамся? Как тут с охраной?
— Днем не строго. А ночью к нам приставляют специальную охрану.
— Сколько их?
— Трое.
— Как твоя нога?
— Нормально, даже не хромает.
— Вы всегда под замком?
— Нет, выходим во двор, на солнышко. На два часа утром и три — днем.
— Ну а что колумбийские заключенные?
— Очень опасны. Есть воры еще похлеще, чем наши убийцы.

Днем после обеда меня снова вызвали на допрос. На этот раз уже присутствовал сам начальник тюрьмы. Сапожник тоже был на месте.
— Француз, ты бежал семь месяцев назад. Где ты был все это время?
— С индейцами племени гуахира.
— Будешь издеваться надо мной, накажу!
— Но это правда.
— Ни один белый еще не жил с индейцами. Только в этом году они убили двадцать пять человек из береговой охраны.
— Не из береговой охраны. Это были контрабандисты.
— Откуда ты знаешь?
— Я прожил с ними семь месяцев. Гуахира никогда не выходят за пределы своей территории.
— Ладно, может, оно и так... Но где ты спер эти три тысячи шестьсот песо?
— Они мои. Мне подарил их вождь горного племени по имени Хусто.
— Да как это может быть, чтобы индеец владел целым состоянием и вдруг отдал все тебе?
— Скажите, начальник, а вы слыхали, чтоб у кого-нибудь украли золотые монеты по сто песо?
— Не слышал. В сводках не было. Но мы еще проверим.
— Валяйте, проверяйте.
— Француз, ты совершил серьезное преступление, бежав из тюрьмы, и еще более серьезное, помогая бежать Антонио. Этого преступника следовало расстрелять за убийство нескольких солдат береговой охраны. Мы знаем, что тебя ищут французские власти, знаем и приговор — пожизненное заключение. Ты опасный убийца, и я не собираюсь держать тебя с остальными французами. Будешь сидеть в карцере до отправки в Барранкилью. А деньги, возможно, тебе отдадут, если выяснится, что грабежа не было.

Меня вывели из кабинета и повели по ступенькам вниз. Наконец мы достигли тускло освещенного коридора, в который слева и справа выходили клетки. Одну из них отворили и втолкнули меня внутрь. От скользкого земляного пола исходил запах гнили.

Тут же со всех сторон послышались оклики. В каждой из этих решетчатых камер сидело по двое-трое заключенных.
— Эй, француз! Тебя за что? Чего сделал? Ты знаешь, что это камеры смертников?
— Да заткнитесь вы! Дайте ему сказать!
— Да, я француз. Я здесь, потому что бежал из тюрьмы в Рио-Хаче, — они прекрасно понимали мой ломаный испанский.
— Слышь, француз! Там сзади в камере у тебя есть доска. Это чтоб лежать. Справа найдешь жестянку с водой. Смотри береги воду. Здесь дают ее мало и только утром, больше не допросишься. Слева ведро, параша. Накрой его курткой. Одеяла все равно не понадобится, тут жарища. Так что накрой, чтобы не воняло. Мы все закрываем параши своими тряпками.

