Вокруг света по меридиану. Часть III

01 сентября 1992 года, 00:00

Вокруг света по меридиану

Окончание. Начало в № 7,8/92

Аляска. Гонка со временем

Июнь — июль 1981 года

Брин начал путешествие в моей лодке, однако, когда нас осталось двое, мне стало трудно управлять ею и одновременно работать с компасом. Я подрулил поближе к Чарли, и Брин перебрался в его лодку. Он так описал следующие затем несколько минут:

«Гребни волн рассыпались над нами, сильно ударяя в корму. Часто нас накрывало с головой, и я лишь гадал, хватит ли нам запаса плавучести. Я испытывал странные ощущения. А когда мы увидели, как море швыряет лодку Рэна, как она исчезает в трехметровых провалах между волн, то получили полное представление о том, насколько уязвимы были сами. Я повернулся к Чарли, и... ужас сковал меня — его тело, как мне показалось в этот миг, висело в воздухе. В следующую секунду гребнем волны его перебросило через меня. Лодка опрокинулась, но мне удалось вытянуть ноги из-под гребного вала и оттолкнуться как можно дальше от винта. Корпус лодки шлепнулся о воду рядом со мной».

Я находился в стороне от Чарли и Брина и начал подозревать, что все это — результат налетевшего шквала. Яростный всплеск волн мог быть вызван и строением морского дна в этом месте. Но скорее всего причин было несколько, и действовали они в комплексе: сильное течение в Юконе после продолжительных дождей и таяния снегов, неровное дно отмелей и восточное течение в Беринговом море, натыкающееся на них.

Волна, насыщенная речными отложениями, разбилась о мою лодку, налетев сзади. Другая хлынула через борт. Не видно было ничего, кроме пены и брызг. Я протер глаза, которые жгла попавшая в них соль, и, когда оказался на вершине очередного вала, оглянулся. Мелькнуло что-то оранжевое, но тут же все пропало. Меня швырнуло в очередной провал между бороздами волн. В следующий раз взлет длился несколько дольше, и я успел разглядеть, что творится у меня за кормой. Среди хаоса волн метрах в 500 плавала вверх днищем лодка Чарли. Ее экипаж исчез.

Повернуть лодку назад мне удалось далеко не сразу. Секрет выживания в этих бесноватых волнах на мелководье заключается в том, чтобы постоянно быть начеку и править строго на очередной бурун. Я вспомнил, как пульсируют огромные воронки и винтообразные раструбы водоворотов на порогах и шиверах пройденных мною рек. На таких же лодках мы выдержали самые серьезные испытания на реках Британской Колумбии. Главное — выбрать правильное направление и удержать равновесие. Рядом пронесло еще одну большую волну, я быстро переложил руль на другой борт, и моя игрушечная лодчонка развернулась на 180 градусов, чтобы отразить очередное нападение.

Теперь ветер был скорее встречный, чем попутный, и это давало мне некоторую надежду на безопасность дальнейшего продвижения. При каждом новом взлете на гребень волны я замечал, что медленно, но приближаюсь к опрокинутой лодке. Во рту у меня пересохло от страха: я все еще не видел своих товарищей. Наконец я заметил одетого в оранжевое Чарли, который с трудом вползал в лодку. В свое время я попросил изготовителей лодки сделать специальные спасательные рукоятки по корпусу на случай подобного происшествия, и они эту просьбу выполнили, однако в промокших рукавицах ухватиться за них было нелегко. Вскоре я увидел, как Чарли тащит из воды Брина за капюшон его куртки, и вздохнул с облегчением.

Очередная волна подкинула меня к ним, наверное, слишком близко, потому что мой винт вспенил воду рядом с резиновым корпусом лодки Чарли. Нужно быть повнимательней. Расстегнув на своей лодке брезент, закрывавший груз, я стал вышвыривать канистры с топливом за борт. Выбросив шесть из них и облегчив благодаря этому лодку на 140 килограммов, я почувствовал, что она стала лучше слушаться руля. Однако, поскольку я орудовал одной рукой, а другой мне приходилось постоянно держать румпель, на разгрузку ушло немало времени. Мои товарищи уже посинели от холода. Вцепившись в спасательные рукоятки, они пытались вернуть лодку в нормальное положение. Это никак не получалось.

Я свернул кольцом спасательный конец и попытался подойти к ним бортом. Оба суденышка отчаянно прыгали на волнах. Меня дважды чуть было не перебросило через Брина и Чарли, но я все-таки швырнул им конец.
— Поймал! — заорал Чарли. — Дай слабину, пока я закреплю.

Когда обе лодки были надежно скреплены, я поставил мотор в нейтральное положение и перепрыгнул к Брину и Чарли. Вместе мы стали раскачивать суденышко, чтобы выпрямить его, но оно не слушалось, и снова стена воды обрушилась на нас и вырвала швартовый конец из гнезда крепления на лодке Чарли. Моя лодка, оказавшись предоставленной только волнам, стала быстро удаляться от нас. Ошарашенный, едва переводя дыхание, я, открыв рот, наблюдал за ней.

Голос Чарли вернул меня к действительности: «До чего же здесь пакостное место для того, чтобы утонуть!» Он собирался спрыгнуть с нашего крошечного островка безопасности.

Словно очнувшись ото сна, я что есть силы прыгнул к своей лодке, которая была теперь метрах в двадцати от нас. Но каждая новая волна отгоняла ее теперь все дальше и дальше. Спасательный костюм сильно стеснял мои движения. Я ощутил тревожную внутреннюю пустоту и был почти на грани отчаяния... Еще одно, почти невероятное усилие — и я оказался рядом со своей лодкой, чуть в стороне от работающего винта. Забравшись на борт, я приготовил второй конец.

Нам все-таки повезло: наступило нечто вроде затишья, которое длилось не больше минуты, но этого было достаточно для того, чтобы Чарли закрепил конец на одном борту. Оставшись в своей лодке, я дал полный назад, пока эластичный конец не натянулся. Чарли и Брин выгнули спины — и при следующем взлете на гребень их лодка с громким хлопком стала на ровный киль.

Разумеется, подвесной мотор Чарли наотрез отказался запускаться, поэтому я приготовил конец подлинней и стал буксировать их лодку. Если бы что-то случилось в этот момент с моей лодкой, мы погибли бы наверняка. На лодке Чарли был запасной мотор, который удержался на месте, хотя и искупался в воде. Мы надеялись, что вода все же не попала внутрь его, но надежда эта, откровенно говоря, была весьма призрачной.