Подойдя к решетке, я пытался разглядеть лица. И увидел только двоих, что напротив. Ноги один из них просунул в коридор. Это был очень светлокожий негр, красивый молодой парень. Сосед его был ярко выраженного испано-индейского типа. Негр предупредил, что при каждом приливе камеры заливает водой. Но бояться не надо, она никогда не поднимается выше пояса. Крыс, которые на меня при этом полезут, хватать руками не стоит — могут укусить. Я спросил:
— А сколько вы сами торчите в этой дыре?
— Два месяца.
— А остальные?
— Больше трех месяцев — никто. Если через три месяца не выпустят, тут точно подохнешь.
— Ну а есть кто-нибудь, кто продержался дольше?
— Есть. Восемь месяцев. Но долго уже не протянет. Последний месяц только на колени может встать. Один хороший прилив — и ему каюк.
— Да это просто страна дикарей и выродков!
— А я разве сказал, что не выродков? Правда, ваши цивилизованные не лучше, раз ты схлопотал пожизненное. Здесь, в Колумбии, у нас максимум двадцатка или казнь. Но чтоб пожизненное — никогда!
— А, везде хреново, один черт.
— И много ты народу ухлопал?
— Нет. Одного.
— Да быть не может! И чтоб за это влепили пожизненное!
— Честно тебе говорю.
— Да... Выходит, и у вас страна точно такая же, дикарская.
— Ладно, чего там спорить о странах. Полиция везде дерьмо, тут ты прав. Ну а сам-то за что попал?
— Убил одного. Потом его сына и жену.
— За что?
— Они отдали моего младшего братишку свинье, и та его сожрала.
— Боже милостивый! Быть не может!
— Братишка, ему было пять, бросал каждый день камни в ихнего мальчишку, ну и попал раз по голове.
— Все равно это не причина.
— Вот и я так сказал, когда узнал, что они с ним сотворили.
— А как ты узнал?
— Ну, исчез братишка... Не было три дня, а потом я нашел его сандалию в куче навоза. Покопался там и нашел еще белый носочек, весь в крови. Ну и сообразил. А баба созналась прежде, чем я ее прихлопнул. Я даже позволил им прочитать молитву перед смертью. Первым выстрелом перебил папаше ноги...
— И правильно сделал, что убил! Сколько тебе светит?
— Не больше двадцатки.
— А чего в карцере?
— Да врезал полицейскому здесь, он из их семьи. Потом его убрали. Нет его, слава Богу, больше тут, так что душа моя спокойна.

Дверь в коридор отворилась. Вошел охранник в сопровождении двух заключенных, которые несли на деревянных шестах деревянное же корыто. За их спинами вырисовывались еще два охранника с оружием. Они обходили камеры и опорожняли параши в корыто. Нестерпимая вонь наполнила помещение. Я кашлял и задыхался. Когда подошла моя очередь, парень, взявший парашу, уронил на пол маленький пакетик. Я быстро оттолкнул его ногой в темный угол. После их ухода я обнаружил в нем две пачки сигарет, зажигалку и записку на французском. Прикурив сразу две сигареты, я швырнул одну ребятам, что сидели напротив. Затем окликнул соседа и сунул ему в протянутую руку несколько сигарет, которые он тут же начал передавать остальным. Затем в тусклом коридорном свете попытался разобрать, что же написано в записке. Но света не хватало. Тогда я свернул в комок кусочек оберточной бумаги, поджег и успел прочитать следующее: «Не падай духом, Папийон. Положись на нас. Береги себя. Завтра пришлем бумагу и карандаш, чтобы ты мог писать. Мы с тобой до гроба». Как утешило и согрело меня это маленькое послание! Я больше не чувствовал себя одиноким. Мои друзья помнят обо мне, и я могу на них рассчитывать.

Все молчали и курили. При раздаче сигарет выяснилось, что здесь нас ровно девятнадцать человек. Итак, я снова на пути в преисподнюю. И в этой, похоже, завяз по горло. Ничего себе монахини-сестрички! Сестры дьявола, сучьи дочери! И все же вряд ли они выдали меня... А может, мать-настоятельница или возница? Да один черт, какая разница... Факт тот, что я сижу сейчас здесь.
Я сидел, покуривая, как вдруг начала подниматься вода. Она доходила уже почти до щиколоток. Я крикнул:
— Эй, черный! И долго эта вода будет стоять в камере?
— Зависит от прилива. Час, от силы — два.

Я слышал, как кричали другие заключенные: «Вода, вода!»
Она поднималась медленно-медленно. Полукровка и негр полезли на решетку. Ноги болтались в проходе, руками они обхватили прутья. В воде послышался писк — там болталась крыса, огромная, как кошка. Она тоже пыталась забраться на решетку. Я снял ботинок и, когда она подобралась поближе, изо всей силы запустил ей в голову. Крыса с писком бросилась в коридор.
— Что, начал охотиться, француз? — спросил негр. — Особо не надрывайся, всех не перебьешь. Лучше лезь на решетку, виси и не бери в голову.

Я последовал его совету. Но прутья больно впивались в ноги, и я понял, что долго так не продержаться. Тогда я скинул с параши куртку, положил ее на прутья и уселся. Так стало немного удобнее.

Самым отвратительным в этом наводнении были крысы, пиявки и крохотные водяные крабы. Мерзость! Прошло не меньше часа, прежде чем вода ушла, оставив на полу сантиметра на два скользкой грязи. Я надел ботинки, чтобы не запачкаться. Негр протянул мне тонкое полешко и посоветовал выталкивать им грязь в коридор, начиная от задней стенки. Ведь в камере спать. Я занимался этим добрых полчаса, позабыв обо всем и целиком сосредоточившись на борьбе с грязью. Воды не будет до следующего прилива, так что часов одиннадцать у меня есть. И тут в голове возникла одна довольно абсурдная мысль: «Видно, судьба тебе, Папийон, вечно зависеть от приливов! А ими правит луна, неважно, нравится тебе это или нет. Именно приливы и отливы помогли тебе тогда бежать по Марони. Именно благодаря приливу ты сумел покинуть Тринидад и Кюрасао. А тогда, в Рио-Хаче, именно недостаточно сильный прилив не позволил быстро убраться от берега... И вот судьба твоя снова вверена приливу...»

Я растянулся на доске в глубине камеры и выкурил сразу две или три сигареты так, чтобы никто не видел. Отдавая полено, я снова поделился с негром куревом, и он тоже потихоньку покуривал в темноте. Казалось, какое значение имеют все эти мелочи? Но для меня это не мелочи. Это доказывает, что даже мы, отбросы общества, сохранили еще остатки совести и деликатности и старались понапрасну не раздражать других.
Да, это совсем не Консьержери. Здесь можно вволю мечтать, не защищая глаз платком от ослепительно яркого света.

«Кто же все-таки, черт возьми, выдал меня? Что ж, когда-нибудь я узнаю. И это дорого обойдется мерзавцу. — Но тут я сказал себе: — Что городишь ерунду, Папийон! Жизнь сама накажет доносчиков. И если ты когда-нибудь вернешься сюда, то не для мести, а чтобы повидать Лали и За-рему и своих детей. Обрадовать их и порадоваться самому. Если и стоит возвращаться в это Богом забытое место, то только ради них и ради индейцев племени гуахира, которые оказали тебе честь, признав равным. Да, я все еще на пути в преисподнюю, но даже здесь, в этой черной дыре, я на пути к свободе! И этого у меня никак не отнять!»

Мне передали бумагу, карандаш и две пачки сигарет. Торчу в яме уже три дня, вернее, три ночи, потому что день здесь как ночь. Затягиваясь сигаретой, я восхищался солидарностью заключенных. Ведь колумбиец, передавший мне эту пачку, страшно рисковал. Застукай его кто, и он оказался бы тут же. Он наверняка знал об этом, но все равно согласился помочь, что говорит не только о его храбрости, но и благородстве духа. Я поджег клочок бумаги и прочитал: «Папийон, мы знаем, ты держишься молодцом! Браво! Черкни пару строк. Мы тоже ничего. Тебя приходила повидать какая-то монахиня. Говорила по-французски. Ее к нам не пустили. Но колумбиец успел шепнуть ей пару слов о том, что ты в карцере и все такое. И она сказала: «Я приду еще». Вот и все. С любовью, твои друзья».

Написать ответ было не просто. Однако я все же умудрился. «Спасибо за все. Я в порядке. Пишите французскому консулу. Может, что и выйдет, как знать. Пусть передачи и записки носит один и тот же. Если поймают, накажут только одного. Не прикасайтесь к кончикам стрел! Да здравствует побег!»

Побег из Санта-Марты

Лишь через двадцать восемь дней вышел я из этой омерзительной дыры, исключительно благодаря визиту в Санта-Марту бельгийского консула господина Клаузена. Негр по имени Паласио, вышедший из карцера через три недели после того, как я сел, передал через навещавшую его мать, что здесь томится бельгиец. Эта идея пришла ему в голову в воскресенье, когда он увидел, что бельгийский консул навестил одного бельгийского заключенного.
Начальник тюрьмы спросил:
— Что заставило вас, француза, обратиться к бельгийскому консулу?