Один мотор все же продолжал работать, и мы по-черепашьи вернулись на корабль «Бенджи Би» — в нашу единственную надежную гавань. С подветренного борта волнение было не очень сильным, и вскоре матросы выловили нас и втащили на борт. Мы снова встретились с друзьями, которые всего три часа назад махали руками, провожая нас в путь, чтобы встретиться с нами года через три.

...Когда моторы отремонтировали, мы отплыли из Русской Миссии ненастным утром. С удивлением я отметил, что на Юконе совсем не было лодок и вообще незаметно каких-либо признаков жизни. Это было особенно странно потому, что шел лосось, а время его путины — единственный здесь шанс заработать кругленькую сумму.

Я перенес не один шок в то утро и принял приличное количество воды в свою алюминиевую посудину. Надувные лодки могли позволить себе беззаботно наполниться до краев и все же высоко торчать из воды, а в моей лодчонке от любого лишнего груза приходилось освобождаться немедленно. Но это было возможно только на большой скорости, когда задирался нос, и можно было вытащить неуклюжую деревянную затычку в корме. Если забыть о ней после осушения и оставить открытой дыру, лодка наполнялась водой почти мгновенно, если снизить скорость — лодка тут же прекращала глиссировать и вставала на ровный киль. Стоило потерять пробку, и плавание становилось рискованным.

До самого полудня несколько необычное состояние реки вызывало во мне смутные подозрения, но это еще не было ощущением тревоги. Потом я заметил облако пыли в небе выше по течению реки, но, когда мы достигли того места, там ничего не оказалось. «Наверное, оптический обман», — подумал я.

Не доходя двадцати пяти километров до Холи Кросса, мы вошли в узкую долину, густо поросшую лесом по обоим берегам реки, и пыльное облако предстало перед нами снова. На краю долины, на берегу реки, гнездилась эскимосская рыбачья деревушка, и все лодки там были вытащены далеко на галечный берег. Двое мужчин наблюдали за нами, когда мы проходили мимо. Я помахал им рукой, они не ответили, старший из них все же чуть шевельнулся.

В воде началось какое-то возмущение, миниатюрные буруны стали биться о гранитные стены русла реки. Однако я все еще не чувствовал угрозы и принимал все происходящее за обычную игру великих сил водной стихии. Когда я направил нос лодки на выход из этой уходящей на север долины, словно невидимая волна прошлась вдоль правого борта, и меня чуть было не вышвырнуло из лодки.

И вот, без всякого предупреждения, неожиданно выросли из воды волны, совсем непохожие на что-либо виденное мной ранее (если не считать большие пороги),— река словно вскипела до самого дна. Я облился холодным потом, вообще всегда испытываю страх перед бурлящей водой, и изо всех сил стал править к ближайшему берегу. К несчастью, это был крутой, подмываемый берег, указывающий на ту сторону реки, где проходит быстрое течение. Противоположный берег, наоборот, обычно низкий и окаймлен плавными песчаными бичевниками, потому что там всегда спокойно. Там же, где река течет прямо, крутые — подмываемые и низкие берега могут чередоваться по обе стороны, в зависимости от конфигурации русла.

Облака пыли пришли с берега, и я не смог избежать вихря на самой середине реки. Было такое ощущение, словно в лицо мне пыхнул жаром дракон. Когда я сблизился с берегом, рядом рухнула в реку сосна. Затем другая, а вместе с ними обвалился значительный участок берега. Рев мотора заглушал все остальные звуки, и разрушительные силы, которые вгрызались в берега, работали словно молча. Это лишь усиливало зловещую, разворачивающуюся словно в замедленной съемке картину разгула стихии — именно так представлялось мне происходящее. Тогда я так и не смог понять, что же все-таки делается. Я исходил на лодках тысячи километров вверх и вниз по течению самых необузданных рек в Северной Америке, но никогда не видел ничего подобного. Кроме того, мое изначальное впечатление о Юконе, долго вынашиваемое в мозгу, было как о реке медлительной, такой же «ручной», как Темза.

Затем я увидел, что лес, от поросли внизу до самых макушек гигантских сосен, согнулся в три погибели, и там происходило какое-то дикое движение. Ветер дул со страшной силой, хотя в своем костюме с капюшоном я не чувствовал практически ничего.

Какое-то мгновение я медлил, не принимая решения. Волны на середине реки — ширина ее была метров 500 — 600 в этом месте — выглядели достаточно дружелюбно, к тому же, если бы я стал прижиматься к берегу, в любую минуту моя лодка могла угодить под крону упавшей сосны. О высадке на берег не могло быть и речи. Развернуться, а затем пуститься вниз по течению тоже было нельзя. Лодка вздымалась и падала, словно живое существо, она была словно игрушкой в пасти гигантского мастифа, иногда ее старалось затащить под высокий берег мощное, невидимое мне течение.

Впереди река сужалась, превращаясь в бутылочное горлышко, берега стали круче, и хаотичные волны, которые раньше вздымались только на середине реки, теперь почти перегородили нам путь. Однако между жесткими, как бы стоячими волнами и рушащимися берегами было что-то вроде ямы. Мне удалось заметить мельком, что уровень воды в реке тем выше, чем дальше от берега. Я не раз слышал, что при значительной скорости течения и мощности потока разница может достигать метра и более, но никогда прежде мне не доводилось наблюдать такое явление. Это и в самом деле выглядит устрашающе.

Я налег обеими руками на румпель, и лодка, словно нехотя, отошла от крутого берега и пошла наискось поперек реки. Может быть, дела обстояли лучше на другой стороне? Но для того, чтобы попасть туда, предстояло преодолеть середину реки, где возмущение воды было наибольшим и волны почти смыкались. Не успевала моя лодка перевалить через стену воды, как надо мной уже нависал другой гребень. Достаточно малейшей ошибки, неверного движения румпеля, и мне пришлось бы добавить очередную порцию к тем двадцати-тридцати сантиметрам воды, которые уже плескались вокруг моих ног в лодке. Я утонул бы через пару секунд.

Уголком глаза я заметил: Брин понял, что я нахожусь в критическом положении, и направил свою надувную лодку ко мне, насколько позволяла бурлящая вода. Если моя лодка затонет, подумал я, то Брин будет моим единственным шансом на спасение. «Большие, как дома», — припомнилось мне предупреждение одного приятеля. Я понял, почему воображение подсказало ему именно такое преувеличение. На самом деле волны были не выше полутора метров, однако их конфигурация, неистовство и частота сулили гибель любой местной лодке и ее пассажирам.

Я развернулся на очередном гребне, дал полный газ и направился прямо на середину реки. Помогла ли шальная удача либо меня спасло что-то другое, не знаю, но я не зачерпнул воды. Все это напоминало серфинг; затем лодка резко накренилась — словно боковое течение прошло под ней и ударило в ее небольшой корпус.