Рядом с ним, с портфелем на коленях, сидел господин в белом, лет пятидесяти, со светлыми, почти белыми волосами и круглым розовым лицом. Я тут же сориентировался.
— Это вы говорите, что я француз. Да, я бежал из французской тюрьмы, но тем не менее я бельгиец!
— Ну вот, видите! — воскликнул розоволицый господин.
— Почему же вы сразу не сказали?
— А какое это имеет значение, если я не совершал на вашей территории ни одного серьезного преступления? Если не считать побега, что вполне естественно для каждого заключенного.
— Ладно! Будете сидеть со своими друзьями. Но, сеньор консул, предупреждаю, малейшая попытка к побегу, и он отправится туда, откуда сегодня пришел. Отведите его к парикмахеру! А потом в камеру, к его приятелям!
— Благодарю вас, господин консул, — сказал я по-французски. — И простите за беспокойство, которое я вам причинил.
— Господи, как вы, должно быть, настрадались в этом ужасном карцере! Идите скорей, пока этот мерзавец не передумал! Я приду навестить вас еще раз. До свиданья.

Парикмахера на месте не оказалось, и меня отвели к моим друзьям. Должно быть, я действительно выглядел ужасно, поскольку они не переставали расспрашивать меня:
— Ты ли это, Папийон? Это невозможно! Что эти свиньи с тобой сделали? Ты что, ослеп? Что у тебя с глазами? Почему все время моргаешь?
— Отвык от света. Здесь он слишком яркий. А глаза привыкли к темноте.— Я сел и уставился в темный угол.
— Ну и воняет же от тебя, просто немыслимо! Несет какой-то гнилью.

Я разделся, и они сложили мои вещи у двери. Руки, ноги, все тело было покрыто красными пятнами, словно от укусов клопов. Это меня изгрызли те маленькие крабы, что появлялись в карцере вместе с приливом. Я знал, что выгляжу мерзко и страшно, даже в зеркало смотреться не надо, чтоб убедиться в этом.

Клозио притащил мне чистую одежду. С помощью Мату-ретта я помылся, причем чем дольше терся черным мылом, тем больше грязи сходило. Наконец, намылившись и ополоснувшись раз семь, я почувствовал себя чистым. Минут за пять высох на солнце и оделся. Явился парикмахер. И тут же вознамерился обрить мне голову. Я воспротивился.
— Нет. Волосы просто подкоротить и побрить. Я заплачу.
— Сколько?
— Песо.
— Если постараетесь, дам два, — вставил Клозио.

Помытый, побритый, постриженный и одетый во все чистое, я чувствовал, что снова возвращаюсь к жизни.
Камера, где сидели мои приятели, казалась после карцера настоящим дворцом.
Дни и частично даже ночи были заполнены жратвой, питьем, игрой в карты и бесконечной болтовней по-испански между собой и колумбийскими охранниками и заключенными, чтобы лишний раз попрактиковаться в языке.

В воскресенье я снова говорил с бельгийским консулом и одним из бельгийских заключенных. Тот сидел за какие-то махинации с американской фирмой по экспорту бананов. Консул обещал сделать все возможное, чтобы помочь нам. Он даже заполнил какой-то бланк, где говорилось, что я родился в Брюсселе от бельгийских родителей. Я рассказал ему о монахинях и жемчуге. Но он оказался протестантом и мало общался с монахами, правда, немного знал епископа. Он отсоветовал мне настаивать на возвращении монет, слишком опасно. За сутки до нашей отправки в Барран-килью его должны были уведомить об этом.

— Вот тогда и будете в моем присутствии требовать их. Ведь там были свидетели, насколько я понял?
— Да.
— А сейчас не надо. Иначе снова засунут в карцер, а то еще и убьют. Это ведь целое состояние... Золотые стопесовые монеты стоят не триста, а пятьсот пятьдесят каждая. Так что не стоит искушать дьявола. Что же касается жемчуга, то не знаю, надо подумать.

Я спросил негра, не хочет ли он бежать со мной и как, по его мнению, это лучше организовать. Лицо его посерело от страха.
— Что вы, что вы, господин! Об этом даже нечего и думать! Тут только одну промашку дашь, и сразу крышка! Тебя ждет самая ужасная в мире смерть. Вы уже отведали, чем она пахнет. Погодите, пока не окажетесь в Барранкилье, например. Но здесь это самоубийство. Так что уж сидите тихо. К чему рисковать?
— Да, но зато здесь это несложно. Стена низенькая.
— Полегче, парень, полегче! И на меня не рассчитывайте. Ни бежать, ни помогать не буду. Даже говорить об этом не хочу, — И он, весь дрожа от страха, повторял: — Все вы, французы, ненормальные! Психи прямо, думают, что могут бежать из Санта-Марты!