Искорки надежды и воодушевления прорвались сквозь пелену страха, который цепко держал в объятиях мое сознание. Впервые после того, как я попал в эту заварушку, я понял, что у меня есть шанс прорваться, и вновь ощутил волнение тех далеких дней на порогах, когда мы запросто справлялись с куда более крупными волнами, находясь в относительной безопасности на непотопляемых надувных лодках.

Было трудно определить, за какое время мне удалось пересечь реку, однако постепенно волны словно присмирели, между ними увеличилось расстояние, и я очутился на спокойной воде, хотя и там бежали мелкие гребешки, словно отголоски крупного волнения на середине реки. Впереди, между волнами и подветренным берегом, я увидел дорожку гладкой воды, примыкающую к прибрежному песку. Брин и Чарли то пропадали, то появлялись среди волн. Они словно оседлали бронко (Бронко — необъезженная лошадь. — Прим. перев.). Оба лишь улыбались при виде моего бегства; оно не прошло незамеченным.

Нас ждало еще много сюрпризов на этой реке, но мы больше не встретили ничего подобного тому, что было с нами в той продуваемой ветром долине. В тот вечер мы остановились в Холи Кроссе, и управляющий гостиницей Лука Дементьев сказал, что нам сильно «повезло». Мы угодили в первый большой «продув» года, когда скорость ветра превышает семьдесят узлов (около 130 километров в час).
— В стародавние времена даже колесные пароходы не высовывались в такие дни, — добавил он.

Мы преодолели самый опасный участок реки в самых что ни на есть тяжелых условиях, а по поводу поведения приречных жителей, не предупредивших нас об опасности, мы были вне себя от возмущения.

Когда же я спросил Луку, как все узнали о том, что мы прошли, и как относятся к этому, он сказал: «Достаточно пары глаз на берегу — и все радиотелефоны вдоль реки начинают звонить. Когда вы миновали ветхие домишки в Раймьюте и вошли в болота у Большого острова Паймьют, распространилось известие о том, что вы пропали». Он сделал паузу, а затем добавил, прищелкнув языком: «Все же мы рады, что в конце концов добрались до охотничьей сторожки. В последнее время вообще дела ваши шли из рук вон плохо».

Северо-западный проход

Июль — август 1981 года

Многие за последние два столетия пытались преодолеть Северо-Западный проход. Погибли сотни людей. Рассказам о несчастье и голоде, каннибализме и смерти, кораблекрушениях, вызванных внезапной посадкой на мель, штормах и неумолимых льдах — несть числа. Подобные истории лишь разжигают любопытство искателя приключений, пока он не пускается в путь вдоль этого одного из самых пустынных побережий. Джон Бакан описывал Северо-Западный проход, как часть «земного шара, где природа не заботится о человеке, так как не устроена по человеческим меркам; это напоминание о ледниковом периоде, когда был разорен мир».

Это выражение, пожалуй, чересчур цветисто, но даже такое академическое издание, как «Энциклопедия Бри-таника» не менее красноречиво:

«Враждебная Арктика превращает Северо-Западный проход в один из суровейших районов земного шара. Он лежит в 500 милях севернее Полярного круга и примерно в 1200 милях от Северного полюса... Толстый паковый лед, перемещающийся со скоростью до десяти миль в сутки, покрывает почти половину его водной поверхности круглый год. Человек замерзает в холодной арктической воде за какие-то две минуты. Сильные северо-западные ветры дуют здесь почти постоянно и порой достигают ураганной силы. Температура воздуха поднимается выше нуля градусов только в июле и августе... Видимость часто сводится к «молоку» из-за метелей и снегопадов... Густой туман обычно накрывает проход в течение всего лета... Там много не нанесенных на карту мелей... Немногое известно о тамошних течениях и приливах... Судовождение затруднено даже с помощью самых современных навигационных средств... Магнитный компас бесполезен, потому что в Северо-Западном проходе находится магнитный полюс... Блеклые, однообразные арктические острова не представляют собой ясных ориентиров. Периодические «затемнения» способны нарушить любое сообщение на периоды от нескольких часов до месяца.

...Мы хитро плели нить нашего курса между бесчисленными каменистыми островками, придерживаясь генерального направления на север. Теперь это было нетрудно, потому что у меня появилось немало возможностей поймать урывками солнце, пробивавшееся сквозь дымку. Отдаленный купол ДРО (Станция дальнего радиолокационного обнаружения.) на мысе Глэдмен под тяжелой крышей почти черного неба явился нам великолепным зрелищем, и мы как-то сразу затосковали по теплу жилища и нормальной постели. Когда мы добрались туда, тамошний босс выставил для нас по кружке горячего кофе и рассказал, что многие партии рыбаков из Йоа-Хейвен вынуждены пережидать ненастье в различных точках побережья. Мы же, если пожелаем, можем оставаться на станции до тех пор, пока не утихнет шторм.
— Так безопаснее,— сказал он.— Эскимосам это хорошо известно.

Бухта обеспечивала укрытие, но если бы мы остались сидеть там, дожидаясь у моря погоды, нам нечего было бы рассчитывать на то, чтобы пробиться дальше до прихода льда.
— Спасибо, но нам придется нажимать.

Эскимосы предупредили нас, что лед почти наверняка уже заблокировал проливы Гумбольдта и Веллингтона на севере. Нам советовали зайти в последнее поселение перед Резольют-Бей — деревушку в устье фьорда Спенс-Бей — и там нанять «лоцмана».

Мы немедленно пустились в путь — при хорошей погоде, без тумана, вдоль береговой черты острова Кинг Вильям, и шли до тех пор, пока на мысе Матесон я не взял пеленг на солнце; оттуда мы направились через пролив Рей. Очень скоро на середине пролива мы потеряли из вида землю, а затем миражи заплясали на горизонте; все же мы поспешили в Спенс-Бей и поздно к вечеру прибыли в уединенный эскимосский поселок.

...Наутро две лодки вышли из Спенс-Бей раньше нас. Мы последовали за ними как конвой. Они тоже были не длинней пяти с половиной метров и имели подвесные моторы. Их экипаж составляли полицейский из Спенс-Бей и местный охотник-эскимос, обладавший несравненными знаниями этого района. Часа через два после выхода, севернее Спенс-Бей, лодки свернули в сторону и подошли к берегу. Мы легли в дрейф.

— Надвигается шторм! — крикнул нам полицейский. — Очень сильный. Наш друг не пойдет дальше и советует вам остановиться здесь или вернуться в Спенс-Бей.

Однако небо было ясным, и с запада поддувал легкий ветерок. Я ответил полицейскому, что мы, пожалуй, пойдем дальше и станем лагерем, если шторм действительно материализуется. Он пожал плечами, махнул нам рукой, и мы отчалили. Через три часа и в самом деле поднялся настоящий ветер. Штормовые облака понеслись по небу, и в западной части горизонта появилась рваная кромка льда, четко вырисовывавшаяся на фоне темного моря.

— Овца! — заорал я Чарли, указывая на казавшееся издалека небольшим животное кремового цвета, бегущее вдоль берега. Когда мы подошли ближе, оказалось, что это белый медведь, патрулировавший свой участок побережья.

Целую сотню миль мы двигались на север, отмечая признаки появления льда: участки густого тумана и усиление ветра до шестидесяти узлов (30 метров в секунду). Берег, вдоль которого мы шли, был совсем ровным; волны разбивались о него со все возрастающей яростью, но нам негде было укрыться. Следующий склад горючего находился на низкой песчаной косе где-то в районе бухты Пейсли. В случае удачи мы могли бы спрятаться от шторма в этой гавани и разбить лагерь до улучшения погоды.

После шестичасового купания в ледяной воде наши глаза горели так, словно их жгли огнем, а пальцы совсем онемели от холода. К тому времени, когда мы достигли устья бухты Пейчлим, условия изменились к худшему. Казалось, вся поверхность бухты колышется от шторма. Нагоняемые ветром буруны ударяли о все ее берега разом. Укрыться было негде. Однако идти дальше тоже было нельзя, так же как и повернуть назад. Поставить лодку бортом к волне хотя бы на мгновение означало немедленно заполнить ее водой. Уголком глаза я взглянул на карту и заметил ручеек, который, петляя, впадал в бухту напротив ее устья. Если бы нам удалось преодолеть три с небольшим километра до этого потокаг мы были бы спасены.

Волнение в этой бухте было помощнее, чем то, которое мы выдержали у Перри-Айленд. Волны здесь наступали сомкнутыми рядами и были намного выше. Не успевал нос лодки взметнуться на двухметровую высоту и перевалить через волну, как тут же врезался в следующую. В лодке давно уже плескалась вода, и многие предметы плавали у наших ног. Гребни волн накрывали нос лодки и заливали корму. Видимость равнялась почти нулю: стоило нам открыть глаза после очередного ледяного душа, как новые каскады воды обрушивались на наши головы. Вода, попавшая внутрь наших костюмов, была намного холоднее, чем раньше, когда мы плыли южнее. Каким-то чудом вельбот все же проделал это кажущееся бесконечным плавание. Никогда раньше три километра не были для нас такими долгими.

Небольшой разрыв в полосе прибоя, словно молотом ударявшего в пляж, указал нам устье ручья. Мы направили лодку туда, радуясь сразу же наступившему затишью и хорошей глубине, потому что больше всего мы боялись отмелей. Еще через три километра мы привязали лодку к груде плавника на берегу и выбрались сами, чтобы поставить вымокшую палатку... Ветер вырывал колышки, но мы, используя наши заполненные канистры как грузы, все же покончили с этим делом, сварили кофе, поели шоколада, сняли свои скользкие костюмы и завалились спать.

На следующий день ветра уже не было, и поверхность бухты стелилась гладко, как молоко. Не верилось, что она могла в буквальном смысле этого слова кипеть каких-то шесть часов назад. Вскоре мы отыскали бочки с горючим, которые были спрятаны на косе неподалеку, и продолжили путь на север. Примерно с час мы наслаждались теплом бледного солнца, затем вокруг лодки сомкнулся густой желтый туман, и мы стали проталкиваться между обломками плавающего льда и береговой чертой, прежде чем решили переждать до тех пор, пока не станет хоть что-нибудь видно.

Когда туман рассеялся, мы проложили путь вдоль отвесного берега с ярко выраженными горами и бухтами. Время от времени одинокие айсберги, севшие на мель до наступления последнего шторма, проплывали мимо нас; они не представляли угрозы; к вечеру мы достигли высоких утесов острова Лаймстоун, изгаженного от основания до вершины птичьим пометом. Впереди лежал пролив Барроу, а на его дальнем берегу — Резольют, единственное поселение на острове Корнуоллис, где находилась Джинни. Однако для того, чтобы пересечь пролив, предстояло пройти 65 километров, а паковый лед лежал у нас на пути от одного края горизонта до другого.

Нам приходилось расталкивать льдины веслами и ногами, и иногда маршрут, который выглядел вполне прилично с воздуха, завершался для нас тупиком. В конце концов мы вышли победителями и успели достичь устья Резольют-Бей за два часа до того, как потоки тумана потекли через утесы острова Корнуоллис и словно одеялом накрыли ледяные поля.

Через несколько часов после нашего прибытия перемена ветра вернула паковый лед обратно в бухту, и он чуть было не раздавил наш вельбот. Это помешало нам выйти в Алерт. Мы ждали четверо суток, пока держался туман и шел мокрый снег.

Единственное, с чем я действительно не мог примириться, так это с бездействием, поэтому я отдал предпочтение пусть иллюзорному, но самому легкому выбору — гонке вокруг острова Девон длиной в тысячу километров, как только лед позволит нашему вельботу выскользнуть из залива.

Нам предстояло преодолеть полторы тысячи километров за шесть суток, и у нас не осталось больше времени, хотя паковый лед, казалось, уже окружил нас, и самые противоречивые советы сыпались на нас со всех сторон. Решать было мне, а бедняге Чарли оставалось только переживать последствия, в случае если мои действия навлекут беду на наши головы. До сих пор во время путешествия мы страдали от сырости, холода, унылой обстановки, часто — от недосыпания. Будет еще холоднее, и все наше предприятие представлялось теперь карточной игрой. Наступило тяжелое время для всех нас.

Рано утром 25 августа лед вытеснило из гавани, и он задержался в трех-четырех километрах от побережья. Прежде чем южный ветер снова расшевелил его и загнал обратно, нужно было плыть дальше. Мы молча спустились к гавани, одетые в свои «лодочные» костюмы, и пустились на восток.

Известный американский геолог, основатель Арктического института Северной Америки, наблюдал за нашим отплытием. Он писал Эндрю Крофту: «Когда мы были в Резольют, группа Файнеса пошла. Они двинулись в зубы снежному шторму, когда лед в гавани заметно отступил, но я уверяю тебя — никто из нас не хотел бы оказаться на их месте, то есть сидеть в открытой лодке без элементарной защиты от непогоды».
 
Весь день туман держался у стены утесов или поблизости. У отвесных скал Эскарпа Хотхама мы оторвались от острова Корнуоллис и пересекли штормовые воды пролива Веллингтон.