Днем я часто наблюдал за колумбийскими заключенными, попавшими сюда явно не зазря. Почти у всех были физиономии убийц. Правда, чувствовалось, что их здесь здорово укротили. Страх еще раз оказаться в карцере совершенно парализовал их. Дней пять назад из карцера вышел один парень, очень здоровый, высокий, на голову выше меня, по прозвищу Кайман. Говорили, что он очень опасен. Прогулявшись с ним по двору раза два-три, я спросил:
— Кайман, хочешь бежать со мной?
Он взглянул на меня, словно на самого дьявола, и ответил:
— Чтобы попасть туда, откуда мы с тобой только что выбрались? Нет уж, спасибо. Скорее родную маму придушу, чем снова туда.

Это была моя последняя попытка. Больше о побеге я решил не говорить ни с кем.
Сегодня встретил начальника тюрьмы. Он приостановился и спросил:
— Как поживаете?
— Неплохо. Но было б еще лучше, если б удалось вернуть золотые монеты.
— К чему они вам?
— Я мог бы нанять адвоката.
— Идемте.— И он отвел меня в свой кабинет. Мы были одни. Он угостил меня сигарой.
— Сознайтесь, вы хотите продать свои монеты? Все двадцать шесть?
— Не двадцать шесть, а тридцать шесть.
— Ах, ну да, да... И нанять адвоката? Но ведь об этих монетах знаем только мы двое...
— Нет. Еще сержант и те пятеро, что присутствовали при моем аресте. И ваш заместитель, который принял их у меня и передал вам. Ну, еще консул...
— Да... Хорошо. Может, это и к лучшему, что знают так много людей. Тогда можно действовать открыто. А знаете, что я оказал вам огромную услугу? Держал рот на замке и не передал запрос в полицию, выяснить, не пропали ли у кого золотые монеты...
— Но вы же обязаны были это сделать!
— Да, обязан. Но это не в ваших интересах.
— Спасибо, начальник.
— Хотите, я продам их для вас?
— За сколько?
— За триста штуку. Ты ведь продавал по такой цене раньше? А мне отстегнешь за услугу по сотне за каждую. Идет?
— Нет. Отдадите мне все. И я заплачу не по сто, а по двести.
— Француз, а я смотрю, ты парень не промах. А что я? Всего лишь простой и бедный колумбийский офицер. Доверчивый человек, не хитрый... А ты умен, даже слишком умен, как я посмотрю...
— Ладно. Так как, договорились?
— Пошлю завтра за покупателем. Он придет ко мне в контору, глянет на монеты, тогда и поделим фифти-фифти. Только так, иначе отправлю тебя в Барранкилью вместе с монетами, а то и попридержу их и заведу дело.
— Нет. Вот мое последнее слово: пусть этот человек приходит сюда глянуть на монеты, а все, что сверх трехсот, — твое.
— Ладно, договорились. Но на кой тебе такая куча денег?
— Во время сделки будет присутствовать бельгийский консул. Передам ему деньги, пусть наймет адвоката.
— Не пойдет, мне свидетели ни к чему.
— А чего тут бояться? Я подпишу бумагу, где будет сказано, что вы возвращаете мне тридцать шесть монет. Соглашайся. Если все пройдет нормально, устрою тебе еще одну выгодную сделку.
— Какую?
— Увидишь. Не хуже этой. И вот тогда мы уже сыграем фифти-фифти.
— Нет, ну правда, какую?
— Ладно, ближе к делу. Расскажу завтра в пять, когда мои деньги будут у консула.