Мы вздохнули с облегчением, когда вышли наконец к земле и попали под укрытие скалистого острова Девон, а затем зарулили в заливчик под названием Эребус-Бей.

«Эребус» и «Террор» — так назывались прочные суда сэра Франклина, шестидесятилетнего лидера экспедиции 1845 года, которая в составе 129 человек отправилась на розыски Северо-Западного прохода. За несколько дней до начала экспедиции жена Франклина, увидев, что он задремал в кресле, укрыла ему ноги флагом, который она вышивала для экспедиции. Он проснулся и испуганно воскликнул:
— Флагом накрывают только усопших!

Оба судна и все люди с них исчезли, и, несмотря на сорок поисковых экспедиций, многие из которых сами по себе явились деяниями героическими, проявлением мужества и терпения, в течение последующих десяти лет не было обнаружено в живых ни единого человека.

Я почувствовал искреннее сострадание к ужасной судьбе Франклина и его людей, которые погибли медленной смертью на этой враждебной человеку земле.

На восточном берегу острова Бичин-ринг мы стали на якорь и выбрались на берег, где из гравия на пляже торчал древний корабельный бушприт. Чуть выше приливной отметки виднелись останки фундамента древней хижины, а вокруг были разбросаны обломки деревянных бочек и ржавые железные обручи. За бушпритом лежали могильные камни. Часть людей Франклина умерла здесь скорее всего от цинги, однако большинство продолжили свой путь на юг, чтобы погибнуть там.

Чарли вырезал свое имя на плитке сланца и оставил его на пляже. Примерно с час просидели мы на берегу, разглядывая эти обломки отчаяния. Затем шли 250 километров до Крокер-Бей. По пути пересекали устья многих заливов и, поглядывая на север, видели вершины высоких ледников на восточной половине острова Девон, которые посылали оттуда свои щупальца в прибрежные долины и сползали в морские фьорды уже как айсберги.

Когда вечер сомкнулся над нами, мы двинулись под холодное, темное плечо огромных утесов по чернильно-черному морю. Мы видели много тюленей, китов и морской птицы, все чаще нам встречались огромные айсберги. Когда ночь свалилась на нас с высот закованных в ледяной панцирь утесов в Крокер-Бей, разразился шторм, прилетевший с севера из пролива Ланкастер и захватил нас в 16 километрах от укрытия. Винты перемалывали невидимые льдины, их шум напоминал неровно бьющееся сердце. Окажись мы без движения, зажатые айсбергами, и нам бы не поздоровилось.

— Чудовище по левому борту! — крикнул мне в ухо Чарли. Я стал всматриваться в темноту, в ту сторону, куда он показал, и увидел увенчанный пенным гребнем силуэт гигантской волны, которая ударила в соседнее ледяное поле. Стена брызг взметнулась над нами. Весь мир вокруг словно зашелся в бешеной пляске, а я изо всех сил напрягал зрение, всматриваясь в скалистые высоты, чтобы определить место расположения входа в бухту Дандаст-Харбор — некогда там находился склад Компании Гудзонова залива, брошенный на произвол судьбы. Я обнаружил вход, однако айсберги, большие и малые, сидели на мели и раскачивались на высокой зыби, и только благодаря счастливейшему стечению обстоятельств мы сумели пробиться туда без особых приключений и попали в мелкую гавань к трем соблазнительного вида хижинам у кромки низкого галечникового берега.

Одна хижина почти не протекала, и вскоре Чарли развел огонь под нашим котелком. С час мы пролежали без движения, болтая о давних армейских буднях в Аравии, и отблески свечи плясали на наших подвешенных для просушки костюмах.

Восточнее Дандаса миллионы бесцветных ледяных обломков плавали у самой береговой черты, напоминая погибшую лягушачью икру. Вокруг нас волны разбивались о стены оказавшихся на плаву ледяных гигантов. Брызги летели по воздуху горизонтально. Шторм бушевал вдоль южного побережья острова Девон весь день, а Джинни сообщала из Резольют, что у них идет снег и море покрылось сплошным льдом. До конца месяца оставалось четверо суток, и я решил не ждать улучшения погоды.

Через час после выхода в море мы обогнули гигантские скалы мыса Уор-рендер. Волны колотились о берег, у его кромки кипели буруны. Курс, проложенный параллельно утесам в 400 метрах от них, казался нам самым безопасным. Несколько раз лодка содрогалась, когда невидимые льдины ударяли в корпус или попадали под винты. Затем мы потеряли шпонку: Чарли убавил обороты бесполезного теперь мотора левого борта, и мы поползли вполсилы, постепенно дрейфуя в сторону береговых утесов.

...Вдруг Чарли вцепился мне в плечо и показал прямо вперед. Один из севших на мель небольших айсбергов, в той самой точке, которую мы наметили для высадки, оказался... полярным медведем. По-видимому, медведь знал, что белуха (его излюбленное лакомство) пожелает рано или поздно насладиться покоем на отмели неподалеку от пляжа. Беспокоить охотящегося голодного зверя — не слишком безопасное занятие, но у нас не было выбора. Сплошная стена утесов простиралась километров на тридцать пять на восток, если судить по карте.
 
Чарли направил лодку как можно ближе к берегу, и я перелез через борт. Один из сапог моего костюма наполнился водой до самого бедра: я умудрился разорвать его. С носовым фалинем (Фалинь — конец, закрепленный на носу и корме шлюпки для швартовки и других операций. — Прим.пер.) в руке я заковылял по скользким камням, пока Чарли вынимал из чехла винтовку. Медведь, никогда не встречавшийся с блестящим, белым 5,5-метровым вельботом, медленно отступил и скрылся среди валунов, которыми был завален пляж.

С полчаса я изо всех сил сдерживал лодку, покуда Чарли работал онемевшими руками, чтобы заменить шпонку и оба винта: мы обнаружили, что они сильно погнулись и на одном исчезла лопасть. Одним глазом я старался следить за зверем. Когда мы покидали пляж, он проплыл мимо нас — на поверхности торчали только нос и глаза. Испугавшись нас, он нырнул. На какое-то мгновение высоко к небу приподнялся его белый зад, и больше мы его не видели.

...Последние три дня августа прошли как один день и были заполнены мельканием черных утесов, замерзающих на лету брызг и прежде всего — все увеличивающимся количеством льда. У входа в Адские ворота (Хелл-Гейт) — начало запасного маршрута от пролива Джонс — под утесом, носящим название мыс Турнбек («малодушный человек»), я решил, что такая погода — это уж слишком, при том, что местные течения предательски опасны. Мы повернули на запад ближе к острову Девил, а затем пошли на север в пролив Кардиган. И снова беспокойные часы среди подстриженных ветром волн, но, пройдя этот пролив, мы завершили обходной маневр. В Норвежском заливе (Норуиджен-Бей) мы снова, так сказать, вошли в меридиан, на котором находится Резольют-Бей, только севернее. Получилось, что игра все же стоила свеч, но нам оставалось всего двое суток на последние 550 километров.

В тот вечер поверхность моря впервые начала замерзать, твердея беззвучно и быстро. Нам следовало поторопиться. Тридцатикилометровый рывок в бухту, ведущую внутрь острова Элсмир, к югу от мыса Грейт-Беар, — и мы снова уткнулись в паковый лед. И в который раз преодолевали проливы и разводья. Тщетно — паковый лед стал плотнее со стороны моря и непроходимым в бухтах.

Не оставалось делать ничего другого, как отступить. Молодой лед, словно маслянистые пятна, покрыл море. Мы вышли на берег в безымянной бухте и в тот вечер мало разговаривали.

Я связался с Джинни. Она сообщила о стокилометровом поясе льда в Норвежском заливе; он простирался на запад до острова Аксель-Хейберг. Наш самолет еще не прибыл, и поэтому некому было помочь нам пробиться сквозь ледовый барьер. Однако через час Джинни снова вышла в эфир с грандиозной новостью. Расе Бомбери, один из лучших арктических летчиков и одновременно вождь индейцев племени мохаувков, объявился в Резольют вместе со своим «Оттером». Он согласился посвятить нам два летных часа на следующий день.

Туман растаял. Температура воздуха упала. В ту ночь я почти не спал. Всего 500 с небольшим километров оставалось до Танкуори-фьорда, но нам могло не хватить одних суток; если этот ледовый пояс задержит нас, мы окажемся взаперти.

На рассвете мы были уже на ногах и, стуча зубами от холода, приготовили вельбот к плаванию. В середине дня Расе сделал круг над нами, и мы направились к ледовому поясу. Молодой лед стал толще и покрыл все открытые полыньи в паковом льду. Ледовая корка росла, как на дрожжах. Местами вельбот уже не мог пробиться вперед и увязал во льду, как шмель в паутине.

В середине бухты поднялся легкий ветер, и в ледяном покрове появились каналы. Это помогло нам. Расе ходил широкими кругами к северо-востоку от нас над полуостровом Бьорн и к северо-западу, ближе к снежным вершинам острова Аксель-Хейберг.

С воздуха наш маршрут, наверное, был похож на спагетти. Через три часа Расе покачал нам крыльями и исчез. Мы вышли из сомкнутого пака, а остальное могли проделать сами.

Километра через два-три после того, как мы вышли из пака, заклинило рулевой привод. Чарли осмотрел его, выкурил две сигареты, размышляя над устройством этого механизма, а затем каким-то образом все выправил. В последующие двое суток нам пришлось спать всего пять часов. Мы продвигались на север по узким каналам. Затем сделали сто шестьдесят километров по извилистому каньону пролива Эврика до самой Эврики — уединенной канадской правительственной метеостанции. Сильный ветер удерживал молодой лед в заливе и во фьорде всю ночь 30 августа, и на следующий день мы начали последний переход на север вверх по Грили-фьорду — 250 километров до фьорда Танкуэри — этого тупика, расположенного глубоко в покрытых ледниками горах.

Ряды увенчанных снегами вершин составляли линию горизонта, и мы заползали все глубже в сумеречный мир одиночества и тишины. Волки разглядывали нас с затененных, сглаженных ледником берегов, все было неподвижно, только наш вельбот резал своей кильватерной струей зеркальные отражения мрачноватых берегов.

За двенадцать минут до наступления полуночи мы уткнулись носом в тупик. Морское путешествие было завершено. За одну неделю проливы, оставшиеся позади, покрылись сплошным льдом.

Круг замкнулся

Апрель — август 1982 года

После нашего прибытия на полюс «Дейли мейл» писала: «Они прибыли туда в годовщину, с точностью почти до суток, трагической смерти Роберта Фэлкона Скотта в Антарктике в 1912 году. Вселяет удовлетворение тот факт, что англичане побили норвежцев на северном конце земного шара, ведь норвежец Руал Амундсен победил капитана Скотта в борьбе за Южный полюс».

Конечно, когда сами же объявившие себя нашими соперниками норвежцы прибудут на Северный полюс, то, в отличие, от Скотта и его спутников, они смогут водрузить свой флаг на девственном льду, потому что уже через сутки после нашего триумфа наш флаг и то место, где он установлен, будут отнесены течением к югу.

Когда взломается лед, мы не сможем продолжать путь и должны будем найти прочное поле для дрейфа, что едва ли возможно до середины мая. Это давало нам четыре недели для того, чтобы проделать извилистый путь до самой кромки льдов и возможность найти безопасное пристанище на «Бенджи Би». Через три недели наше судно должно было выйти в Северное море и идти к Шпицбергену.

Мы упаковали вещи и выступили вечером, потому что я решил идти теперь по ночам и отсыпаться днем. При таком расписании солнце будет у нас за спиной, таким образом, я сам и мой «скиду» будем отбрасывать тень вперед, что позволит мне воспользоваться теневым циферблатом и длительное время не прибегать к компасу. К тому же солнце не будет слепить нас, и мы получим более широкое поле обзора.

Наше новое расписание было воспринято отнюдь не с восторгом остальными членами нашей команды, потому что это сильно сокращало их дневную квоту сна. Итак, мы двигались теперь с двух часов дня до двух часов ночи, а в эфир выходили в пять утра. Мне нужно было пройти по прочному льду к тому месту, где «Бенджи Би» смог бы подобрать нас. Но куда же мне целиться в этом году при такой теплой погоде? Какой путь окажется самым безопасным?

Я возлагал большие надежды на «Бенджи Би», но сознавал, что судно не сможет войти в паковый лед, доступный для ледоколов. Оно могло достичь нас только благодаря искусству капитана и духу товарищества всего экипажа при условии взаимодействия с Карлом — нашим пилотом и только в светлое время года, в летних условиях. Таковые сохраняются в Арктике всего пять-шесть недель в году с последних чисел июля до последних чисел сентября, поэтому нам нужно было не позднее этого срока достичь 81-й широты, предпочтительно восточнее Гринвичского меридиана, в противном случае все попытки «Бенджи Би» не принесут успеха. Задержка в Арктике может иметь тяжелые последствия для самого судна.
 