На следующий день с самого утра все завертелось. В девять за мной прислали. В кабинете начальника уже ждал какой-то господин лет под шестьдесят, в легком светлосером костюме и сером же галстуке. Галстук был заколот булавкой, в которой переливалась огромная серебристо-голубая жемчужина. Сразу видно, что этот худенький, сухопарый господин обладает отменным вкусом.
— Доброе утро, месье.
— Вы говорите по-французски?
— Да, месье. Я из Ливана. Мне сказали, у вас имеются золотые монеты по сто песо каждая. Это меня интересует. По пятьсот за штуку пойдет?
— Нет. Шестьсот пятьдесят.
— Вас, видно, дезинформировали, месье. Потолочная цена — пятьсот пятьдесят.
— Слушайте, слишком много разговоров! Давайте по шестьсот.
— Нет, пятьсот пятьдесят.

Короче, мы сошлись на пятистах восьмидесяти. Сделка состоялась.
— Так. Ну и на чем вы там сговорились?
— Сделка сделана, начальник. По пятьсот восемьдесят за штуку. Деньги будут после обеда.

Делец ушел. Начальник встал и обратился ко мне:
— Что ж, замечательно. И сколько мне светит?
— По двести пятьдесят за каждую. Вы же хотели сотню. А я даю в два с половиной раза больше.

Он улыбнулся и спросил:
— Ну а вторая сделка?..
— Прежде устройте так, чтобы к обеду здесь был консул. Когда он получит деньги и уйдет, я расскажу о второй сделке.
— Так, значит, это не вранье?
— Конечно, нет. Даю слово.
— Ладно, поверим.

В два ливанец и консул были в тюрьме. Делец передал мне двадцать тысяч восемьсот восемьдесят песо. Я отдал двенадцать тысяч шестьсот консулу и восемь двести восемьдесят — начальнику. Затем подписал документ, где говорилось, что начальник вернул мне все мои золотые монеты. Оставшись с ним наедине, я рассказал о матери-настоятельнице.
— И сколько там было жемчужин?
— Штук пятьсот-шестьсот.
— Ну и бандитка же эта мать-настоятельница! Она должна была или вернуть их тебе, или передать в полицию. Придется на нее донести.
— Нет уж. Ступайте лучше к ней и передайте письмо. На французском. Но перед тем, как передать, попросите, чтоб пришла монахиня-ирландка.
— Понял. Только ирландка может прочитать письмо и перевести ей. Прекрасно. Я еду.
— Подождите! Надо еще написать письмо.
— Ах, ну да! Хосе! — крикнул он в полуоткрытую дверь. — Приготовь машину с двумя охранниками.

Я сел за стол и на тюремном бланке написал:
«Госпожа настоятельница, а также милая монахиня-ирландка, которая возьмет на себя любезность перевести вам это письмо!
Когда Господь привел меня в ваш дом, где я рассчитывал получить убежище, оказываемое каждому гонимому в традициях христианства, я вручил вам мешочек жемчужин, принадлежащих мне, как жест, могущий убедить вас, что я не способен воровать под крышей дома, являющегося приютом Господним. Некое низкое и подлое существо решилось донести на меня в полицию, которая не замедлила явиться и арестовать меня под крышей вашего дома. Я убежден, что эта низкая душонка не может принадлежать ни одному из обитателей вашего монастыря. Не могу сказать вам, что прощаю это подлое создание, мужчину или женщину, это было бы ложью. Напротив, верю, что Бог или один из его святых безжалостно накажет его за столь отвратительный поступок. Умоляю вас, госпожа настоятельница, передать мой жемчуг начальнику тюрьмы Цезарио, уверен, он с той же честностью передаст его мне. Данное письмо тому порукой.
Ваш» и т.д.

Монастырь находился в восьми километрах от Санта-Марты, поэтому уже через полтора часа начальник вернулся и тут же послал за мной.
— Ну, вот и мы! Прошу, пересчитайте!