Если не считать Папанина и его команду, единственными людьми, которым довелось путешествовать на юг с Северного полюса по эту сторону земного шара, были четверо членов экспедиции Уолли Херберта в 1968 году. На сорока собаках Херберт и его спутники покинули полюс 7 апреля, однако к концу мая оказались отрезанными от своей цели — берега Сваль-барда, после того, как взломался лед. Все же двоим членам экспедиции удалось выкарабкаться на крошечный островок, расположенный примерно в двадцати милях от Свальбарда, и добыть несколько кусочков гранита как символ достижения успеха. Поверхность океана все быстрее превращалась в кашу мелкобитого льда; экспедиция сдрейфовала на запад к месту встречи с кораблем ВМФ «Эндью-ранс» — судном ледовой разведки, вертолеты которого сумели подобрать людей и собак и доставить их на борт.

Наши «скиду» не могли работать в «каше» при обилии открытой воды, потому что в отличие от собак не могли плавать. «Бенджи Би» не мог проникнуть в паковый лед так же глубоко, как «Эндьюранс», который был намного крупнее. И у «Бенджи Би» не было вертолетов. Таким образом, было бы глупо пытаться следовать маршрутом Уолли, даже если предположить, что взламывание льда в 1982 году произойдет в последних числах мая, как это было в 1969 году.

Я решил придерживаться в выборе маршрута «золотой середины». Продвигаться на юг своим ходом примерно со скоростью Уолли Херберта, покуда температура оставалась достаточно низкой, а пак — относительно стабильным. Однако, когда местные условия ухудшатся настолько, что взламывание льда станет неминуемо, тогда я найду поле, такое же прочное, как у Папанина, на котором мы и будем дрейфовать на юг в ожидании прибытия в наивыгоднейшую точку для снятия, где-то неподалеку от Гринвичского меридиана, западнее или восточнее. Таким способом мы доберемся до «Бенджи Би» в крайней точке дальности действия судна во льдах до наступления полярной ночи и формирования молодого льда, который вытеснит судно из Арктики. Еще никому не удавалось пересечь Ледовитый океан за одно лето, но, если бы в нашем распоряжении оказалось чуть больше времени при условиях сохранения прочности льда и удачном маневрировании судна, мы, пожалуй, смогли бы добиться этого.

Температура воздуха держалась ночью в пределах минус 20 и повышалась днем. Лицевые маски стали не нужны. По всем правилам, я мог рассчитывать еще недели на четыре до взламывания льдов, если бы погода оставалась нормальной. Однако этот год по части капризов климата оказался из ряда вон выходящим, и с каждым днем я становился все осторожней по мере того, как погода становилась мягче. Впервые почувствовал, что теперь не будет большой беды, если кто-нибудь из нас провалится сквозь лед во время пешей разведки. Выкарабкаться можно всегда, а вот риска обморожения уже не было.

Открытая вода, огромные лужи и полыньи встречались теперь на каждом километре пути, признаков формирования молодого льда совсем не наблюдалось. Часто я уходил с ледорубом вперед, чтобы отыскать дорогу в лабиринте каналов. Чарли же располагался где-то посредине, между нартами и мной, чтобы видеть все. Когда он замечал, что какая-то трещина проявляет признаки активности, он кричал и подавал мне сигналы, и я кидался назад, поэтому мы ни разу не были отрезаны друг от друга. Конечно, некому было вести пристальное наблюдение за поведением разводьев между Чарли и нартами, и в этом заключался риск, которого мы не могли избежать. За последние дни мы совершили немало акробатических прыжков, и нередко наша жизнь висела на волоске; купались наши нарты, дважды собирались тонуть и «скиду». Однако нам с Чарли удавалось спасти их.

Еще через одиннадцать километров вода отрезала нас от всего на свете, полностью окружив, поэтому мы разбили лагерь. Ветер все еще не стих, он продолжал дуть со скоростью тридцать узлов при устойчивой температуре воздуха минус 13 градусов. Обломки льда, плававшие в водоемах и в длинных протоках, все, казалось, направлялись на восток.

В палатке я сказал Чарли, что пора поискать подходящее поле для дрейфа на юг.
Конечно, одно дело решать — дрейфовать или нет, и другое — отыскать подходящее ледяное поле. С неделю я отклонялся на 15-30 градусов на восток от меридиана всякий раз, когда это позволяла поверхность льда.

В ту ночь мы преодолели всего восемь километров и добрались до поля среднего размера из годовалого льда. Это была первая надежная взлетно-посадочная полоса, которую я увидел за последние сто километров. Однако это поле было недостаточно старым для того, чтобы послужить нам плавучим домом. Уже днем Чарли однажды проснулся и почувствовал, как поле содрогается, столкнувшись с каким-то препятствием.

Широкая полынья задержала нас на несколько часов на дальнем конце этого поля на следующую ночь, однако нам удалось форсировать ее по «каше», и, к моему восторгу, мы вышли на довольно большое поле возрастом два-три года, испещренное желтоватыми округлыми буграми.

Я прошелся к его краю в самой узкой части и вскарабкался на ледяную глыбу высотой метров шесть, что дало мне возможность разглядеть ледовую обстановку к югу. Лед выглядел таким же: повсюду лужи, полыньи, «болота». Темные пятна на брюхе облаков указывали на то, что под ними обширные озера; они-то и отражались в небе.
 
Было очевидно, что, несмотря на довольно низкую температуру, продолжает происходить раннее взламывание льда. Все это случилось благодаря ненормально теплой зиме 1981 года.

Через шесть суток после прибытия мы все еще оставались на ледовом поле. Мне удалось пересечь поле и выйти на его дальнюю кромку, однако поверхность льда была по-прежнему клейкой. При более низкой температуре такой лед затвердел бы за полсуток. По мере того, как проходили дни, я стал постепенно свыкаться с мыслью о том, что Провидению угодно привести нас в неподвижное состояние, и нам оставалось только устроиться как можно лучше.

На ледяном острове или на этом поле мы должны положиться на дрейф, пока судно не пробьется к нам, или настолько близко, что мы сократим это расстояние. Вероятно, это случится в июле — августе.

По моему первоначальному плану «сокращение расстояния» заключалось в том, чтобы идти по «мягкому» льду, когда «скиду» окажутся такими же бесполезными, как и наши собственные ноги или даже лодка, идти на водоступах с буксировкой легких ручных санок. Водоступы, с помощью которых мы собирались завершить путешествие, не внушали мне, по правде говоря, особого доверия, однако нам не оставалось ничего другого, потому что нормальные люди вообще не ходят по такому льду. Поэтому я в радиограмме попросил Джинни обеспечить нас парой легких байдарок.

Антон и капитан «Бенджи Би» Лес Дэвис знали, что мы были уже недалеко от пограничной ледовой зоны, то есть района исчезновения льда в проливе Фрам. Миллионы квадратных километров Ледовитого океана покрыты паковым льдом, и одна треть этой массы ежегодно проталкивается через пролив, который служит как бы гигантской дренажной воронкой. Очень скоро и наше поле войдет в это бутылочное горлышко, где поверхностные течения усиливаются почти на сто процентов и несут изломанный лед на юг со скоростью до тридцати километров в сутки. Прекрасно сознавая грозящую нам опасность, на «Бенджи Би» решили, при полном одобрении экипажа, попытать счастья. 28 июня «Бенджи Би» достиг внешней кромки пакового льда и оказался в 150 километрах от нас.

К 20 июля на нашем поле стало неспокойно. Едва ли проходил день без того, чтобы нас не посещал медведь, а то и пара. Мы стояли у палаток с оружием в руках, надеясь, что посетители не голодны. Звери приходили к нам со стороны единственного «сухого» края, но по мере того, как он сужался, они стали переплывать озерцо талой воды, которое теперь окружало нас. Кстати сказать, несмотря на массивное туловище, медведи плавают бесшумно.

Вой ветра и шум прибоя теперь дополнялись журчанием вод, стекавших из одного водоема в другой, а затем в море. В воде, окружавшей нас со всех сторон, болтались небольшие льдины, а горбатые киты, поднимавшиеся на поверхность с громким шумом, плавали там взад и вперед, совсем как дельфины, отличаясь от них лишь огромными, как у Моби Дика, хвостами. Иногда они фыркали как лошади, и к вечеру эта неземная музыка разносилась над покрытыми туманом ледяными полями. Порой нам слышался жуткий вой оборотней и странное, меланхолическое погребальное пение, словно вобравшее в себя выражающее все печали нашего бренного существования.

Теперь мы были отделены от других ледяных полей, если только не задувал сильный ветер, который подгонял нас к соседям, что причиняло нашему полю солидные повреждения по краям. Я часто просыпался и внимательно прислушивался — нет ли поблизости медведя, не разрушается ли наше поле? В ответ, как правило, до меня доносился грохот многотонной массы льда, откалывающегося от кромки нашего поля, и эти звуки разносились над океаном эхом, а волны ударялись о дальние края полыньи.

По мере того, как мы приближались к Мальстрему в проливе Фрам, наше поле стало вращаться, двигаясь по спирали, как пена, которую втягивает в воронку. Солнце заметно снизилось над горизонтом, а по ночам поверхность водоемов стала замерзать.

В девять часов утра 3 августа я вышел на связь с Джинни. В ее голосе звучали усталость и волнение.
— Мы в семнадцати милях южнее вас и прочно застряли.

Нам пора было отправляться в путь на байдарках, и как можно скорее. Мы оба надеялись, что «Бенджи Би» все же проломит дорогу к нам. Ведь для нас даже полмили путешествия могли оказаться роковыми, потому что все вокруг находилось в движении. Огромные плавучие глыбы льда сталкивались друг с другом в каналах, и «каша» покрывала большие пространства открытой воды.

В полдень я взял высоту солнца и сообщил Антону координаты: 80 градусов 43 минуты 8 секунд северной широты, 01 градус 00 минут западной долготы. Судно находилось к юго-востоку от нас. Для того чтобы добраться до него, нам предстояло двигаться по подтаявшему, плавающему паковому льду примерно двенадцать морских миль (более двадцати двух километров) и по дороге пересечь Гринвичский меридиан. В два часа дня на девяносто девятые сутки дрейфа мы загрузили 140 килограммов снаряжения, рационов и записей гляциологических наблюдений в байдарки и отчалили от нашего загаженного лагеря.

У меня был компасный пеленг на судно на время нашего отплытия; однако чем больше времени уйдет у нас на то, чтобы отыскать судно, тем сильнее изменится пеленг. Ветер устойчиво держался скорости в двенадцать узлов, и мы переправились через первую встретившуюся нам полынью, взъерошенную волнами.

Деревянные лыжи, предназначенные для волочения тяжело нагруженных байдарок, сломались уже через час, и мы тащили байдарки просто на себе по неровному льду и молили Бога только о том, чтобы они выдержали. Всякий раз, когда мы подходили к очередной полынье, озерцу или иному водоему, спускали лодки на воду с большими предосторожностями.

Однажды большое болото из «каши» и плавающего льда преградило нам путь. Мы застряли на месте и за час продвинулись всего на 400 метров. Обычно в таких обстоятельствах я взбирался на гребень сжатия, осматривался, а затем мы совершали долгие замысловатые обходные маневры. Озерца же талой воды около метра глубиной не представляли для нас проблем. Мы преодолевали их вброд, налегая на буксировочные концы. Однажды, оказавшись между вращающимися ледяными островками на широком озере, я оглянулся, желая убедиться, что Чарли следует за мной — и как раз вовремя, чтобы увидеть, как две столкнувшиеся глыбы льда подняли большую волну у меня за спиной. К счастью, Чарли еще не успел двинуться по этому подвижному коридору и таким образом избежал участи быть раздавленным льдинами.

Наши насквозь промокшие ноги занемели, но в семь часов вечера, забравшись на невысокий торос, чтобы разведать, что делается впереди, я увидел над изломанной линией горизонта две мачты, лежавшие как раз на линии моего азимута. Я моргнул глазом — мачты исчезли, но тут же появились снова. Это был «Бенджи Би».

Я не в силах описать радость, охватившую меня в то мгновение. Слезы навернулись мне на глаза, и я во все горло сообщил эту новость Чарли. Тот находился за пределами слышимости, однако я махал руками, как сумасшедший, и он, наверное, все же понял меня. Мне кажется, что это был момент наивысшего счастья и удовлетворения в моей жизни, единственный в своем роде.

Еще часа три мы, обливаясь потом, волочили байдарки и налегали на весла. Иногда, на короткое время, теряли судно из вида, но всякий раз, когда оно снова появлялось в поле нашего зрения, то становилось чуточку больше.

В 00.14 4 августа в координатах 80 градусов 31 минута северной широты и 00 градусов 59 минут западной долготы мы поднялись на борт. Круг замкнулся.

...Чем же заняться теперь? Думаю вступить в армию писателей-романистов. Занимаясь беллетристикой, человек тратит не менее десяти лет на то, чтобы создать настоящую книгу. Однако я постараюсь держать себя в хорошей спортивной форме, потому что однажды у моей жены Джинни может возникнуть новая идея.

Ранульф Файнес | Фото Брина Кэмпбелла и Симона Граймса | Перевел с английского В.Кондраков

Рубрика: Via est vita
Просмотров: 4959