Я пересчитал. Я мог, конечно, и не заметить пропажи, поскольку не знал, сколько их было с самого начала. Впрочем, все равно надо было знать, сколько их теперь, чтоб не прилипло к лапам этого разбойника. Пятьсот семьдесят две.
— Все правильно?
— Да.
— Ни одной не пропало?
— Нет. Расскажите, как все было.
— Когда я приехал в монастырь, настоятельница как раз была во дворе. Я посредине, по бокам двое полицейских, подхожу и говорю: «Госпожа, я должен переговорить с ирландкой-монахиней! В вашем присутствии, а о чем, я думаю, вы догадываетесь».
— Ну и?..
— Монахиня прямо аж задрожала как листик, когда читала письмо настоятельнице, а та ничего не сказала, только опустила голову, открыла ящик и говорит мне: «Вот тот мешочек и жемчужины, все в целости. Пусть Бог простит того человека, который донес на него. Передайте, пусть молится за него». Вот так оно было, — закончил начальник, ухмыляясь.
— Так когда будем продавать жемчуг?
— Завтра. Я не спрашиваю, откуда он у тебя. Я знаю, что ты — опасный убийца, но знаю и то, что ты человек слова и не способен хитрить. Вот тут ветчина, вино, французский батон. Возьми и выпей со своими друзьями за этот памятный день!
— Доброй ночи!

Я вернулся в камеру с двумя литровыми бутылками кьянти, трехкилограммовым куском ветчины и четырьмя длинными французскими батонами. Настоящее пиршество! Ветчина, вино и хлеб исчезли удивительно быстро.
На следующий день явился ливанец.
— Все очень сложно, — сказал он. — Прежде всего надо рассортировать жемчужины по размеру, затем по цвету и уже потом по форме — на круглые и неровные.

Помимо этого, он сообщил, что должен привезти одного потенциального покупателя, который лучше разбирается в жемчуге, чем он. Через четыре дня сделка состоялась. Он уплатил мне тридцать тысяч песо. В последний момент я вынул из кучки одну розовую и две черные жемчужины в подарок жене консула. Дельцы сразу же заявили, что только эти три жемчужины стоят пять тысяч, но я тем не менее не отдал их.

С большим трудом удалось уговорить бельгийского консула принять подарок. Впрочем, он с удовольствием согласился сохранить для меня пятнадцать тысяч песо. Итак, я стал обладателем двадцати семи тысяч. Теперь предстояла третья сделка.

Но как и с чего начать? В Колумбии хороший рабочий получает где-то восемь-десять песо в день. Двадцать семь тысяч — сумма немалая. Надо ковать железо, пока горячо. Начальник тюрьмы уже получил двадцать три, добавить к ним еще и эту сумму — это будет целых пятьдесят тысяч.
— Господин начальник, сколько вам надо вложить денег в дело, чтобы жить лучше, чем сейчас?
— Ну, зависит от дела... Тысяч сорок пять — шестьдесят наличными.
— Так, допустим, вы вложили эту сумму. И сколько получите? В три раза больше, в четыре?
— Больше. В пять-шесть раз больше, чем вложил.
— Тогда почему бы вам не стать бизнесменом?
— Капитала не хватает. Надо раза в два больше.
— Знаете, начальник, я могу предложить третью сделку.
— Ладно, не валяй дурака.
— Я не валяю. Я серьезно. Хотите двадцать семь тысяч? Они ваши, если вы согласны, конечно.
— А что надо, чтоб их получить?
— Отпустить меня.
— Послушай, француз, я знаю, ты мне не доверяешь. Но вот что я тебе скажу. Нищета мне теперь не грозит, я могу купить дом, отправить своих детишек в платную школу, и все это благодаря тебе. Так что я — твой друг. И не хочу тебя грабить. Здесь я ничего не могу для тебя сделать, даже за целое состояние. Я не могу организовать твой побег даже с минимальным шансом на успех.
— А что, если я докажу, что ты не прав?
— Что ж, посмотрим. Но только сперва надо все хорошенько обдумать.
— Начальник, у тебя есть какой-нибудь знакомый рыбак?
— Есть.
— Смог бы он вывести меня в море и продать лодку?
— Не знаю.
— А сколько приблизительно стоит лодка?
— Две тысячи.
— Ну а допустим, я дам ему семь, а тебе двадцать? Пойдет?
— Француз, мне и десяти хватит. Себе ты тоже должен что-нибудь оставить.
— Тогда иди и договаривайся.
— Отправишься один?
— Нет.
— Сколько вас будет?
— Трое.
— Ладно, поговорю сперва с рыбаком.

Во дворе я рассказал все Клозио и Матуретту. Они согласились бежать, добавив, что во всем целиком полагаются на меня. Но были у меня здесь и другие товарищи.

Девять вечера. Мы только что закончили партию в домино. Я попросил принести шесть горячих кофе.
— Друзья, хочу вам сказать кое-что. Я снова собираюсь бежать. К несчастью, могу взять с собой только двоих. Естественно, это будут Клозио и Матуретт, с которыми я бежал с каторги. Если кто из вас против, пусть скажет.
— Нет! — ответил Бретонец. — Все честно, с какой стороны ни глянь. Во-первых, бежали с каторги вместе. И ни за что бы не оказались в этой дыре, если б нам не взбрело высадиться в Колумбии. Но все равно, спасибо за то, что спросил, Папийон. Надеюсь, тебе удастся твоя попытка. Потому как если нет — то это верная смерть, причем из самых скверных.
— Мы это знаем! — подтвердили Клозио и Матуретт.

Днем я встречался с начальником. С другом-рыбаком все
оказалось в порядке. Он только спрашивал, что нам нужно взять с собой.
— Пятидесятилитровый бочонок с питьевой водой, двадцать пять килограммов маисовой муки и литров шесть масла, вот и все.
— Ничего себе! — воскликнул начальник. — И с этим вы собираетесь выходить в открытое море?
— Да.
— Смелые вы ребята, очень смелые... Ну, так какой у вас план?
— Уйду я ночью и не в твое дежурство. С завтрашнего дня вы должны снять одного ночного часового. Через три дня — еще одного. Когда останется только один, надо установить напротив двери в камеру сторожевую будку. В первую же дождливую ночь охранник укроется в ней, а я уйду через окно. Что же касается фонарей, освещающих стену, то тут придется устроить короткое замыкание. Вот и все, что от тебя требуется. Ну а рыбаку передай — лодка должна быть на цепи с замком, который бы открылся при первом моем прикосновении, чтоб не пришлось с ним возиться и терять время. Паруса должны быть подняты и весла наготове.
— Но там же есть моторчик,— сказал начальник.
— Вот как! Тем лучше. Пусть потихоньку работает, разогревается. А сам рыбак зайдет в ближайшее кафе выпить чего-нибудь. Увидит нас, пусть идет к лодке и стоит возле нее в черном дождевике.
— Ну а как насчет денег?
— Я разрежу купюры, двадцать тысяч, пополам. Аванс в семь тысяч рыбаку заплачу. Тебе даю половинки от купюр вперед, а один француз, что останется здесь, я позднее скажу, кто, потом передаст вторую половину купюр.
— Выходит, ты мне не доверяешь? Прискорбно!
— Нет, не то чтобы не доверяю. Но может не получиться с коротким замыканием, и тогда я платить не буду. Потому что под током выбраться нельзя.
— Ладно, договорились.

Все было готово. Через начальника я передал рыбаку деньги. Последние пять дней на ночном дежурстве не было ни одного охранника. Будка стояла на месте, и мы ждали только дождя, а он все не шел. Прут на оконной решетке был перепилен пилками, которые дал начальник, а распил хорошо замаскирован, мало того — его полностью прикрывала клетка с попугаем, который уже научился говорить по-французски слово «дерьмо». Мы были словно на иголках. Начальник уже получил половинки банкнот. А дождь все не шел. Ни единой капли: в это время года они бывают здесь чрезвычайно редко. Малейшее облачко, замеченное сквозь решетку окна, вселяло надежду. Но ничего не происходило. Одно только это могло уже свести с ума.

Вот уже шестнадцать дней, как все готово к побегу. Шестнадцать дней и ночей ожидания с бьющимся сердцем. Как-то в воскресенье утром начальник сам явился во двор за мной. Провел в кабинет и там протянул пачку разрезанных банкнот и три тысячи песо целыми купюрами.
— В чем дело?
— Француз, друг мой, у тебя последняя ночь, только эта. Завтра в шесть утра вас отправляют в Барранкилью. Эти три тысячи — остаток того, что ты дал рыбаку, остальное он потратил. Если господь пошлет дождь сегодня ночью — он будет ждать, где договорились. Тогда отдашь ему деньги.
Я тебе верю. Верю, что не подведешь.
Дождя так и не было.

Продолжение следует

Перевели с французского Е. Латий и Н. Рейн | Рисунки Ю. Семенова

Просмотров: 4471